Глава 6

      Ночь опустилась на каменистое плато с той особенной, хищной стремительностью, какая бывает только в местах, где цивилизация не оставила своих следов — ни фонарей, ни окон, ни даже жалких костров, способных бросить вызов темноте. Луна здесь, в недалеко от Гнезда, казалась чужой — бледной, равнодушной, словно ей не было никакого дела до того, что происходит внизу, среди этих скал и ущелий, где каждый камень таил в себе угрозу, а каждая тень могла оказаться дыханием хищника.       Мы развели огонь в пещере — не столько для тепла, сколько для того древнего, атавистического успокоения, которое приходит от вида живого пламени. Я сидел у входа, глядя, как языки огня пожирают сухие ветки, и слушал, как ветер завывает между скал, выписывая замысловатые мелодии, в которых угадывалось нечто первобытное, обращенное к тем временам, когда человек ещё не научился прятаться от ночи за стенами.       Мария появилась из темноты бесшумно, как всегда. Её алая шерсть в свете костра казалась почти багровой, а глаза горели тем особенным, внутренним светом, который я научился распознавать как предвестник чего-то важного.       — Выходи, старый, — сказала она, мотнув головой в сторону плато. — Хватит любоваться углями. Время размяться.       Я поднялся, чувствуя, как внутри, поверх усталости и сытости, поднимается то особое напряжение, которое всегда предшествует испытанию. Жанна, сидевшая у противоположной стены, встрепенулась, готовая последовать за нами, но Мария остановила её жестом.       — Сиди. Твоя очередь следующая. И смотри внимательно — может, чему научишься.       Мы вышли на ровную площадку в сотне метров от пещеры. Здесь ветер дул сильнее, трепал мои волосы, заставлял крылья подрагивать в такт потокам воздуха. Мария остановилась напротив, на расстоянии броска, и я вдруг с острой, почти болезненной ясностью осознал, что передо мной стоит не просто женщина, с которой я делил постель и еду, а Одинокий Вихрь — существо, способное сокрушать легендарных тварей с той же лёгкостью, с какой я когда-то щелкал клавишами калькулятора.       — Давай, — произнесла она, и в её голосе не осталось ни следа привычной лени. Только холодная, концентрированная готовность. — Покажи, чему научился за день. Не жалей меня. Не думай, что я та, кого ты целовал сегодня утром. Я — твой враг. Тот, кто хочет тебя убить. Действуй.       Я вдохнул поглубже, призывая ману. Крылья откликнулись мгновенно — за те дни, что мы провели в пути, они стали для меня продолжением тела, почти таким же естественным, как руки или ноги. Энергия хлынула в перья, перестраивая их структуру, и я взмыл в воздух, уходя из зоны досягаемости её страшных ударов.       Мария даже не шелохнулась. Она стояла, вскинув голову, и в её янтарных глазах, отражавших лунный свет, читалось что-то, очень похожее на одобрение.       — Хороший старт, — прокомментировала она. — Но в воздухе ты думаешь, что в безопасности. Это ошибка.       Первая атака обрушилась на неё градом ледяных сосулек. Я не сдерживался, вкладывая в удар всю доступную мощь, — снаряды неслись к цели с той неумолимой скоростью, с какой падают камни в пропасть. Каждый из них способен был пробить панцирь скального скорпиона, каждый нёс в себе смертельный холод.       Мария подняла руку.       Это было движение, лишённое всякого напряжения, всякой торопливости. Просто подняла ладонь — маленькую, покрытую алой шерстью, с острыми когтями, которые сейчас были аккуратно убраны. И лёд, ударивший в эту ладонь, рассыпался в мелкую крошку, даже не заставив её дрогнуть.       — Холод, — сказала она задумчиво, стряхивая ледяную пыль с пальцев. — Он хорош против скорпионов, но для меня это лишь тёплый ветерок. Давай дальше.       Я сменил тактику. Пламя вырвалось из перьев с той же лёгкостью, с какой минуту назад вырывался лёд. Огненная волна покатилась к Марии, готовая испепелить всё на своём пути. Я видел, как воздух дрожит от жара, как плавится камень под ногами, и на миг поверил, что хотя бы это заставит её отступить.       Она шагнула в огонь.       Просто шагнула — как шагают в утреннюю прохладу, встречая новый день. Пламя лизнуло её шерсть, но та даже не задымилась. Мария прошла сквозь огненный вал, и на её лице не отразилось ни боли, ни даже дискомфорта — только лёгкое, почти скучающее выражение.       — Ты как будто танцуешь, старый, — сказала она, останавливаясь в паре метров от меня. — Это красиво, но не больно. А теперь попробуй вот что…       Она прыгнула.       Я даже не успел среагировать — просто инстинкт, отточенный за дни боёв, бросил моё тело в сторону, заставляя крылья работать на пределе возможностей. Когти Марии, нацеленные мне в горло, прошли в сантиметре от кожи, и я, кувыркаясь в воздухе, попытался уйти на высоту.       — Ближе, — раздался её голос откуда-то снизу. — Ты должен держать дистанцию, но я не дам тебе этого сделать.       Она снова прыгнула. На этот раз я был готов — металл покрыл перья крыльев, превращая их в подобие щитов, способных, как я думал, выдержать любой удар. Я сложил крылья перед собой, принимая атаку на защиту.       Удар Марии пришёлся точно в центр этого импровизированного щита.       Я услышал звук, который не забуду никогда, — не звон металла, не глухой стук плоти о преграду, а именно хруст, с каким ломаются кости, сминается сталь, рассыпаются в прах надежды на неуязвимость. Крылья, только что бывшие твёрже любой брони, прогнулись под её кулаком, как прогнулась бы под ударом кузнечного молота оловянная тарелка.       Боль вспышкой пронзила спину, и я, теряя высоту, рухнул на камни, едва успев сгруппироваться. Мана хлынула к повреждённым крыльям, восстанавливая структуру, залечивая переломы, возвращая перьям форму, но процесс этот требовал времени — драгоценных секунд, которых в реальном бою у меня бы не было.       — Вставай, — услышал я голос Марии, остановившейся в паре шагов. — И не смей тратить ману на восстановление, пока я не дам тебе паузу. Терпи.       Я поднялся, чувствуя, как кровь стучит в висках, как мышцы спины сводит судорогой. Крылья, ещё не до конца залеченные, отзывались на каждое движение тупой, ноющей болью.       — Металл, — проговорила Мария, покачивая головой. — Хорошая мысль. Но ты забыл, старый, что я сильнее любого металла. Для меня нет разницы — сталь или плоть. Всё прогибается, если ударить достаточно сильно. В следующий раз думай не о том, как сделать крылья твёрже, а о том, как не дать мне по ним ударить.       Я кивнул, принимая урок. Мана всё ещё уходила на восстановление, но я старался не думать об этом, сосредоточившись на противнике.       — Давай ещё, — сказала Мария, и в её голосе прорезалась та особенная, хищная нотка, которая делала её одновременно пугающей и прекрасной. — Ты ещё не всё показал.       Мы снова сошлись.       На этот раз я не пытался уйти в небо — слишком хорошо понимал, что для неё высота не преграда. Вместо этого я остался на земле, используя крылья как дополнительную пару конечностей, как оружие, как щит. Лёд, огонь, металл — я перебирал стихии, пытаясь найти ту, перед которой она отступит.       Она не отступала.       Лёд она разбивала голыми кулаками, огонь проходила насквозь, металл прогибала под своими ударами. Каждый раз, когда мне казалось, что я нашёл уязвимость, что очередная атака достигнет цели, она доказывала обратное. Её тело, такое маленькое, такое хрупкое на вид, было абсолютным оружием, не знающим ни усталости, ни сомнений, ни страха.       — Слабо, — бросала она, отбивая очередной залп ледяных игл. — Медленно, — комментировала она, уворачиваясь от удара крылом, превращённым в клинок. — Предсказуемо, — выдыхала она, проламывая мою металлическую защиту и отправляя меня в очередной полёт по камням.       Я поднимался снова и снова. Кровь текла из разбитой губы, рёбра ныли от ударов, которые даже «лёгкими» нельзя было назвать с её точки зрения, мана таяла с угрожающей быстротой. Но внутри, где-то глубоко, за слоями боли и усталости, разгоралось упрямое, злое пламя — то самое, что не позволяло сдаться, что заставляло искать новые комбинации, новые способы достать неуязвимого противника.       — Хорошо, — услышал я её голос после того, как в очередной раз поднялся с колен. — В тебе есть стержень. Это главное.       Она стояла напротив, и в лунном свете я вдруг увидел то, чего не замечал раньше. Её шерсть была взъерошена. Совсем чуть-чуть, на грани заметности, но факт оставался фактом: я заставил её двигаться. Я заставил её прикладывать усилия.       — Ещё, — прохрипел я, и в моём голосе, кажется, впервые за этот вечер не было страха.       Мария улыбнулась. В этой улыбке, обнажившей острые клыки, было столько всего — и одобрение, и предвкушение, и та особая, звериная нежность, которую она так редко позволяла себе проявлять.       — Ещё, — согласилась она. — Но теперь я пойду в полную силу.       Она двинулась ко мне. Не прыгнула, не рванула с места — именно двинулась, как движется хищник, уверенный в своей добыче. И в этом движении, в этой плавной, текучей грации было столько угрозы, что у меня перехватило дыхание.       Крылья отреагировали раньше, чем мозг успел отдать приказ. Металл покрыл их снова, но на этот раз я не стал складывать их в щит. Я ударил. Всем, что у меня было. Лезвия, выросшие из перьев, неслись к ней с той же неумолимостью, с какой палач заносит топор над головой жертвы.       Она перехватила моё крыло голыми руками.       Я почувствовал, как её пальцы смыкаются на металле, как они продавливают сталь, как они сминают конструкцию, которую я создавал с таким трудом. Боль пронзила всё тело, но я не отступил. Второе крыло ударило снизу, целя в корпус, пытаясь хотя бы заставить её ослабить хватку.       Она приняла удар на себя.       Её тело дрогнуло — впервые за весь вечер, — но пальцы не разжались. Наоборот, они сжались сильнее, и я услышал, как металл хрустит, ломается, рассыпается в прах под их давлением.       — Неплохо, — выдохнула она мне в лицо, оказавшись вдруг в опасной близости. — Ты почти достал меня.       Её колено влетело мне в солнечное сплетение раньше, чем я успел среагировать. Воздух вышибло из лёгких, мир покачнулся и рухнул куда-то в темноту, и я снова оказался на камнях, глотая пыль и пытаясь вспомнить, как дышать.       Мария стояла надо мной. В её взгляде, в этом странном, тёплом взгляде, не было ни торжества, ни насмешки. Только уважение.       — Отдыхай, старый, — сказала она, протягивая мне лапку. — Ты выдержал пятнадцать минут. Это больше, чем я ожидала.       Я принял её помощь, поднимаясь на ватных ногах. Крылья висели плетьми, мана кончилась полностью, и даже просто стоять на ногах требовало неимоверных усилий.       — Завтра, — добавила Мария, — будет легче. И тяжелее одновременно. Ты начнёшь понимать, как я двигаюсь. А я начну бить сильнее.       Она повела меня обратно к пещер. Я шёл, опираясь на её плечо, чувствуя, как её тепло просачивается сквозь ушибы и ссадины. Где-то позади, на площадке, остались следы нашей битвы — вмятины в камне, осколки льда, оплавленные участки породы. Следы того, что даже безнадёжный бой имеет смысл, если после него ты становишься сильнее.       Жанна встретила нас у входа. В её фиолетовых глазах, когда она увидела моё состояние, мелькнуло что-то, очень похожее на испуг, но она промолчала, только помогла добраться до лежанки и укрыла меня своим плащом.       — Теперь ты, — сказала Мария, поворачиваясь к ней. — Выходи. Твоя очередь учиться.       Жанна взглянула на меня. Я кивнул, насколько позволяла шея, и она, собравшись, шагнула вслед за Марией в темноту.       Я остался у входа, прислонившись спиной к шершавому камню, и смотрел, как две фигуры расходятся в стороны на освещенном луной плато. Тело гудело от побоев, крылья всё ещё ныли тупой, ноющей болью, требуя маны, которой у меня не осталось ни капли, но я не мог позволить себе закрыть глаза. То, что должно было произойти сейчас, стоило любого напряжения.       Жанна двинулась первой.       Я смотрел на неё и в который раз поражался той особенной, текучей грации, которая делала каждое её движение похожим на фрагмент древнего танца — танца, где единственным зрителем и партнёром выступает смерть. Она не атаковала напрямую, не бросалась вперёд с безрассудством отчаяния. Вместо этого она скользила по краю площадки, исчезая в тенях, появляясь из них с той же неуловимой внезапностью, с какой появляются призраки в старых легендах.       Мария стояла в центре. Она была неподвижна, как изваяние, как та самая скала, о которую разбиваются волны. Её голова чуть поворачивалась, отслеживая перемещения Жанны, но в этом движении не было напряжения — только ленивое, почти скучающее внимание существа, которое знает, что торопиться ему незачем.       Первый выпад Жанны случился со спины. Она материализовалась из темноты в метре от Марии, и её клинок — тонкий, почти невесомый, предназначенный для одного-единственного точного удара — описал в воздухе смертельную дугу, целя в основание черепа, туда, где даже самым защищённым существам бывает больнее всего.       Мария даже не обернулась.       Её рука поднялась и перехватила лезвие голыми пальцами в сантиметре от шеи. Просто перехватила — так, как перехватывают упавший предмет, не глядя, не прилагая усилий. Жанна замерла на мгновение, и в этом мгновении, в этой короткой паузе, уместилось целое осознание: клинок, способный рассекать сталь, упёрся в живую плоть и не оставил на ней даже царапины.       Мария отпустила лезвие, и Жанна отпрыгнула назад, растворяясь в тенях.       Следующая атака пришла сбоку. Потом сверху, с камня, на который Жанна взлетела с той же невозможной лёгкостью, с какой птица взлетает в небо. Потом снова со спины, и снова с фланга, и ещё, и ещё — серия ударов, выпадов, обманных движений, которые сломали бы любого другого противника, заставили бы его ошибиться, открыться, пропустить тот единственный удар, который станет последним.       Мария стояла.       Она не двигалась с места, но её руки, эти маленькие, покрытые алой шерстью лапки, мелькали в воздухе, перехватывая клинки один за другим. Она не била в ответ, не пыталась контратаковать, не делала ничего, кроме того, что позволяло Жанне атаковать снова и снова, расходовать силы, скорость, выносливость.       И Жанна расходовала.       Я видел, как её дыхание становилось всё более частым, как движения теряли ту безупречную чёткость, с которой начинался бой, как тени начинали принимать её чуть позже, чем требовалось. Семь минут — срок, который в обычных обстоятельствах показался бы ничтожным, но здесь, в этом танце, где каждое мгновение требовало предельной концентрации, он превращался в вечность.       Она попыталась в последний раз. Рывок, обманный финт, разворот в воздухе и удар с неожиданного угла — комбинация, достойная лучших образцов убийственного искусства. Лезвие неслось прямо в глаз Марии, и на этот раз, казалось, оно должно было достичь цели.       Мария чуть склонила голову.       Клинок прошёл в миллиметре от её виска, не задев даже шерсти, а её рука, совершившая какое-то неуловимое движение, мягко, почти ласково коснулась запястья Жанны.       Этого касания хватило.       Клинок вылетел из ослабевших пальцев, звякнул о камни, и Жанна, потеряв равновесие, рухнула на колени, тяжело дыша, обливаясь потом, не в силах больше сделать ни шага, ни выпада, ни даже поднять голову.       Мария стояла над ней, глядя вниз с тем выражением, которое я уже научился распознавать как нечто среднее между одобрением и грустью. Она ничего не сказала. Ни единого слова. Только протянула лапку, помогая Жанне подняться, и та, опираясь на неё, встала на ватные, подгибающиеся ноги.       Они пошли обратно к пещере. Жанна двигалась с трудом, делая паузу после каждого шага, а Мария поддерживала её, не позволяя упасть, но и не ускоряя движения.       Я смотрел на них приближающихся, и во мне, поверх усталости и боли, ворочалось что-то тяжёлое и важное. Семь минут. Жанна, быстрее, ловчее, опытнее меня в ближнем бою, продержалась семь минут. И это — «позволили продержаться», как позволили бы ребёнку наиграться, прежде чем убрать игрушки.       Они вошли в пещеру. Мария усадила Жанну у стены, рядом со мной, и та сразу же откинулась назад, закрывая глаза, тяжело дыша, вся покрытая испариной, как после долгого, изнурительного бега.       — Отдыхайте, — произнесла Мария, садясь у костра на своё обычное место. — Завтра повторим.       Она не смотрела на нас, но я чувствовал её присутствие, её внимание, тот особый, материнский инстинкт, который прятался где-то под слоями лени и хищной силы.