Глава 7

      Мы вышли на рассвете третьего дня, когда скалистое плато, служившее нам ареной для ночных побоищ, осталось позади, уступив место совершенно иному ландшафту. Ветер здесь дул сильнее, неся с собой запахи, которым я пока не находил названия, — не гарь, не цветение, не гниение, а нечто среднее, что-то древнее и вместе с тем пугающе живое, словно сама земля дышала, выдыхая воздух, которого не касались лёгкие смертных вот уже тысячи лет.       Мария шла впереди, и её алая шерсть, обычно служившая мне маяком в любой темноте, сейчас казалась почти тусклой на фоне того, что открывалось нашему взору. Она, как и мы с Жанной, впервые ступала на эту землю, и в её движениях чувствовалась та особенная, настороженная грация, с какой хищник входит в незнакомые владения, ещё не зная, кто здесь хозяин, но уже готовясь это выяснить.       Жанна держалась справа и чуть позади. Я видел, что даже её профессиональная невозмутимость дала трещину — слишком часто её взгляд устремлялся вперёд, туда, где горизонт обретал новые, невозможные очертания.       Я поднялся на очередной уступ и остановился, потому что дальше идти было нельзя, не осознав, не переварив, не позволив своему рассудку совершить ту мучительную работу, которую требует от него столкновение с чем-то, выходящим за пределы всякой меры.       Громада рёбер, вздымающихся из песков, простиралась передо мной во всю ширь обзора, и мой мозг сначала отказался воспринимать увиденное как останки существа. Слишком огромно. Слишком правильно. Слишком похоже на горные хребты, которые какой-то безумный демиург сложил в форму, противоречащую всем законам геологии. Но это были кости. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри, где-то глубоко, в том самом месте, где обитает первобытный ужас перед смертью и величием, закипает нечто, очень похожее на благоговение.       Мария остановилась рядом. Я боковым зрением отметил, как её уши, эти вечные локаторы, слегка подрагивают, вбирая в себя звуки этого места. Она молчала, и в этом молчании чувствовалось то же, что и во мне, — попытка осознать масштаб, попытка вместить невместимое.       Рёбра, образующие исполинскую чашу, уходили в небо, сужаясь к центру, и там, на их внутренней поверхности, горели огни. Не те жалкие костры, что мы жгли по ночам, спасаясь от холода, и не факелы, освещающие улицы Нексара. Это был свет города — настоящего, живого, дышащего города, встроенного в костяной каркас мёртвого бога с той безумной дерзостью, на которую способны только разумные существа, когда страх перед пустотой перевешивает страх перед святотатством.       Стены домов, сложенные из тёмного камня, лепились к дугам рёбер, используя их как естественную опору и защиту. Остроконечные, как копья, башни венчали остистые отростки позвонков, превращая анатомию в архитектуру, смерть — в фундамент жизни. И над всем этим, на самой вершине, там, где позвоночник, должно быть, соединялся с черепом, возвышалась цитадель, чьи шпили, казалось, царапали самое небо.       — Это называется Гнездо, — тихо произнёс я, повторяя слова, услышанные когда-то от Иларии. — Не потому что здесь живут птицы, а потому что это место — гнездо того, кто умер здесь так давно, что даже кости его стали камнем.       Мария молчала, вглядываясь в открывшуюся панораму. Я видел по её лицу, по тому, как подрагивают её уши, вбирая звуки этого места, что она пытается осмыслить масштаб. Для неё, прожившей столетия в Песочнице, видевшей, казалось бы, всё, что можно было там увидеть, это зрелище было откровением.       — Как туда попасть? — спросила Жанна. Этот вопрос был настолько практичным, настолько приземлённым в этом возвышенном контексте, что я едва не рассмеялся.       Я перевёл взгляд на запад, туда, где через зыбучие пески была перекинута тонкая, почти невидимая нить.       Мост парил в воздухе, не касаясь песчаной поверхности, сотканный из света, который не имел источника, из материи, не подчинявшейся гравитации. Он начинался далеко слева от нас, уходя в пески от другого скального выступа, и тянулся к ближайшей костяной арке, служившей естественными воротами в этот мёртвый, но такой живой город.       — Только по мосту, — ответил я. — Внизу находятся зыбучие пески. Говорят, они засасывают всё, что пытается пройти напрямик, за считанные секунды.       Мария прищурилась, оценивая расстояние, и я понял, о чём она думает. Для неё, с её скоростью, с её реакцией, теоретически можно было бы рискнуть — промчаться по поверхности быстрее, чем песок успеет сомкнуться. Но риск этот был слишком велик даже для неё, а Жанна, при всём её мастерстве, не продержалась бы и трёх шагов.       — Придётся топать до моста, — констатировала она. — Сколько до него?       — Часа три, если верить карте, — ответил я, хотя карта, нарисованная от руки в гильдии Нексара, вызывала у меня определённые сомнения. — Может, четыре.       Мы двинулись вдоль обрыва, туда, где скалистый берег постепенно понижался, образуя естественный спуск к той самой точке, от которой начинался мост. Путь этот был неблизким, и каждый шаг отдавался в ногах глухой, ноющей болью после вчерашних спаррингов, но мы шли, потому что выбора не было.       По мере продвижения Гнездо открывалось нам с новых ракурсов. То, что сверху казалось просто грудой костей, вблизи, даже с такого расстояния, обретало черты невероятной сложности. Я видел, как жилые кварталы лепятся к внутренним сторонам рёбер, как между костяными опорами перекинуты мосты, как по этим мостам движутся крошечные фигурки людей, чьи уровни, должно быть, зашкаливают за все мыслимые пределы.       Мария шла молча, но я чувствовал её напряжение. Для неё, привыкшей быть сильнейшей в любом окружении, это место должно было стать вызовом. Здесь, в Гнезде, она впервые за долгое время оказывалась среди существ, чья мощь могла сравниться с её собственной. Не превзойти — я сомневался, что такое вообще возможно, — но сравниться. И это меняло правила игры.       Мост приближался медленно, но неумолимо. Когда мы наконец добрались до его начала, солнце уже перевалило за полдень, и тени от костяных арок легли на песок длинными, причудливыми полосами.       Он был именно таким, каким казался издалека, — сотканным из чистого света, не имеющего цвета, из энергии, чья природа оставалась для меня загадкой. Я ступил на него первым, чувствуя, как под ногами не ощущается никакой опоры, хотя нога стояла на чём-то твёрдом, почти осязаемом. Жанна вошла следом, и я видел по её лицу, что она испытывает то же самое — разрыв между показаниями чувств и реальностью, которую эти чувства отказывались принимать.       Мария ступила на мост последней. На её мордочке, в этом вечно насмешливом выражении, мелькнуло что-то, очень похожее на детское любопытство. Она притопнула лапкой, проверяя поверхность, прислушалась к своим ощущениям и удовлетворённо хмыкнула.       — Интересная штука, — прокомментировала она. — Никогда по такому не ходила.       Мы сделали несколько шагов по светящейся поверхности, и я уже начал привыкать к этому странному ощущению — отсутствию опоры под ногами, которое почему-то не приводило к падению, — когда пространство над нами раскололось.       — Стоять.       Голос упал сверху, тяжёлый, как молот. В нём не было угрозы в привычном понимании этого слова — скорее та холодная, абсолютная уверенность, с какой стихия говорит с человеком, осмелившимся встать на её пути. Я замер на месте, не столько подчиняясь приказу, сколько повинуясь инстинкту, который кричал: резкое движение сейчас станет последним в твоей жизни.       Мария, стоявшая впереди, тоже остановилась. Я видел, как её плечи напряглись, как шерсть на загривке встала дыбом, но она не сделала ни шага вперёд, ни попытки обернуться. Жанна застыла за моей спиной, и я спиной чувствовал, что её рука уже лежит на рукояти кинжала, хотя разум подсказывал, что любое оружие здесь будет бесполезно.       Я медленно, стараясь не провоцировать, поднял руку, жестом приказывая девушкам не двигаться и не совершать тех ошибок, которые потом не исправишь никакой дипломатией. Потом так же медленно поднял голову, пытаясь разглядеть источник голоса.       Они спускались с неба. В первые мгновения мне показалось, что это боги сошли с полотен безумных живописцев, чтобы лично встретить грешников у врат своего чертога. Два крылатых силуэта прорезали воздух с той хищной грацией, какая бывает только у существ, для которых полёт — не умение, а естественное состояние, такая же данность, как для рыбы — умение плавать.       Существа, на которых они сидели, отдалённо напоминали драконов — настолько, насколько волкодав напоминает волка. Те же пропорции, та же стать, но при взгляде на них не возникало того трепета, который, должно быть, вызывали настоящие драконы у древних. Это были ездовые звери, пусть и высшей пробы, — их крылья работали с механической размеренностью, а глаза смотрели вперёд без того огня, который горит в глазах истинных хищников.       Всадники спрыгнули на мост, даже не дожидаясь, пока их скакуны коснутся поверхности. Движения их были отточены до такой степени, что казались ленивыми, небрежными — та особая, опасная небрежность, которая достаётся только годами, десятилетиями безупречной службы.       Первый был эльфом. Это читалось во всём — в заострённых ушах, в плавных, текучих линиях тела, в том особом выражении лица, какое бывает у существ, привыкших смотреть на остальные расы сверху вниз буквально и метафорически одновременно. Его доспехи — лёгкие, почти невесомые на вид, но при этом внушающие мысль о полной неуязвимости — были выкрашены в цвет ночного неба, с вкраплениями серебра, напоминающими звёзды.       Второй заставил мои глаза на мгновение усомниться в собственной адекватности. Четыре конечности, как у человека, но пропорции иные — более вытянутые, более гибкие, словно созданные для перемещения в пространстве, где гравитация — лишь досадная помеха. Добавляли в картину сюрреалистичности восемь глаз. Они располагались на лице двумя вертикальными рядами. Каждый из них, казалось, смотрел отдельно, независимо от остальных, собирая информацию со всех направлений одновременно. Броня на нём была точно такой же, как на эльфе, — тот же цвет, те же узоры, та же безупречная подгонка.       Небесная Стража. Это читалось в их позах, в их взглядах, в той абсолютной, неколебимой уверенности, с какой они стояли на светящемся мосту, отделяя нас от города за спиной.       — Именем Совета Гнезда Древнего, — произнёс эльф. Голос был именно тем, что я слышал сверху, — холодным, ровным, не терпящим возражений. — Вы пересекли границу без разрешения. Предъявите пропуска.       Я моргнул, переваривая услышанное. «Пропуска» — слово, столь обыденное, столь бюрократическое, столь неуместное здесь, перед лицом этой исполинской костяной архитектуры, этого чуда, сотканного из смерти и жизни одновременно.       — Прошу прощения, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без тени той бури, что поднималась внутри. — Мы впервые здесь. Нам не сообщили о необходимости пропусков.       Восьмиглазый повернул ко мне голову, и я физически ощутил, как каждый из его органов зрения фокусируется на мне по очереди, сканирует, оценивает, раскладывает по полочкам.       — Это не наша проблема, — ответил он. Голос оказался неожиданно мелодичным, почти певучим, что создавало жутковатый контраст с его внешностью. — Закон Гнезда един для всех: вход и выход только по пропускам, выданным Канцелярией Внешних Сношений.       Жанна за моей спиной сделала едва уловимое движение, и я, не оборачиваясь, чуть повёл рукой, приказывая ей замереть. Мария стояла как каменная, и только кончик её хвоста слегка подрагивал — единственный признак того, что происходящее её не просто раздражает, а бесит до глубины души.       — Где находится эта канцелярия? — спросил я, уже начиная догадываться об ответе.       Эльф улыбнулся. Это была идеальная, безупречная улыбка существа, которое сейчас скажет нечто, от чего собеседнику захочется провалиться сквозь мост прямо в зыбучие пески.       — В Гнезде Древнего, разумеется. В Административном квартале, третья башня от Главной цитадели.       У меня внутри что-то оборвалось и рухнуло вниз, в ту самую бездну, над которой мы сейчас стояли. Желание побиться головой обо что-то твёрдое стало почти физическим, навязчивым, требующим немедленного удовлетворения. Я представил, как возвращаюсь назад, в Нексар, трачу ещё неделю на дорогу, чтобы узнать, что для получения пропуска нужно прийти в гильдию, которая выдаст направление в Гнездо, для входа в которое нужен пропуск. Идеальный круг, достойный пера самых мрачных философов.       Я глубоко вдохнул, чувствуя, как Мария буквально излучает волны раздражения, готовая в любой момент превратить этих двух стражников в кровавое пятно на светящейся поверхности. Жанна, напротив, замерла так основательно, что я почти забыл о её присутствии, — старая привычка убийцы: когда нельзя действовать, становись частью ландшафта.       — Позвольте уточнить, — произнёс я тоном, каким когда-то, в другой жизни, улаживал споры между заказчиками и подрядчиками. — Для того чтобы войти в Гнездо, мне нужен пропуск, который выдаётся в Гнезде. Но я не могу войти в Гнездо, чтобы получить этот пропуск, потому что у меня нет пропуска. Я правильно понимаю ситуацию?       Восьмиглазый моргнул — все восемь глаз одновременно, что производило эффект почти гипнотический.       — Абсолютно верно, — подтвердил он. — Такова процедура.       Эльф добавил, и в его голосе прорезались нотки, очень похожие на скуку:       — Мы лишь исполняем свои обязанности. Порядок установлен не нами, и не нам его менять. Если у вас нет пропуска, вам придётся вернуться и получить его на месте вашего предыдущего пребывания.       Я закрыл глаза на секунду, позволяя себе эту маленькую роскошь — слабость, которую никто не видит. Когда я открыл их снова, на моём лице была та самая улыбка, которую я научился надевать в минуты, когда реальность требовала от меня невозможного. Улыбка дипломата, торговца, человека, готового на многое ради достижения цели.       — Я понимаю, что вы исполняете свои обязанности, — сказал я, тщательно взвешивая каждое слово. — И я искренне уважаю тех, кто добросовестно делает своё дело. Но, согласитесь, ситуация абсурдна. Я пришёл сюда, чтобы стать частью этого города, чтобы приносить пользу, выполнять контракты, платить налоги. Я не нарушал ваших законов осознанно — я просто не знал о них, потому что никто не счёл нужным сообщить мне эту информацию там, откуда я пришёл.       Эльф и восьмиглазый переглянулись. В этом взгляде, обменянном между ними, я уловил нечто, что дало мне надежду. Не сочувствие — вряд ли эти существа были способны на такие человеческие слабости. Скорее сомнение, лёгкое колебание в отлаженном механизме исполнения процедур.       — Я не прошу вас нарушать правила, — продолжил я, развивая успех. — Я прошу вас о… гибкости. О возможности найти решение, которое устроит всех. Которое позволит вам исполнить свой долг и одновременно не вынудит меня возвращаться в Нексар с пустыми руками, теряя недели на дорогу, которые могли бы быть потрачены с гораздо большей пользой.       Мария покосилась на меня. В её взгляде читалось то особенное выражение, которое появлялось всякий раз, когда я делал нечто, выходящее за пределы её понимания. Сейчас она явно не понимала, зачем я трачу слова на этих двоих, когда можно просто… Но она молчала, и это было главное.       Восьмиглазый сделал шаг вперёд. Теперь он стоял совсем близко, и я мог разглядеть детали, ускользавшие раньше: тончайшую паутину морщин вокруг каждого глаза, лёгкое мерцание зрачков, едва заметное движение воздуха от его дыхания.       — Ты предлагаешь взятку, — констатировал он.       — Я предлагаю сделку, — поправил я, тщательно контролируя интонацию. — Взаимовыгодный обмен. Вы помогаете мне решить мою проблему, не нарушая при этом ваших основных обязательств. Я выражаю свою благодарность способом, который не оскорбит ваше достоинство и не поставит под угрозу ваше положение.       Эльф хмыкнул. В этом звуке послышалось нечто, очень похожее на зарождающееся уважение.       — И что же ты можешь предложить такого, что заставит нас рискнуть?       Я полез в кошель, стараясь не делать резких движений. Пальцы нащупали среди монет нечто особенное — небольшую, чуть тяжелее обычного кругляшок. Я вынул его и протянул на раскрытой ладони.       Монета лежала на моей коже, тускло поблёскивая в свете моста. Черный металл, обычная чеканка, но любой, кто хоть немного разбирался в ценах этого мира, знал, что это такое. Это был левелин первого ранга, способный поднять уровень любому существу.       Я получил его от Джотаро в Нексаре, в обмен на информацию, которая тогда казалась мне просто набором слов. Информацию, которая, возможно, спасла кому-то жизнь или, наоборот, её укоротила. Я берёг эту монету как последний козырь, как-то, что может решить исход там, где бессильны слова и оружие.       И сейчас настал тот самый момент.       — Левелин первого ранга, — произнёс я, и в моём голосе не было сожаления. — Редкость даже для Гнезда, я полагаю. Он ваш в обмен на то, что мы проходим.       Восьмиглазый протянул руку — пять пальцев, чуть длиннее человеческих, с едва заметными перепонками между ними — и взял монету. Поднёс к глазам, и я снова ощутил на себе всю мощь его многофокусного взгляда, изучающего, анализирующего, взвешивающего.       — Подлинный, — сказал он наконец. — Хорошей сохранности.       Эльф кивнул, принимая решение. Он повернулся к нам, и в его глазах, этих холодных, эльфийских глазах, мелькнуло нечто, очень похожее на одобрение.       — Процедура будет соблюдена, — произнёс он. — Вы предъявили пропуск. Мы проверили его подлинность. Вопросов к вам нет.       Он щёлкнул пальцами, и из воздуха, прямо перед нами, материализовались три небольших пластины — каждая размером с ладонь, каждая с выгравированным на ней символом, который я не мог прочесть, но смысл которого угадывался без слов.       — Ваши временные пропуска, — пояснил восьмиглазый, протягивая их мне. — Действуют семь дней. По истечении срока обязаны явиться в Канцелярию для получения постоянных. Адрес я уже назвал. Не просрочьте — иначе следующая встреча с нами будет менее приятной.       Я взял пластины, чувствуя их прохладную тяжесть на ладони. Металл? Кость? Что-то среднее, не поддающееся простой классификации. Передал одну Жанне, вторую — Марии. Та повертела свою в лапках, принюхалась и удовлетворённо хмыкнула.       — Благодарю вас, — сказал я, глядя прямо в глаза эльфу. — Надеюсь, наше знакомство на этом не закончится, и следующие встречи будут проходить в более приятной обстановке.       — Редкий гость умеет быть благодарным, — ответил эльф. В его голосе, кажется, впервые прозвучало нечто, похожее на человеческую теплоту. — Обычно только ругаются, или пытаются напасть, что кончается для них плохо.       Восьмиглазый уже запрыгивал на спину своего крылатого зверя. Движение было настолько плавным, настолько естественным, что казалось, он не садится, а просто возвращается на своё законное место. Эльф последовал его примеру, и через мгновение оба существа, стражники и их скакуны, уже поднимались в воздух, растворяясь в синеве неба быстрее, чем я успел бы моргнуть.       Мы остались одни на светящемся мосту.