Day of Revelations.

Мы находились в кабинете профессора Люпина на уроке защиты от темных искусств. Воздух в классе казался наэлектризованным, а внимание всех учеников было приковано к большому старинному шкафу, стоявшему в углу. Шкаф вечно шатался из стороны в сторону, поскрипывая петлями и сотрясаясь, будто бы внутри него кто-то отчаянно пытался выбраться на волю. Профессор Люпин, выглядевший сегодня как-то особенно сосредоточенно, обвел взглядом притихший класс и, указав рукой на дергающуюся мебель, спросил. — Заинтригованы? Кто-нибудь сможет высказать догадку о том, кто же там внутри? Вдруг где-то из глубины класса послышалось уверенное. — Это боггарт, сэр. — Верно, — кивнул Люпин. — А кто мне скажет, как боггарт выглядит? В этот момент произошло нечто странное, как будто бы из ниоткуда, словно материализовавшись из пустого воздуха, рядом с нами оказалась Гермиона. Рон, стоявший рядом, невольно дернулся от неожиданности и прошептал, глядя на подругу с нескрываемым удивлением. — Вы видели, как она пришла? Гермиона, казалось, даже не заметила его вопроса, полностью сосредоточенная на уроке. Она быстро выпалила: — Никто не знает, боггарты меняют свой облик. Они превращаются в то, чего человек боится больше всего. — Поэтому они такие страшные, — добавил профессор Люпин с легкой грустью в голосе. — Да-да. — К счастью, есть заклинание, которое помогает победить боггарта, — продолжил профессор Люпин, не сводя глаз с дверцы, которая с новой силой затряслась, готовая вот-вот сорваться с петель. — Запоминайте: пока что без палочек, произносим все вместе: «Ридикулус!» Весь кабинет отозвался нестройным, неуверенным хором: — Ридикулус! Профессор Люпин мягко улыбнулся, поправляя поношенный пиджак: — Всё хорошо, но попробуйте немного громче и четче. Вот так: «Ридикулус!» Кабинет снова наполнился голосами — на этот раз громче и гораздо отчетливее: — РИДИКУЛУС! — Очень хорошо, — кивнул профессор. — Но помните, одного заклинания недостаточно. Лучшее орудие против боггарта — это смех. Надо заставить его принять вид чего-то, что вызывает у вас приступ веселья. Например…Невилл, подойди, пожалуйста, ко мне. Невилл, который до этого с опаской смотрел на шкаф, удивленно оглянулся на одноклассников как будто думал что есть еще какой-то Невилл, поняв что просят выйти именно его он нерешительно вышел вперед, спотыкаясь на ровном месте, и остановился рядом с Люпином. — Ну, Невилл, — тихо спросил профессор, наклонившись к нему. — Чего ты боишься больше всего на свете? Невилл замялся, его лицо залила густая краска. Он опустил глаза в пол, нервно теребя край мантии, и пробормотал едва слышно. — Профессора Снейпа. По классу прокатилась волна хохота, хотя многие, в том числе Гарри и Рон, нервно переглянулись — идея встретиться лицом к лицу с зельеваром была не из приятных. Люпин, ничуть не смутившись, задумчиво приложил руку к подбородку. — Профессора Снейпа… — повторил он, кивнув своим мыслям. — Да, Невилл, боюсь, не ты один...Ты ведь живёшь с бабушкой, — продолжил профессор Люпин, глядя на Невилла. Невилл заметно напрягся, его пальцы нервно сжали края мантии. Он покачал головой и пробормотал, глядя в пол: — Ну…да, но я не хочу, чтобы боггарт становился ей. Люпин мягко улыбнулся, заметив искреннее беспокойство в глазах мальчика. — Нет, он ей не станет. Ты должен представить только её одежду, ясно? И ничего больше. Невилл на секунду задумался, его губы дрогнули, он снова посмотрел на преподавателя. — Ну…у неё красная сумочка… — Не надо вслух, — быстро перебил его профессор, приложив палец к губам. — Просто представь, и всё. Когда я открою шкаф, ты сделаешь вот что. Люпин наклонился к самому уху Невилла и прошептал так, чтобы мы могли расслышать только обрывки его слов: — Представь профессора Снейпа в бабушкиной одежде. Справишься? Невилл судорожно сглотнул, но кивнул, его лицо стало сосредоточенным. Профессор Люпин отошел на несколько шагов и начал доставать свою палочку. — Приготовься, — скомандовал он, становясь между Невиллом и шкафом. — Раз…два…три! Шкаф с грохотом распахнулся. Из глубины, окутанной тенью, медленно и угрожающе вышла высокая, мрачная фигура. Профессор Снейп — точь-в-точь как настоящий, с холодным взглядом и развевающимися полами мантии — начал потихоньку выходить из шкафа, направляясь прямо к Невиллу. Невилл задрожал, его палочка дернулась в руке. — Ридикулус! — выкрикнул он что есть мочи. В ту же секунду раздался странный хлопок, и боггарт, принявший обличие Снейпа, вдруг оказался облачен в бабушкино длинное платье, поверх которого красовалась та самая красная сумочка, а на голове водрузилась высокая шляпа. В классе воцарилась немая сцена, а мгновение спустя все вокруг взорвались таким громким, нестройным смехом, что даже сам боггарт, казалось, растерялся от такой перемены. Люпин, наблюдая за этим с явным удовольствием, просиял. — Отлично, Невилл! Превосходно! Невероятно! Встань обратно к ребятам. Невилл, выглядя так, будто с его плеч свалилась гора весом в тонну, поспешил вернуться в строй. Люпин перевел взгляд на нас, и его лицо стало серьёзным. — А теперь, — сказал он, обращаясь уже ко всем нам, — встаньте все в линию. Все ужасно толкались, пытаясь встать в линию. Следующим был Рон. Не успел он сделать и шага вперед, как боггарт, который мгновение назад был профессором Снейпом в нелепом бабушкином наряде, вдруг дернулся и сменил облик. Через секунду перед Роном уже возвышался огромный, мохнатый, отвратительный паук. Рон побледнел, его руки затряслись, но он, собрав всю волю в кулак, выкрикнул. — Ридикулус! Раздался характерный хлопок, и у паука вдруг начали разъезжаться лапы — на каждой из них появились огромные, несуразные ролики. Он забарахтался, пытаясь удержать равновесие на гладком полу, и класс вновь залился хохотом. Настала моя очередь. Я вышла вперед, сердце бешено колотилось где-то в горле. В голове пульсировала единственная мысль. «Что это будет? Что я увижу?». Боггарт замер. Его облик снова поплыл, очертания стали расплывчатыми, как в дурном сне. И вдруг пространство вокруг меня изменилось. Я почувствовала, как стены сжимаются. Перед глазами возник пыльный, темный чулан под лестницей — то самое место, где мы с Гарри провели большую часть своего детства. Паутина в углах, запах сырости, темнота и этот гнетущий страх того, что из этого узкого пространства уже не выбраться. Я застыла, не в силах пошевелиться. Я не осознавала, что именно это — мой самый глубокий, самый липкий страх: страх снова стать той маленькой, забитой девочкой, которой некуда идти. Я стояла как парализованная, глядя на закрытую дверь чулана, и воздух вокруг меня будто стал тяжелым. Дверь начала медленно открываться, и я уже почувствовала, как внутри меня поднимается ледяной ужас...но в этот момент я вспомнила слова Люпина. Я изо всех сил сжала палочку и, глядя прямо в эту темную щель, выкрикнула. — Ридикулус! Вместо затхлого полумрака и паутины из распахнувшейся двери с громким хлопком вырвался настоящий праздничный вихрь. Стены чулана, которые секунду назад пугали меня, вдруг превратились в яркую подарочную упаковку, и на пол класса хлынула гора разноцветного конфетти. Серпантин, как праздничные ленты, обвил лестницу, превращая её в нелепую горку, а из глубины чулана, вместо страхов, вылетели десятки ярких надувных шаров. В классе воцарилась тишина, сменившаяся взрывом восторга. Я выдохнула, чувствуя, как невидимые тиски, сжимавшие грудь, наконец отступили. — Блестяще, Виола! — услышала я голос Люпина, но он тут же переключился. Следующим вышел Гарри. Мы все замерли, ожидая, что же выберет боггарт для него. Но едва очертания начали меняться, принимая форму высокой, закутанной в лохмотья фигуры, от которой веяло могильным холодом, как в кабинете внезапно стало темно. Воздух промерз до костей, а вокруг Гарри поплыл серый, безнадежный туман. Я сразу поняла — это дементор. — Довольно! — прогремел голос профессора Люпина. Он стремительно метнулся вперед, загораживая Гарри своей спиной. Только Люпин собирался взмахнуть палочкой, как перед ним возникла полная луна и мягкие облака которые плавно плыли по небу, но тут профессор использовал заклинание и луна мгновенно превратилась в шарик, который Люпин ловко загнал обратно в шкаф и захлопнул дверцу. В классе повисла тишина. Мы стояли, не понимая, что произошло. — На сегодня хватит! — отрывисто сказал Люпин, его лицо было бледным и напряженным. — Вы все сегодня отлично поработали, но для одного урока будет достаточно. По рядам пронесся разочарованный гул. Мы только начали входить во вкус, а нас уже просят уйти. Гарри выглядел особенно расстроенным, он всё ещё смотрел на шкаф, словно хотел вернуться к тому, что не успел закончить. — Видели, как ловко я сладил с этой ведьмой-банши! — кричал Симус, активно жестикулируя. — А Снейп-то! Снейп в шляпе с грифом! Вот потеха! — хохотал кто-то из ребят. — Интересно, почему профессор Люпин боится ночного неба? — задумчиво произнесла Лаванда, когда мы проходили по коридору. — Вот это урок! Лучше у нас ещё не было, — восторженно сказал Рон по пути в класс, где мы оставили сумки. — Очень хороший учитель, — одобрила Гермиона. — Только мне бы тоже хотелось сразиться с боггартом. — Вот бы поглядеть! — хихикнул Рон. — Он наверняка обернулся бы домашней работой, за которую тебе поставили не пять, а четыре. Я шла вслед за ребятами, не вступая в их оживленный спор. Мои мысли были далеко — я всё ещё видела перед глазами тот самый призрачный чулан, тот самый серый, липкий страх, который так легко превратился в кучу конфетти. Мне было не по себе от того, насколько глубоко этот образ сидел во мне, и я невольно поёжилась, обхватив себя руками. Третьекурсники, кажется, совсем забыли об осторожности, наслаждаясь уроками защиты от тёмных искусств. Только Драко Малфой со своей вечной шайкой не упускали случая сказать о профессоре Люпине очередную гадость. — Вот так лохмотья! — громко шипел Малфой, нарочито громко, чтобы Люпин, проходивший мимо, точно услышал. — Точь-в-точь наш домашний эльф! Одежда у Люпина и правда была потрёпана и покрыта заплатами, но мне было плевать на его костюм. Главное, что его уроки были одними из немногих, где мы чувствовали себя по-настоящему подготовленными к опасностям. После оборотня мы сражались с красными колпаками — свирепыми карликами, которые водились там, где когда-то проливалась кровь. Мы изучали ползучих водяных — чешуйчатых тварей, похожих на обезьян, что поджидали жертв в прудах. Но всё это меркло перед тем, что происходило в подземельях. Самым ненавистным уроком для моего брата было зельеварение у профессора Снейпа. Вся школа к этому моменту уже знала о том самом боггарте в платье и бабушкиной шляпе. Ученики и даже некоторые профессора при встрече в коридорах едва сдерживали смех, вспоминая ту картину, и только Снейп ходил чернее тучи. При одном упоминании имени профессора Люпина его глаза загорались мстительным блеском, и бедному Невиллу, который был виновником того позора, на уроках зелий теперь доставалось вдвойне.

***

Гарри начал всерьез избегать уроков профессора Трелони, и я его прекрасно понимала. В её классе, всегда полумрачном, залитом блеклым светом камина и тяжелым, удушливым запахом благовоний, я чувствовала себя как в ловушке. Но больше всего давила её манера общаться с Гарри. Стоило ей только бросить на него взгляд, как её огромные, увеличенные стеклами очков глаза тут же наполнялись слезами. Гарри старался смотреть в стол или в пустую чашку с остатками чаинок, лишь бы не видеть этого жалостливого выражения. Профессор Трелони вызывала у меня лишь глухое раздражение, хотя многие в классе относились к ней с каким-то почти религиозным благоговением. Парвати Патил и Лаванда Браун превратились в её постоянных теней: они то и дело срывались с места на переменах, чтобы бежать в башню, а возвращались с такими загадочными, высокомерными лицами, словно им открылись тайны мироздания, недоступные простым смертным. Если им случалось заговорить с Гарри, они понижали голоса до шепота, в котором сквозила такая скорбная нотка, будто бедный Гарри уже лежал на смертном одре, а они лишь пришли попрощаться. Тем временем уроки ухода за магическими существами стали для всех нас сплошным разочарованием. После того случая с Клювокрылом Хагрид словно надломился: он потерял веру в себя и, казалось, теперь боялся подпустить нас хоть к кому-то интереснее домашнего питомца. Теперь урок за уроком мы занимались только флоббер-червями. Это были, пожалуй, самые скучные существа во всем волшебном мире — толстые, безликие, не издающие ни звука. Они не делали ровным счетом ничего, кроме как медленно переваривали корм. — Ну скажите, кому вообще нужно за ними ухаживать? — ворчал Рон, в который раз с отвращением запихивая в слюнявую глотку червяка очередную полоску салата. Мы провели над этим занятием уже второй час, и от монотонности движений меня начинало клонить в сон. И дни в Хогвартсе потянулись чередой, похожей на бесконечную лестницу, которая вечно меняет направление. Учёба стала моим единственным якорем в этом году, полном тревог. После утомительных занятий с флоббер-червями я часто задерживалась в библиотеке. Это было единственное место, где я могла спрятаться от косых взглядов и шепотков, которые преследовали нас с Гарри повсюду. Разумеется, здесь я постоянно была с Гермионой — она корпела над учебниками с таким усердием, будто от этого зависело спасение всего магического мира. Вечера я проводила в общей гостиной нашего факультета. Она была прекрасна — купол, расписанный звездами, мягкие кресла, тихий шелест пергамента. Но когда я ложилась спать, покой покидал меня. Я закрывала глаза и снова оказывалась в том самом чулане. Я лежала в постели, прислушиваясь к дыханию других девочек, и чувствовала себя такой чужой в этом мире. Казалось, что Хогвартс — это лишь временное пристанище, и рано или поздно мне придётся вернуться туда, где нет магии, а есть только тесный, пыльный мрак под лестницей. Но наступало утро. Я просыпалась от того, что солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна башни, отражаясь в хрустальных деталях интерьера. Я завязывала волосы, накидывала мантию и спускалась вниз делая вид что всё в порядке. Приближался первый матч по квиддичу, и Гарри был поглощен тренировками до такой степени, что я видела его лишь мельком. Он был бледен, сосредоточен и, казалось, каждое мгновение проводил в мыслях о предстоящей игре. Я старалась держать свои ночные кошмары при себе. Каждую ночь, просыпаясь от липкого страха, я уговаривала себя: это всё в прошлом, я здесь и рядом мои друзья. Лиза как будто видела меня насквозь. Она не раз заставала меня сидящей на подоконнике с глазами смотрящими в некуда. — Ты снова не спала, Виола? — тихо спрашивала она, присаживаясь рядом. — Ты выглядишь так, словно боишься закрыть глаза. Я лишь отмахивалась, ссылаясь на усталость, но Лиза не верила. Она знала меня слишком хорошо. Однажды, мы столкнулись с Гарри, когда шли в библиотеку. Лиза, обычно очень сдержанная, в этот раз не сдержалась. — Гарри! — окликнула она его, пока я пыталась незаметно уйти. — Послушай...ты присмотрись к ней, ладно? С Виолой что-то не так. Она сама не своя, почти не спит. Гарри остановился, его взгляд, который до этого был направлен куда-то сквозь меня, резко сфокусировался. Он догнал всего за пару шагов и взял за локоть, уводя в пустующий коридор за доспехами рыцаря. — Лиза говорит, ты не спишь, — начал он внимательно вглядываясь в мои глаза. — Виола, я ведь тоже это вижу. Ты бледная, как призрак. Что происходит? Я хотела соврать, сказать, что это просто усталость, но его прямой, пронзительный взгляд не оставил мне шанса. Я почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Вся та броня, которую я выстраивала последние дни, начала осыпаться. — Мне снится чулан, Гарри, — тихо призналась я, чувствуя, как дрожат губы. — Каждую ночь. Я просыпаюсь в нашей башне, но мне кажется, что я всё ещё заперта там, и что всё, что сейчас происходит — школа, магия, друзья — это просто сон, который скоро закончится. Гарри долго молчал, не убирая руки с моего локтя. В полумраке коридора его лицо казалось почти таким же измученным, как мое, но в глазах застыла решимость. — На самом деле..до того урока я думал что это мучает только меня, — тихо сказал он, и его голос дрогнул. — Думал, что только мне по ночам кажется, что я снова слышу скрип той самой лестницы. Он на секунду прикрыл глаза, будто отгоняя от себя этот же образ. Я поняла: рассказав ему, я не просто сбросила груз с плеч — я разделила его с тем, кто понимает меня без слов. — Гарри, ты не должен… — начала я, но он мягко перебил меня, сжав мою руку чуть крепче. — Послушай, Виола. Если ты не хотела мне это рассказывать из-за предстоящего матча, то это бред, я ценю твою заботу, но квиддич — это просто игра. Теперь мы не одни, понимаешь? Мы прошли через это вместе, и мы пройдем через это сейчас. Он немного отстранился, его взгляд стал острее, хотя в нем все еще читалась тревога. — Не закрывайся от меня, хорошо? Лиза была права. Если тебе снова приснится тот сон…найди меня, даже ночью. Мы найдем способ заткнуть этого боггарта в наших головах, даже если придется применить то заклинание к нашим собственным воспоминаниям. Я слабо улыбнулась, впервые за несколько дней почувствовав, как страх в груди начинает отступать. Лиза, стоявшая неподалеку у поворота, незаметно подмигнула мне и поспешила уйти, давая нам побыть вдвоем. Весь следующий день Рон почему-то упрямо дулся на Гермиону. На уроке травологии мы все — я, Гарри, Рон и Гермиона — оказались у одного стола, работая со странными пузатыми стручками. Рон был явно не в духе: он с таким остервенением кромсал растение, что казалось, будто он расправляется с личным врагом, а не с цветком. Я с недоумением переводила взгляд с одного на другого, не понимая, что между ними произошло, но атмосфера была такой тяжелой, что я старалась лишний раз не попадаться под горячую руку. — Как Короста? — Гермиона всё же решила сделать шаг навстречу, робко нарушив тишину, пока вытряхивала блестящие бобы в кадку. Рон даже не взглянул на неё. — Забилась под одеяло и дрожит от страха, — буркнул он, и в его голосе проскользнула такая обида, что я растерялась. О чем это он? Он небрежно швырнул бобы в сторону кадки, но промахнулся, и те звонко рассыпались по каменному полу. — Уизли, аккуратнее! — тут же отозвалась профессор Стебль. Бобы под нашими ногами моментально начали лопаться, превращаясь в прямо-таки процветающие сорняки. Со звонком мы поспешили выйти из оранжереи. Впереди была трансфигурация у профессора МакГонагалл. Я знала, что Гарри собирается просить у неё разрешение на поход в Хогсмид — он был весь на взводе, постоянно поправляя мантию и бросая тревожные взгляды на дверь кабинета. Но стоило нам подойти к повороту, как путь преградила толпа. Мы с Лизой переглянулись — ничего не понимая, мы встали на цыпочки, пытаясь разглядеть, что происходит. В центре круга Лаванда Браун горько рыдала, а Парвати Патил, обняв подругу за плечи, что-то горячо объясняла Симусу и Дину. — Лиза, ты знаешь что случилось?.. — прошептала я, стараясь выглядеть как можно незаметнее. Лиза лишь пожала плечами, не менее озадаченная, чем я. Мы подошли ближе к Гермионе, которая тоже явно была не в курсе событий. — Что случилось, Лаванда? — встревоженно спросила Гермиона. — Ей утром пришло письмо из дома, — Парвати, даже не глядя на нас, выпалила срывающимся голосом. — Её кролика, Пушистика, задрала лиса. Я сочувственно ахнула, но тут же услышала всхлипывания Лаванды. — Как же я могла забыть? — она сжимала в руках смятый листок. — Ты помнишь, какое сегодня число? Шестнадцатое октября! «То, чего ты боишься, случится шестнадцатое октября». Она была права, так и вы-ышло! Вокруг Лаванды сгустился весь класс. Симус сокрушенно качал головой. Гермиона, помолчав, вдруг задала вопрос, который, казалось, витал в воздухе. — Так ты…всё это время боялась, что Пушистика съест лиса? Лаванда подняла на неё заплаканные глаза, полные обиды: — Ну…ну, не обязательно ли-лиса. Я бо-боялась, что он умрёт. — А что, Пушистик старенький уже? — продолжала Гермиона. — Не-нет, о-он был совсем ещё детёныш, — всхлипнула Лаванда, а Парвати прижала её к себе крепче, бросив на Гермиону такой испепеляющий взгляд, что та на секунду осеклась. — Давай рассуждать логически, — Гермиона обвела взглядом притихший класс. — Ведь Пушистик умер даже и не сегодня? Сегодня пришло письмо. Как же Лаванда могла бояться именно этого дня, если это произошло внезапно… — Не слушай её, Лаванда, — резко перебил Рон, вставая между ними. — Ей плевать на чужих животных. Рон и Гермиона скрестили взгляды, и между ними словно пробежала искра. Я стояла в полном недоумении: сначала эта непонятная история с Коростой, теперь — эта ссора. К счастью, очень вовремя появилась профессор МакГонагалл и мы поспешили в класс. После урока нужно было попросить подписать разрешение на посещение хогсмида. Когда урок закончился все вышли и в кабинете остался только Гарри, мы втроем ждали его за дверью, но вскоре Гарри вышел из кабинета профессора МакГонагалл с таким видом, будто его только что приговорили к пожизненному заключению. Я видела, как он сжимал кулаки — в его глазах читалась не столько печаль, сколько глухая, безнадежная ярость. МакГонагалл была непреклонна. — Мне так жаль, Гарри, — прошептала я, когда он проходил мимо меня. Рон и Гермиона пытались его утешить, предлагая безумные идеи вроде подделки подписи, но Гарри лишь мрачно кивал. И тут я подумала..Профессор Флитвик…,он всегда относился ко мне с какой-то особой, почти отцовской мягкостью. Он видел, что я стараюсь, видел мою тревогу, и, возможно, именно эта его доброта была моим единственным шансом. Я решила, что не могу просто сидеть сложа руки. Я дождалась, пока Гарри уйдет с друзьями, и направилась в кабинет профессора Флитвика. Внутри пахло старыми книгами и едва уловимым ароматом чая. Профессор стоял на высокой подставке, разбирая свитки. — А, мисс Поттер, — он приветливо улыбнулся, глядя на меня поверх очков. — Чем я могу вам помочь? Я глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри всё дрожит. — Профессор Флитвик, я хотела просить вас…насчет разрешения на посещение Хогсмида. Опекуны не подписали его, но могли бы вы…сделать исключение для меня и моего брата? Флитвик перестал перебирать пергамент и посмотрел на меня с искренним сочувствием. — Моя дорогая, — тихо сказал он, спускаясь со своей подставки. — Я вижу, как вам тяжело в этом году. Вы очень способная ученица, и я понимаю, как давит на вас эта ситуация с дементорами и…всеми этими тревожными новостями. Но правила есть правила, их установило Министерство. Он вздохнул, и в его голосе прозвучало сожаление. — Если бы это зависело только от моего желания, я бы, возможно, и нашел способ облегчить ваши тяготы. Но я не имею права подписывать такие документы за опекунов. К тому же… — он помолчал, внимательно изучая мое лицо, — учитывая, какая опасность сейчас грозит вам…скажем так, извне, я не могу взять на себя ответственность выпустить вас за пределы Хогвартса. Это было бы большой ошибкой с моей стороны. Я видела, что он искренне хочет мне помочь, но это лишь сильнее подтверждало: пути назад нет. — Простите, мисс Поттер, — мягко добавил он. — Но ваша безопасность важнее похода в хогсмид, тем более в следующем году вы уже сможете его посещать без разрешения опекунов, нужно только подождать. Я поблагодарила его и вышла в пустой коридор. Ответ был тем же, что и у Гарри, только облечен в слова, от которых хотелось плакать не от обиды, а от безысходности. Следующим утром у ворот Хогвартса собралась шумная толпа. Ученики, предвкушая поездку в Хогсмид, переговаривались и смеялись, пока Филч лениво проверял списки у карет. В воздухе висело то самое предпраздничное напряжение, от которого у меня внутри всё сжималось: мы с Гарри оказались за бортом этого праздника. Мы увидели профессора МакГонагалл, которая как раз направлялась к выходу, отдавая последние распоряжения. Мы с Гарри переглянулись — это был наш последний, отчаянный шанс. Мы почти бегом догнали её у самых ворот. — Профессор! — выпалил Гарри, запыхавшись. — Профессор МакГонагалл, послушайте... если бы вы только подписали разрешение, мы бы смогли поехать со всеми! Я робко добавила, надеясь на чудо: — Пожалуйста, профессор. Мы очень старались, мы всё поняли... МакГонагалл остановилась и обернулась к нам. Её лицо, обычно строгое, на этот раз выражало неподдельную печаль. Она медленно покачала головой, и в этом жесте я увидела окончательный приговор нашим надеждам. Она подошла ближе и положила свои ладони нам на плечи — жест, который был для неё совсем не характерен. — Я понимаю, как вам обоим хочется туда поехать, — тихо сказала она, глядя нам в глаза. — Но правила есть правила, Поттер, мисс. Разрешение дает только родитель или опекун. Я не имею права нарушать этот порядок. Мне действительно жаль, правда, но я не могу. В стороне я заметила Рона и Гермиону. Они стояли, наблюдая за нами, и на их лицах читалось такое же бессилие, какое чувствовали мы. Я поняла, что больше ничего не изменить. Надежда, которая теплилась до последнего момента, окончательно погасла. Я повернулась к Гарри, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Ну…видимо, не получилось, — сказала я, выдавив из себя слабую улыбку. — Хорошо вам погулять там, в Хогсмиде. Гарри молча кивнул, его лицо оставалось непроницаемо-мрачным. Мы развернулись и, не оглядываясь на кареты, пошли обратно к замку, оставляя шум веселой толпы позади. Мы молча брели по коридорам, чувствуя себя совершенно лишними в этот шумный день, когда нас вдруг окликнул профессор Люпин. Он выглядел как обычно — немного уставшим, но в его взгляде читалось тепло. — Давайте поговорим, — мягко сказал он. — Идите за мной. Мы послушно последовали за ним. Мы вышли на деревянный мост, соединяющий башни, и свежий ветер немного разогнал тяжелые мысли. Гарри, который всю дорогу был погружен в себя, решился прервать тишину. — Профессор, можно вас спросить? Люпин остановился и посмотрел на него, уже зная, о чем пойдет речь. — Почему я прервал твою встречу с боггартом? — сам ответил на вопрос профессор. — Я думал, это понятно. Я боялся, что он обратится в Лорда Волан-де-Морта. Гарри нахмурился, глядя на бурлящую воду внизу. — Я думал о Волан-де-Морте, — медленно произнес он, — но потом вспомнил происшествие в поезде. Люпин внимательно слушал, его лицо стало серьезным. — Вот значит как. Значит, больше всего ты боишься страха. Это похвально. Гарри продолжил — Перед обмороком я кое-что слышал, крик женщины. — Дементоры вызывают самые плохие воспоминания, — сказал Люпин. — Наша боль подпитывает их. Я замерла, вглядываясь в профиль Гарри. Его лицо в этот момент было таким бледным и напряженным, что мне стало по-настоящему страшно. — Но, Гарри, — прошептала я, чувствуя, как сжимается сердце. — Чей крик ты слышал? Гарри повернулся ко мне. Его взгляд был пронзительным, полным такой боли, что мне захотелось закрыть глаза. — Я много думал об этом, — тихо ответил он, не отрывая от меня глаз. — И мне кажется, что это была наша мама. В ту самую ночь. Это её крик я слышал. Люпин, казалось, на мгновение погрузился в свои воспоминания, и его лицо смягчилось, отражая светлую печаль. — В ту ночь в поезде я сразу вас двоих узнал, — тихо продолжал он. — Не по шрамам, а по глазам. Ты, Виола, почти точная копия матери. Такие же волосы, такие же глаза. А Гарри больше похож на Джеймса. Я затаила дыхание. Услышать что-то о маме из уст человека, который действительно её знал — это было почти как прикоснуться к чему-то утраченному. — Я знал вашу маму, — профессор говорил с теплотой, от которой на душе становилось одновременно и светло, и до боли тоскливо. — Она поддержала меня, когда все от меня отвернулись. Она была не только одарённой волшебницей, но и невероятно доброй женщиной. Она умела видеть красоту в других, даже когда человек сам в себе этого не видел. Мы с Гарри стояли, не шевелясь. Я видела, как он тоже замер, вслушиваясь в каждое слово. Мы оба невольно улыбались, пытаясь представить себе облик матери, восстанавливая её черты в памяти, словно возвращаясь к тому самому образу, который когда-то увидели в зеркале Еиналеж. Это было почти осязаемо: её доброта, её голос, её присутствие рядом с нами. Профессор Люпин сделал небольшую паузу, глядя на нас обоих, и его глаза блеснули едва заметной искоркой. — О, у вашего отца Джеймса, — продолжил он, — был особый талант, который вы унаследовали. Он вечно попадал во всякие передряги. На улице заметно похолодало, и профессор Люпин предложил нам пойти в его кабинет. Мы с Гарри последовали за ним, всё ещё находясь под впечатлением от его слов об отце и матери. Вскоре в дверь его кабинета постучали. — Войдите, — отозвался Люпин. На пороге возник профессор Снейп. В руках он держал дымящийся бокал. Увидев Гарри, Снейп тут же сощурился, а его взгляд наполнился привычной холодностью. — А, это вы, Северус, — улыбнулся Люпин, словно не замечая этого напряжения. — Благодарю вас. Поставьте, пожалуйста, на стол. Снейп перевел взгляд с Гарри на Люпина и поставил бокал на стол. — Я тут показываю Гарри и Виоле водяного чёрта, — Люпин указал на аквариум, пытаясь сгладить атмосферу. — Прелестно, — бросил Снейп, даже не удостоив аквариум взглядом. — Выпейте прямо сейчас, Люпин. — Да, да, конечно. — Если понадобится ещё, заходите, я сварил целый котёл, — добавил Снейп. — Пожалуй, завтра надо будет выпить ещё. Большое спасибо, Северус. — Не стоит, — сухо ответил Снейп. Его взгляд, брошенный на Гарри, был таким тяжелым и настороженным, что у меня по спине пробежал холодок. Не сказав больше ни слова, Снейп развернулся и вышел. Гарри с нескрываемым любопытством, смешанным с тревогой, посмотрел на дымящийся бокал. Люпин, заметив его взгляд, улыбнулся. — Профессор Снейп любезно приготовил для меня это питьё. Сам я не мастер их варить, а у этого зелья ещё и очень сложный состав. Люпин взял бокал, принюхался и сделал глоток. Его тут же неприятно передёрнуло. — Жаль, нельзя добавить сахара, — добавил он. — А от чего… — начал Гарри, но Люпин мягко, но твердо перебил его. — Мне последнее время неможется. И помогает только это зелье. Его мало кто умеет варить, но мне посчастливилось: я работаю с профессором Снейпом. А равных ему в зельеварении нет. Люпин снова отхлебнул из бокала. Я видела, как Гарри напрягся — он едва сдерживался, чтобы не выбить бокал из рук профессора. — Профессор Снейп очень интересуется тёмной магией, — процедил Гарри сквозь зубы. — Правда? — беззаботно переспросил Люпин, делая ещё один глоток. Гарри помедлил, а потом выпалил то, что, я знала, давно его тяготило. — Говорят даже…говорят, он на всё готов, лишь бы самому преподавать защиту от тёмных искусств. Люпин залпом допил зелье и поморщился. — Гадость какая! Ладно, Гарри, Виола, делу время — потехе час. Увидимся в большом зале. — Спасибо за чай, — Гарри поставил пустую кружку на стол. Мы вышли в коридор, но я чувствовала, как неприятный осадок остался у нас обоих. Пустой бокал на столе Люпина всё ещё продолжал дымиться, словно напоминая о странном визите Снейпа.