Глава 2

      Город встретил нас тем же равнодушным гулом, с какого и провожал. Нексар не умел скучать по ушедшим и не научился радоваться вернувшимся — он просто существовал, перемалывая людские судьбы в пыль под ногами прохожих, и эта неизменность действовала почти успокаивающе. После недели в пустыне, после боли, граничащей с небытием, после всего, что случилось между нами на той дюне под звёздами, мне требовалась эта грубая, приземленная обыденность. Торговцы, зазывалы, стук кружек из распахнутых дверей таверн, запах жареного мяса, перемешанный с вонью немытых тел — всё это было жизнью. Самой что ни на есть подлинной, не метафизической, не вознесённой до уровня абстракции. Просто жизнью.       Мы получили деньги на выходе из гильдии. Тридцать семь левелинов — плата за зачистку данжей. Каин, как выяснилось, контракт всё-таки взял. Это известие кольнуло где-то под рёбрами острым, неприятным холодком, но я отогнал его прочь. Он сделал свой выбор. Они все сделали свой выбор. Я лишь предоставил им возможность.       С деньгами в кошельке и новым уровнем за плечами я чувствовал себя почти респектабельно. Почти — потому что в Нексаре респектабельность измерялась не толщиной кошелька, а толщиной шкуры и количеством шрамов. Моя же шкура, несмотря на все приобретённые уровни, оставалась всё той же — тонкой, легкоранимой оболочкой философа, заброшенного в мир, где философия ценилась не выше, чем умение вовремя пригнуться.       Мы сняли комнату в пансионе «Тихая гавань». Название, разумеется, было издевательством — гавань не могла быть тихой по определению, особенно в таком районе. Но нам и не нужна была тишина. Нам нужны были стены, которые можно запереть изнутри, и кровать, достаточно широкая для троих.       Мария, едва переступив порог, рухнула на эту самую кровать и мгновенно провалилась в сон с той особенной, звериной бескомпромиссностью, которая позволяла ей восстанавливаться за часы там, где мне требовались дни. Её алая шерсть, ещё хранившая запах пустыни, вздымалась и опадала в ритме глубокого, ровного дыхания. Хвост, впервые за всё время, неподвижно вытянулся вдоль тела. Она устала. Неделя дежурства у моего изгнанного из реальности тела стоила ей дороже, чем любая битва.       Жанна села у окна, вглядываясь в сумеречную муть, затягивающую узкую улочку. Её новые доспехи, выменянные на монеты, которые могли бы стать нашим завтраком на месяц вперёд, лежали рядом, аккуратно сложенные. В них, в этой покупке, был весь абсурд нашего существования: мы могли потратить последнее на броню для неё, потому что её жизнь значила для меня больше, чем моя собственная сытость. Или потому что без неё мы бы просто не дожили до следующего утра, чтобы потратить эти деньги на еду. Причинно-следственные связи в Нексаре имели обыкновение замыкаться в петли, из которых разум не находил выхода.       — Рене, — тихо позвала она, не оборачиваясь. — Ты должен посмотреть свой статус.       Я послушно вызвал системную панель, и перед глазами вспыхнули знакомые строки. Цифры изменились. Они выросли, впитав в себя опыт наших вылазок, истреблённых скорпионов, рассечённых червей и ту безумную, невозможную трансформацию, которая едва не стоила мне жизни.

      [Уровень: 27

      Раса: Дроу

      Профессия: Отсутствует

      Класс: Метаморф

      Титул: Защитник Глубин

      Характеристики

      Сила — 59 (+27)

      Ловкость — 48 (+19)

      Выносливость — 59 (+20)

      Интеллект — 65 (+14)

      Харизма — 24 (+11)

      Способности: Жажда Крови, Изменчивая плоть (уровень 5)

      Особенность: Окрыляющий, Боевой Транс (уровень 16), Базовое мастерство Ножа (уровень 47), Кулачный бой (уровень 18)

      Мана: 1050/1050

      Здоровье: 690/690]

             Я смотрел на эти цифры, и в груди ворочалось что-то тяжёлое, не поддающееся простой классификации. Восемь уровней. Прыжок с девятнадцатого на двадцать седьмой. За каждый — по пять очков характеристик, а за двадцатый — отдельная десятка, щедрый подарок системы тем, кто перешагивает рубеж, отделяющий жалких выживальщиков от тех, кого уже можно назвать бойцами.       Все эти очки — сорок пять, если считать внимательно, сорок пять крошечных единиц, способных изменить многое, — я вложил в Интеллект без колебаний, без сомнений, без той внутренней бухгалтерии, которая когда-то была моей второй натурой. Теперь это слово резало слух, напоминая о том, кем я был и кем перестал быть. Просто вложил, потому что Метаморф требовал этого. Потому что «Изменчивость плоти» пожирала ману с той же неумолимостью, с какой пустыня пожирает влагу. Потому что в тот момент, когда я стоял на бархане, глядя в янтарные глаза Марии, мне нужна была каждая капля этой энергии, чтобы стать для неё тем, кем я стал хотя бы на одно безумное мгновение.       Шестьдесят пять Интеллекта и тысяча пятьдесят маны. Цифры, которые ещё неделю назад показались бы мне вершиной, пределом мечтаний. Сейчас они выглядели лишь очередной ступенью на бесконечной лестнице, ведущей в никуда.       — Мне казалось, — произнёс я вслух, обращаясь скорее к себе, чем к Жанне, — что когда-нибудь я перестану удивляться тому, как быстро цифры превращаются в пыль. Как быстро то, что казалось пределом, становится лишь точкой отсчёта. Я ошибался. Удивление не проходит. Оно просто меняет форму.       Жанна обернулась. В её фиалковых глазах, отражавших последний свет угасающего дня, читался вопрос, но она не спешила его задавать. Она ждала. Эта новая способность — ждать, не требуя, не допытываясь, не пытаясь вытянуть из меня то, что я не готов отдать — была, пожалуй, самым ценным приобретением последних дней.       — Шестьдесят пять интеллекта, — сказал я, отвечая на незаданный вопрос. — Тысяча пятьдесят маны. Почти в три с половиной раза больше, чем было. И всё равно — капля в море. Когда я пытался измениться в ту ночь, маны не осталось совсем. Ни искры. Ни грана. А я изменился. Спрашивается — за счёт чего?       Она молчала. Я тоже молчал, глядя на свои руки — обычные руки дроу, с чуть удлинёнными пальцами и бледной, почти синеватой кожей. В них не чувствовалось той мощи, которая позволила мне на миг стать подобным Марии. Но она была там. Где-то глубже, чем уровни, чем характеристики, чем сама система.       — Я не знаю, — наконец ответила Жанна, и в её голосе прозвучала та редкая, почти детская честность, которая делала её такой уязвимой и такой прекрасной в моих глазах. — Но я знаю другое. Ты жив. Ты здесь. Ты говоришь со мной. И завтра мы пойдём в новый данж, и ты будешь учиться использовать то, что получил. А послезавтра — в следующий. И так до тех пор, пока цифры не перестанут иметь значение. Или пока мы не перестанем существовать.       Я усмехнулся — той самой кривой, усталой усмешкой, которая, кажется, стала моей постоянной маской.       — Ты становишься философом, Жанна. Берегись. Это опасная профессия в мире, где каждый норовит ткнуть тебя ножом в спину.       — Я не философ, — она покачала головой, и прядь волос упала на лицо, скрывая странное, новое выражение, появившееся в её глазах. — Я просто… я просто хочу, чтобы ты был рядом. И чтобы это «рядом» длилось как можно дольше.       Слова упали в тишину комнаты, как камешки в стоячую воду, расходясь кругами, которых я не мог не заметить. Жанна, учившаяся говорить о чувствах, учившаяся чувствовать вообще, произнесла это с той прямотой, на которую способны только очень простые или очень сложные существа. Она не ждала ответа. Она просто сказала.       Я перевёл взгляд на спящую Марию. Её маленькое тело, свёрнутое калачиком на огромной кровати, казалось беззащитным — обманчивое впечатление, за которым скрывалась сила, способная сокрушать легендарных тварей. Она тоже ждала. Всю неделю, пока я балансировал на грани, она ждала. Кормила меня, поила, сторожила мой сон и, кажется, впервые за долгие годы не скучала.       Два существа. Две невозможных женщины. Две вселенных, сошедшихся в одной точке пространства и времени, и центром этой точки оказался я — бухгалтер, философ, неудачник, занесённый в чужой мир прихотью судьбы. Ирония, достойная пера трагиков.       — Завтра, — сказал я, поднимаясь с единственного стула, на котором сидел всё это время. — Завтра мы пойдём в данж. А сегодня… сегодня мы просто будем здесь вместе, и пусть весь мир подождёт.       Жанна кивнула, и в её глазах, впервые за всё время, я увидел не просто преданность и готовность убивать, а что-то гораздо более простое и сложное одновременно. Покой. Редкий гость в душах обитателей Нексара, но сегодня он, кажется, решил посетить и наше убогое пристанище.       Я лёг на край кровати, стараясь не потревожить Марию. Жанна, помедлив мгновение, устроилась с другой стороны, положив голову мне на плечо. Её дыхание — тёплое, ровное, живое — касалось моей шеи, и в этом прикосновении было столько доверия, что на миг захотелось забыть обо всём: о данжах, об уровнях, о Баронах, наблюдающих за нами из своих чертогов, о Каине, ведущем свою стаю на верную гибель.       Прошло, наверное, около часа, прежде чем дыхание Жанны стало ровным и глубоким — она провалилась в сон с той же бескомпромиссной усталостью, что и Мария. Две женщины, две воительницы, две души, каждая по-своему искалеченная этим миром, лежали рядом со мной, и их тепло, просачивающееся сквозь тонкую ткань рубашек, казалось единственной реальной величиной в уравнении, где все остальные переменные стремились к бесконечности или к нулю.       Я лежал с открытыми глазами, глядя в потолок — грубо сколоченные доски, в щелях которых копилась многолетняя пыль. Где-то за стеной пьяный голос выводил непристойную балладу, ему вторил женский смех, визгливый и неестественный, как у всех, кто торгует своим телом за право дожить до утра. Обычная ночь Нексара. Обычный звуковой фон, к которому полагалось бы привыкнуть, но который всякий раз напоминал: ты не дома. Ты никогда не будешь дома.       Мысли текли медленно, как тягучая и липкая смола. Я смотрел на свои руки, едва различимые в темноте, и пытался понять, что именно произошло со мной за эти дни. Восемь уровней. Сорок пять очков, вложенных в Интеллект. Пятый уровень «Изменчивости плоти» — способности, которая позволяла мне перекраивать собственное тело, как скульптор перекраивает глину, с той лишь разницей, что глина не чувствует боли и не рискует навсегда потерять форму.       Но дело было не в цифрах. Цифры лгали. Они всегда лгут, создавая иллюзию контроля там, где царит чистый, ничем не сдерживаемый хаос.       Дело было в том, что я чувствовал внутри себя нечто новое. Чужеродное. Оно шевелилось где-то на периферии сознания, в тех тёмных закоулках, куда не достаёт свет рефлексии, и ждало своего часа. Эта сила — Метаморф — она не просто давала мне возможность менять плоть. Она меняла меня и делала это незаметно, исподволь, как вода точит камень.       Я вспомнил тот момент на бархане. Свою решимость, граничащую с безумием. Свои слова, вырвавшиеся из самой глубины существа, о существовании которого я и не подозревал. И свою трансформацию — невозможную, абсурдную, совершённую на одном лишь голом чувстве, когда мана давно иссякла, а система должна была бы просто выключить меня, как выключают лампу, перегоревшую от перенапряжения.       Что это было, если не вмешательство самой этой силы? Если не её попытка прорасти сквозь меня, используя мои эмоции как питательную среду?       Я закрыл глаза, и перед внутренним взором поплыли образы. Лица, которые я мог бы принять, меняя собственную плоть. Чужие черты, чужие улыбки, чужие морщины — всё это лежало теперь в пределах досягаемости, ожидая лишь моего желания и достаточного количества маны. Я мог стать кем угодно. Любым. Мог стереть свою внешность, как неудачный рисунок, и начертать новую.       Но где тогда кончаюсь я и начинается маска?       Вопрос повис в темноте, не находя ответа. Я вспомнил древний миф, читанный когда-то в другой жизни, — о мастере, который создал настолько совершенную статую, что влюбился в неё, и боги сжалились, оживив камень. Галатея, Пигмалион. Красивая сказка о преображающей силе любви.       Моя история была её изнанкой, вывернутой наизнанку. Я сам становился Галатеей — и Пигмалионом одновременно. Я лепил себя заново, и каждое прикосновение воображаемого резца оставляло след не только в плоти, но и в том, что древние называли душой. А вдруг однажды, очнувшись от очередной трансформации, я пойму, что внутри не осталось ничего, кроме пустоты? Что Рене Нуар — тот самый, что помнил запах типографской краски и вкус дешёвого кофе в автомате на вокзале, — исчез, растворился в череде чужих обличий, как соль в воде?       Страх был холодным и липким, как пот больного. Он пришёл неожиданно, заполнил грудь, сдавил горло. Я физически ощутил, как где-то внутри, в том самом месте, откуда прорастала новая сила, шевельнулось нечто, похожее на… усмешку? Насмешку над моими жалкими потугами сохранить себя в мире, где сохранность — понятие сугубо относительное?       Я открыл глаза и посмотрел на Марию.       Она спала, свернувшись калачиком. В слабом свете, просачивающемся сквозь грязное окно, её алая шерсть казалась почти чёрной. Маленькое тело, в котором помещалась мощь, способная сокрушать легендарных тварей. Существо, сломавшее систему самим фактом своего существования. Одинокий Вихрь — так называли её те немногие, кто выжил после встречи с ней.       А теперь она спала рядом со мной. Доверяла мне. Ждала от меня того, чего не ждала ни от кого за столетия своего бессмысленного, скучного существования.       Я перевёл взгляд на Жанну. Её лицо в темноте казалось безмятежным, как у ребёнка, — та редкая минута покоя, которую убийца может позволить себе только в полной уверенности, что опасность не подкрадётся со спины. Она верила мне. Не как наёмник верит нанимателю, а как женщина верит мужчине — безоглядно, безрассудно, вопреки всей своей выучке, твердившей, что доверие убивает быстрее любого яда.       Две женщины. Два якоря, брошенных в мою душу, чтобы её не унесло течением.       Вдруг я понял это, с той ослепительной ясностью, которая приходит только в минуты предельного внутреннего покоя. Они были моими маяками в том хаосе, куда грозила затянуть меня собственная сила. Пока они рядом, пока я чувствую их дыхание, их тепло, их безмолвное требование быть собой — я не потеряюсь. Я буду цепляться за них, как цепляются за выступы на отвесной скале, с той лишь разницей, что эти выступы живые, тёплые и, кажется, тоже нуждаются во мне.       Мысль была крамольной для того, кто всю жизнь считал привязанности слабостью, а одиночество — единственно возможной стратегией выживания. Но здесь, в Нексаре, все прежние истины рассыпались в прах. Одиночество убивало быстрее любого врага. А слабость… слабость оказалась просто другой стороной силы, которую я только начинал постигать.       Я осторожно, стараясь не разбудить, коснулся рукой головы Жанны, провёл пальцами по её волосам. Она вздохнула во сне, прижимаясь теснее, и что-то прошептала — неразборчивое, ласковое, интимное.       Мария, словно почувствовав движение, перевернулась во сне и ткнулась носом мне в бок. Её дыхание — тёплое, чуть свистящее — щекотало кожу через рубашку.       Я лежал, зажатый между двумя спящими женщинами, и чувствовал, как отступает страх. Как холодная, липкая волна, грозившая захлестнуть сознание, откатывает назад, разбиваясь о тёплую, живую плоть.       Они не дадут мне упасть. Они поймают, даже если я сам захочу сорваться в пропасть. Они будут держать, кормить, поить, сторожить мой сон и убивать моих врагов — просто потому, что я есть. Потому что я стал для них чем-то большим, чем случайный попутчик.       А я… я должен стать для них тем же. Должен научиться быть опорой, а не просто точкой притяжения. Должен найти в себе силы не только принимать их заботу, но и отдавать — ту самую, настоящую, которая не измеряется уровнями и не прописана в системных характеристиках.       Завтра будет новый день. Завтра мы пойдём в данж, и я буду учиться владеть своей силой, не позволяя ей завладеть мной. Буду помнить, кто я и откуда. Буду цепляться за каждую мелочь, за каждое воспоминание, за каждую морщинку на лице, которое пока ещё моё.       А сегодня — сегодня я просто лежал в темноте, слушая дыхание двух женщин, и позволял себе роскошь, которую никогда не позволял раньше. Роскошь быть слабым. Роскошь нуждаться. Роскошь любить — если это слово вообще применимо к существам вроде нас.       Где-то за стеной продолжал орать пьяный. Где-то в пустыне, возможно, умирал Каин со своей стаей. Где-то в чертогах Бурь Зефира Харлоу наблюдала за нами сквозь хрустальную гладь, предвкушая новые ходы в своей бесконечной игре.       Но здесь, в этой комнате, в этом мгновении, был только он. И они. И тишина, наконец-то ставшая не враждебной, а почти родной.       Я закрыл глаза и позволил сну принять меня в свои объятия. Впервые за долгое время — без страха не проснуться.