Глава 1

Сознание возвращалось неохотно, как зверь, которого силком тащат обратно в клетку после долгой прогулки на воле. Сначала была только боль — всеобъемлющая, тотальная, не оставляющая места ни для мыслей, ни для воспоминаний, ни для надежды на лучшее. Она заполняла собой каждую клетку тела, каждую молекулу, каждый атом, утверждая своё право на существование с той неумолимой настойчивостью, с какой античные фурии преследовали обречённых.       Я попытался пошевелиться и понял, что совершил чудовищную ошибку.       Мышцы, все до единой, откликнулись на эту попытку судорожным, болезненным спазмом. Они были сжаты в тугие, нераспускающиеся узлы, и любое движение грозило превратить эти узлы в нечто ещё более невыносимое. Я чувствовал себя так, словно пробежал марафон — все пятьдесят километров этого безумного испытания, — хотя отчётливо помнил, что в своей прежней жизни, в мире, где марафоны существовали как категория, я никогда не забегал дальше десяти. И то — с одышкой, с остановками и с твёрдым убеждением, что спорт придумали садисты для наказания человечества.       Теперь же каждый мускул, каждая мышца, каждое сухожилие вопили о перегрузке, о том, что их использовали не по назначению, что их заставили работать за пределами не только нормы, но и самой возможности существования. Я лежал, боясь дышать слишком глубоко, потому что рёбра — эти бедные, хрупкие кости, которым никогда не стать хитином — отзывались на каждый вздох едва слышным, но оттого не менее мучительным потрескиванием. Казалось, ещё немного — и они просто рассыплются в прах, оставив внутренности беззащитными перед внешним миром.       Мои крылья — та часть меня, которую я до конца ещё не изучил, не привык чувствовать как нечто своё, неотъемлемое, — тоже болели. Хотя в той безумной, невозможной трансформации они не участвовали, хотя я не пытался превратить их во что-то иное, они ныли с той же тупой, настойчивой болью, словно разделяя страдания всего тела, словно отказываясь оставаться в стороне от общего бедствия.       Я лежал в этом аду, сотканном из боли и бессилия, и пытался понять, жив ли я вообще. Есть ли у смерти такой привкус — горечи во рту, тяжести в веках, невыносимой тяжести бытия, которая давит на грудь сильнее любых рёберных потрескиваний?       Затем я ощутил движение рядом.       Оно было лёгким, почти невесомым — чьё-то присутствие, чьё-то дыхание, чьё-то тепло. Я попытался повернуть голову, но шея отозвалась такой вспышкой боли, что перед глазами заплясали багровые круги. Вместо этого я захрипел. Звук, вырвавшийся из горла, напоминал предсмертный хрип умирающего зверя — или, быть может, старого мотора, который пытаются завести в лютый мороз.       Хрип получился убедительным. Настолько, что я и сам на миг поверил, что умираю.       И тогда случилось нечто.       Что-то мягкое, тёплое, живое накрыло мои губы. Я почувствовал давление, затем — влагу. Живительная, прохладная, невероятная вода хлынула мне в горло, и я начал пить. Пил жадно, захлёбываясь, не думая о том, откуда она берётся и как это возможно. Организм, иссушённый до состояния пустыни, требовал своего, и я отдавал ему всё, что получал, без остатка, без мысли, без стыда.       Когда источник иссяк, я сделал глубокий вдох — насколько позволяли рёбра — и открыл глаза.       Мария сидела надо мной. Её лицо — эта острая, мышиная мордочка с янтарными глазами, в которых плескалось что-то, чему я не сразу нашёл название — находилось в опасной близости. Она медленно отстранялась, и в свете утра, пробивающемся сквозь полог нашей импровизированной палатки, я увидел то, от чего внутри, поверх боли, шевельнулось нечто тёплое и смущённое одновременно.       Ниточка слюны — тонкая, прозрачная, почти невесомая — всё ещё соединяла мои губы с её.       Вот, значит, как я пил. Вот какой источник напоил меня этой водой. Не фляга, не походная кружка, не милость случайно забредшего путника. Она. Её губы. Её дыхание. Её забота, обёрнутая в этот интимный, невозможный, абсурдный жест.       Я выдохнул. Тяжело, глубоко, насколько позволяли скованные болью лёгкие. Во рту всё ещё чувствовался привкус воды — и, кажется, её. Мышиный, терпкий, чуть сладковатый. Тот самый, который я успел узнать за эту безумную ночь, предшествовавшую моему безумному поступку.       Я открыл рот, чтобы сказать что-то — поблагодарить, спросить, извиниться, — но Мария опередила меня.       — Глупый, — произнесла она, и в её голосе не было привычной ленивой насмешки. В нём звучало что-то иное. Усталость? Облегчение? Досада? — Самый глупый человек из всех, кого я встречала. А я, заметь, встречала многих.       Её маленькая лапка с острыми коготками легла мне на грудь — туда, где сердце всё ещё пыталось восстановить свой бешеный ритм. Давление было лёгким, почти невесомым, но я чувствовал тепло сквозь кожу, сквозь боль, сквозь всё.       — Никогда, — продолжила она, и в её янтарных глазах мелькнуло что-то, похожее на гнев, — никогда больше не пытайся повторить мою форму. Слышишь, Рене? Никогда.       Я попытался кивнуть, но шея снова отозвалась болью. Вместо этого я просто смотрел на неё, ожидая продолжения.       — Твоё тело, — Мария убрала лапку и жестом, полным той особенной, мышиной грации, поправила свою алую шерсть, кое-где сбившуюся в колтуны, — не приспособлено для таких трансформаций. Ты не я. У тебя нет моей выносливости, моей регенерации, моей… моей природы. Ты попытался стать мной — и едва не убил себя.       Она замолчала, и в этом молчании было столько всего, что слова казались лишними. Потом, спустя долгую, тягучую минуту, добавила тише, почти неслышно:       — Это было очень… очень по-твоему. Глупо и красиво. И храбро. Но в следующий раз, Рене, просто скажи мне слова. Слова я понимаю. А вот труп твой понимать не хочу.       Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри, сквозь боль, сквозь усталость, сквозь невыносимое желание снова закрыть глаза и провалиться в спасительное небытие, поднимается что-то тёплое. Что-то, чему не было названия, но что делало эту боль почти… сладкой.       — Мария, — прохрипел я, и мой голос прозвучал как скрип несмазанной телеги, везущей непомерно тяжёлый груз. — Сколько?       Она склонила голову набок, и её уши — эти вечные локаторы — дрогнули, ловя мой вопрос.       — Сколько я… провалялся?       Она отвела взгляд. Этот жест — такая маленькая, почти незаметная деталь — резанул меня острее любой боли. Мария, которая никогда ничего не боялась, которая смотрела в лицо смерти с ленивой скукой, отвела взгляд. Это было плохо. Это было очень, очень плохо.       — Неделя, — сказала она наконец, и слово это упало в тишину нашего убежища, как камень в стоячую воду, расходясь кругами, которые невозможно было остановить. — Ты провалялся без сознания целую неделю, Рене.       Неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов, о которых у меня не осталось ни единого воспоминания. Время, вычеркнутое из жизни, вырванное с корнем, исчезнувшее в чёрной дыре беспамятства.       Я закрыл глаза, пытаясь осмыслить эту цифру. Неделя. За это время Каин со своей стаей мог уже войти в Логово. За это время контракт на подтверждение активации могли закрыть другие. За это время… за это время могло случиться всё что угодно.       — Жанна? — выдохнул я, не открывая глаз.       — Здесь, — раздалось справа, и я почувствовал, как чья-то рука — тёплая, чуть шершавая ладонь дроу — легла на мою кисть. — Я здесь, Рене. Всё это время я была здесь.       Я повернул голову — насколько позволила шея — и увидел её. Жанна сидела рядом, на коленях, сжимая мою руку в своих. Её фиолетовые глаза, обычно такие спокойные, сейчас казались бездонными, как те самые звёзды, под которыми я потерял сознание. В них плескалось столько всего, что я не мог разобрать — тревога, облегчение, усталость, и что-то ещё, новое, то самое, что появилось в ней после той ночи.       — Ты… — начал я, но она покачала головой, останавливая меня.       — Не говори ничего, — тихо сказала Жанна. — Тебе нельзя много говорить. Ты должен беречь силы. Мария сказала, что восстановление будет долгим. Что ты… что ты почти сжёг себя дотла.       Я перевёл взгляд на Марию. Та сидела, поджав под себя ноги, и смотрела куда-то в сторону, на стену палатки, за которой простиралась бесконечная пустыня. Её хвост — этот вечный индикатор — лениво покачивался из стороны в сторону, но в этом покачивании не было привычной безмятежности. Была нервозность. Было беспокойство.       — Прости, — сказал я, и слово это вырвалось само, без моего участия, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, который я не успел подавить.       Мария дёрнула ухом. Потом повернулась ко мне, и в её янтарных глазах, впервые за всё время нашего знакомства, я не увидел ни скуки, ни насмешки, ни ленивого превосходства. Там была только глубокая, бесконечная усталость существа, которое семь дней боролось за чужую жизнь и только сейчас позволило себе выдохнуть.       — Не извиняйся, — ответила она. — Ты сделал то, что сделал. И я… я запомню это. Но больше так не делай. Договорились?       Я попытался улыбнуться. Насколько позволяли потрескавшиеся губы и ноющая челюсть. Кажется, получилось не очень — судя по тому, как дёрнулся уголок её рта в ответном движении.       — Договорились, — прошептал я.       Мария кивнула и поднялась. Её маленькое тело, покрытое алой шерстью, на миг заслонило свет, входящий в палатку.       — Отдыхай, старый, — сказала она, направляясь к выходу. — Нам ещё предстоит много дел. И когда ты встанешь — а ты встанешь, я прослежу, — у нас будет серьёзный разговор.       Она выскользнула наружу, и полог палатки с тихим шелестом опустился за ней, отсекая внешний мир.       Я остался с Жанной. Её рука всё ещё сжимала мою, и это прикосновение — тёплое, живое, настоящее — было единственным, что удерживало меня на краю той самой пропасти, в которую я так любил заглядывать в своих философских рассуждениях.       — Ты правда была здесь всё это время? — спросил я, глядя на неё.       Она кивнула. В её фиолетовых глазах блеснуло что-то, очень похожее на влагу.       — Всё время, м подтвердила она. — Мы с Марией дежурили по очереди. Она… она не отходила от тебя первые три дня. Я думала, она сойдёт с ума. Она не ела, почти не спала, просто сидела рядом и смотрела. А когда я пыталась её сменить, она по-настоящему рычала, как зверь.       Я закрыл глаза, пытаясь представить эту картину. Мария, которая рычит, защищая моё бессознательное тело. Мария, которая не ест и не спит. Мария, для которой скука — главный враг, проводящая дни в неподвижности у постели умирающего.       — А потом? — спросил я.       — А потом, — Жанна чуть сжала мою руку, — на четвёртый день она сказала: «Если он умрёт, я убью эту тварь, даровавшую ему эту чертову силу». И ушла охотиться. Вернулась через час, принесла мясо, заставила меня есть, и снова села рядом.       Я молчал. Слова кончились. Осталось только это невыносимое, сладкое, пугающее чувство, которое разливалось по груди, заглушая даже боль в измученных мышцах.       — Она тебя любит, Рене, — тихо сказала Жанна. — По-своему, по-звериному. Но любит. И я… я тоже.       Я открыл глаза и посмотрел на неё. На эту дроу, которая прошла со мной через всё. Которая убивала ради меня, страдала ради меня, и теперь, после всего, сидела здесь, сжимая мою руку, и признавалась в том, что ещё неделю назад было для неё лишь абстрактным понятием.       — Жанна, –начал я, но она приложила палец к моим губам, останавливая.       — Потом, — сказала она. — Сначала поправляйся. Мы подождём. Мы обе подождём столько, сколько нужно.       Я кивнул — насколько позволила шея — и закрыл глаза. Боль никуда не делась, усталость давила на веки тяжёлым грузом, но внутри, в самой глубине, там, где обитает та часть меня, что отвечает за жизнь, за желание жить, за надежду — там становилось теплее.       Я не умер. Я выжил. И, кажется, впервые за долгое время, я был этому рад. Не потому, что боялся смерти — к ней я давно привык, как привыкают к неудобному соседу. А потому, что здесь, в этой палатке, посреди бескрайней пустыни Нексара, меня ждали.       Две женщины. Два существа, каждая по-своему невозможная, каждая по-своему прекрасная. И обе — мои.       Я проваливался в сон, и последней мыслью, мелькнувшей на грани сознания, была мысль о том, что теория вечного падения, кажется, дала трещину. Потому что когда падаешь, а кто-то ловит тебя на лету, носит тебя на руках семь дней и ночей, поит водой из собственных губ — это уже не падение. Это… это что-то совсем иное.       Что-то, чему я пока не решался подобрать название.

      ***

      Хрустальная гладь под её пальцами жила своей собственной жизнью — мерцала, переливалась, дышала теми далёкими образами, что проступали в её глубине. Зефира Харлоу, Баронесса Бурь, позволила себе ту редкую роскошь, которую обычно считала признаком слабости — удовлетворение. Тихое, глубокое, почти интимное, оно разливалось по венам теплее любого эликсира, медленно, но верно вытесняя ледяную скуку, что последние десятилетия стала её неизменной спутницей.       Она наблюдала.       В хрустальной глубине, подёрнутой лёгкой дымкой магического марева, разворачивалась сцена, достойная кисти лучших живописцев её родного мира — если бы те, конечно, умели передавать не только формы, но и саму суть происходящего. Маленькая фигурка с алой шерстью склонилась над распростёртым телом, и даже сквозь призму дальновидения было видно, с какой нечеловеческой нежностью мышиные лапки касаются бледного лица.       Он выжил. Этот нелепый, невозможный, абсурдный человек, которого она подобрала в Умбриале как случайный камешек, застрявший в механизме её планов, не просто выжил — он превзошёл все мыслимые ожидания. Зефира с трудом сдерживала оскал, рвущийся наружу помимо воли, — тот самый, хищный, первобытный, который в иные времена заставлял придворных разбегаться по углам, как тараканов при свете.       Двести процентов. Нет, триста. Её план увенчался успехом в степени, которую она сама, при всей своей склонности к изощрённым комбинациям, не могла предвидеть.       — Одинокий Вихрь, — прошептала она, и это имя, произнесённое вслух, наполнило покой тем особым, тяжёлым эхом, какое бывает у слов, несущих в себе память о катастрофах.       Она помнила те дни. Песочница, десятилетия назад. Слухи, долетавшие до самых высот, — о существе, которое в одиночку разнесло три рейда высшего уровня, о красной молнии, мелькающей среди пещер, о смерти, приходящей в облике маленькой мыши с глазами, полными бездонной скуки. Одинокий Вихрь — прозвище, данное ей выжившими, теми немногими, кому посчастливилось унести ноги и сохранить рассудок. Говорили, что она не вписана в Систему. Говорили, что она — сбой, ошибка, аномалия, которую невозможно ни классифицировать, ни тем более победить.       Зефира тогда, помнится, заинтересовалась. Даже предприняла попытку — осторожную, дистанционную — наладить контакт. Ответом было полное, абсолютное безразличие, граничащее с оскорблением. Вихрь просто не заметил её. Прошёл сквозь её владения, даже не взглянув в сторону Баронессы, оставив после себя лишь шлейф уничтоженных тварей и десяток трупов тех, кто имел неосторожность попасться на пути.       И вот теперь…       Зефира смотрела, как маленькая алая фигурка поит Рене водой из собственных губ, и уголки её рта, вопреки всем попыткам сохранить аристократическую невозмутимость, ползли вверх.       Он приручил её.       Этот человек, двадцатого уровня (почти двадцатого, поправила она себя мысленно, всматриваясь в цифры, всплывающие над его фигурой в хрустальной глади), этот философствующий бухгалтер, попавший в её мир по чистой случайности, сумел сделать то, что не удавалось никому за несколько столетий. Он не просто договорился с Одиноким Вихрем — он вошёл в её жизнь, в её пространство, в её, если можно так выразиться, душу. Он стал для неё чем-то большим, чем случайный попутчик, чем источник временного развлечения, чем очередная жертва, которой суждено сгинуть в пучине её безразличия.       Зефира позволила себе томный, почти чувственный вздох — роскошь, которую она редко себе позволяла в присутствии кого бы то ни было, но здесь, в одиночестве своего наблюдательного покоя, можно было не сдерживаться.       — Усмирить непокорную представительницу прекрасного пола, — произнесла она вслух, смакуя каждое слово, — может лишь принц, способный дать ей тепло, заботу и чувство уюта.       Она откинулась в кресле, и тени в углах комнаты, подчиняясь её настроению, чуть сгустились, став темнее, насыщеннее, готовые в любой момент обернуться чем-то большим, чем просто отсутствие света.       Её взгляд скользнул по фигуре Рене, распростёртого на подстилке, по Жанне, сидящей рядом с ним с таким выражением на лице, какого Зефира никогда не видела у дроу этого типа, — выражением, в котором смешались тревога, нежность и что-то ещё, глубоко интимное, не предназначенное для чужих глаз.       — И двух сразу, — добавила она чуть тише, и в её голосе прозвучала нотка, которую можно было бы назвать уважением, если бы речь шла о ком-то другом. — Дроу с разбитым сердцем и мышь, отрицающая законы мироздания. Обе — у его ног. Обе — готовы умереть за него. Обе — смотрят на него так, будто он — центр вселенной.       Она покачала головой, и чёрные волосы, тяжёлые, как водопад в безлунную ночь, скользнули по плечам.       — Удивительно, — прошептала она. — Всего несколько недель. Несколько жалких недель в мире, где время течёт иначе, где десятилетия проходят как дни, где даже она, — взгляд на алую фигурку, — потеряла счёт годам. А он сумел перевоплотиться в нечто подобное. Из бухгалтера, попавшего в чужой мир, в… в кого? В принца, способного дарить тепло? В центр притяжения для тех, кто давно разучился притягиваться к чему-либо?       Она коснулась пальцем хрустальной поверхности, и та пошла рябью, искажая картинку, превращая её в абстрактный узор из алых, фиолетовых и бледных пятен.       — Я ошиблась в нём, — признание далось легко — здесь, в одиночестве, перед лицом безмолвных стен. — Я думала, он будет просто пешкой, инструментом, расходным материалом, который можно использовать и выбросить, когда надобность отпадёт. Я не ожидала, что он станет… фигурой. Той, которая начинает определять ход игры сама, помимо воли тех, кто её на доску поставил.       Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у придворных подкашивались колени, потому что в ней не было ничего человеческого, только холодная, расчётливая радость охотника, следящего за идеально расставленным капканом.       — Но это даже лучше, — продолжила она, обращаясь то ли к себе, то ли к теням, застывшим в углах. — Слабая пешка, которой управляют — это предсказуемо. Это скучно. Это — рутина, от которой тошнит уже сто лет. А сильная фигура, которая думает, что действует сама… которая принимает решения, исходя из собственных представлений о добре и зле… которая обзаводится привязанностями, обязательствами, чувством ответственности…       Она сделала паузу, и в тишине комнаты повисло тяжёлое, почти осязаемое ожидание.       — Такую фигуру двигать — одно удовольствие. Потому что она сама бежит туда, куда нужно, думая, что бежит от чего-то или к кому-то. Она сама ищет возможности, сама находит врагов, сама… приручает тех, кого никто не мог приручить.       Зефира поднялась с кресла и подошла к окну, за которым простирался её мир — мир туч, молний и вечного, не утихающего ни на минуту ветра. Где-то там, за горизонтом, лежала Песочница с её бескрайними пустынями. Где-то там, в этой пустыне, в жалкой палатке, лежал человек, только что пришедший в себя после недели беспамятства. И две женщины, готовые на всё ради него.       — Ты даже не представляешь, Рене Нуар, — прошептала она, и ветер за окном, услышав её голос, на миг замер, прислушиваясь, — какую службу ты мне сослужил. Ты думаешь, я наблюдаю за тобой, чтобы контролировать, чтобы наказывать, чтобы управлять. А я просто… наслаждаюсь. Тем, как разворачивается пьеса, которую я написала много лет назад, но в которой ты, неожиданно для всех, стал главным героем.       Она провела рукой по воздуху, и хрустальный шар, послушный её воле, вновь прояснился, показывая ту же картину — палатку, троих существ, сплетённых в единый, неразрывный узел отношений, чувств, обязательств.       — И когда ты выйдешь на сцену, — продолжила она, — когда все карту лягут на стол — а они лягут, я позабочусь об этом — когда твои женщины встанут рядом с тобой против всего мира… О, это будет великолепно. Это будет именно то, что нужно.       Она улыбнулась, и на этот раз в улыбке не было ничего, кроме чистого, ничем не замутнённого торжества.       — Ничто так не уничтожает образ героя, как поражение от того, кто слабее. Ничто так не роняет наследника в глазах покровителя, как невозможность справиться с тем, кого считаешь ниже себя. А ты, Рене Нуар… ты слабее. Ты должен быть слабее. И когда ты победишь — а ты уже победил, потому что за тобой стоят они, — это будет крах надежд, крах всего, что выстраивал Барон Огня для своего протеже.       Она замолчала, глядя, как в хрустальной глубине Мария поправляет одеяло, укрывая Рене, а Жанна, сидящая рядом, осторожно касается его руки.       — И тогда, — добавила она совсем тихо, почти неслышно, — тогда мы посмотрим, кто кого. Тогда мы посмотрим, чья ставка была верной. Тогда…       Она не договорила. Ветер за окном, наконец, вырвался из оцепенения и завыл, закручиваясь в спирали, унося её недосказанные слова в бескрайнюю даль, где тучи сталкивались с тучами, рождая молнии и гром.       Зефира Харлоу, Баронесса Бурь, позволила себе ещё один вздох — на этот раз удовлетворённый, полный, глубокий — и отвернулась от окна.       — Игра продолжается, — сказала она пустоте. — И твой ход, Рене Нуар, был великолепен. Посмотрим, что ты покажешь дальше.       Она щёлкнула пальцами, и хрустальный шар погас, погружая комнату в полумрак, в котором только её глаза — глаза цвета грозового неба — продолжали светиться холодным, торжествующим светом.