Глава 13

      Утро следующего дня встретило меня солнечным светом, пробивающимся сквозь костяные рёбра Гнезда, и тяжёлой, почти физической неохотой покидать постель, которая, впрочем, была не мягче той, что я покидал в Нексаре, но хотя бы дарила иллюзию безопасности на несколько часов. Эта иллюзия давно уже стала моим единственным убежищем — хрупкой, как мыльный пузырь, но без неё я, наверное, сошёл бы с ума ещё в первую неделю после попадания в этот мир, где смерть поджидала за каждым углом, а боги, если они вообще существовали, предпочитали не вмешиваться в дела смертных, предоставив им самим разбираться с последствиями собственной глупости.       Мария, разумеется, проснулась раньше меня, и когда я открыл глаза, она уже сидела на подоконнике, поджав под себя хвост, и смотрела на улицу с видом, будто оценивала, сколько из прохожих она сможет убить, если вдруг придёт такое желание, а придёт оно, судя по хищному блеску её глаз, довольно скоро. Жанна, как всегда, исчезла ещё затемно — я давно перестал удивляться её привычке проводить утренние часы в одиночестве, упражняясь с кинжалами или делая то, что делают дроу, когда никто не видит, — возможно, молясь своей богине, возможно, просто наслаждаясь тишиной, которой в нашем обществе становилось всё меньше с каждым днём.       Завтрак в таверне оказался на удивление съедобным, если не считать странного мясного блюда, которое по вкусу напоминало курицу, а по консистенции — пережаренную подмётку. Я подумал о том, что кулинарные традиции этого мира, кажется, универсальны в своей неспособности порадовать избалованного парижскими ресторанами гурмана, каковым я никогда не был, но почему-то именно сейчас это отсутствие гастрономических изысков ощущалось как личное оскорбление.       — Нам нужно в гильдию, — произнёс я, отодвигая пустую тарелку и чувствуя, как где-то в районе желудка зарождается особая тяжесть, которая свидетельствует о начале очередного этапа борьбы за выживание. — Лоракс не просто так нас привечала. Если мы хотим остаться в Гнезде и не умереть с голоду, придётся брать контракты — и чем быстрее, тем меньше вопросов у местных властей возникнет к трём чужакам, слоняющимся без дела.       Мария спрыгнула с подоконника, на котором сидела всё время, пока я завтракал, и её движение было одновременно ленивым — как у кошки, которая нехотя покидает насиженное место, — и стремительным, как у хищника, почуявшего добычу.       — Наконец-то, — протянула она с нотками облегчения в голосе. — А то я уже начала думать, что ты решил посвятить остаток жизни философским размышлениям в этой таверне, а я не создана для сидения на одном месте дольше одного дня.       Жанна, появившаяся из тени у входа так же бесшумно, как и исчезала, лишь кивнула, и этого жеста хватило, чтобы я понял: она согласна, ждать больше незачем, и лучше заняться делом, пока утро не перешло в день, а день — в вечер, который в Гнезде, судя по всему, наступал быстро и без предупреждений, окутывая город тьмой, в которой даже самые смелые авантюристы предпочитали не рисковать понапрасну.       Гильдия авантюристов Гнезда Древнего располагалась в массивном здании из чёрного камня, что и вчера, но в утренние часы она выглядела иначе — менее торжественно и более деловито, будто проснувшийся муравейник, где каждый знал своё место и не тратил времени на пустые разговоры. Шум, доносившийся изнутри, складывался из десятков голосов, звона монет, скрежета металла и того особого гула, который издаёт толпа людей, собравшихся в одном помещении с одной целью — заработать на жизнь, рискуя этой самой жизнью каждый раз, когда переступает порог гильдии, чтобы взять новый контракт.       За стойкой регистрации стояли две эльфийки, чья внешность не оставляла сомнений в их происхождении, даже если бы я не увидел заострённых ушей, выглядывающих из-под аккуратно уложенных причёсок. Первая — высокая, с пепельными волосами и скулами, которые могли резать бумагу, — изучала какие-то свитки с выражением лица, которое я назвал бы профессиональной скукой, что появляется у людей, выполняющих одну и ту же работу изо дня в день на протяжении десятилетий. Вторая — ниже ростом, с каштановыми кудрями и веснушками на носу, что для эльфийки казалось неожиданным, — перебирала стопку контрактов, время от времени поглядывая на дверь, будто ждала кого-то, кто запаздывал.       — Мы хотим зарегистрироваться как группа, прибывшая в Гнездо, — произнёс я, подходя к стойке и стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но без той самоуверенности, которая у местных авантюристов, вероятно, вызывала желание проверить наглеца на прочность. — Рене Нуар, Жанна, и Мария… — я запнулся, потому что не знал, как мышка предпочитает представляться в официальной обстановке.       — Мария Одинокий Вихрь, — закончила за меня Миккири с лёгкой, почти небрежной интонацией, которая говорила о том, что ей глубоко безразлично, как её запишут в гильдейских бумагах, потому что её репутация говорит сама за себя, и никакие анкеты не смогут ни прибавить, ни убавить того, что она уже успела совершить.       Эльфийка с пепельными волосами подняла голову. Её холодные и серые, как зимнее небо, глаза скользнули по нам с выражением, которое я бы назвал оценивающим, если бы оно не было таким отстранённым, будто она смотрела на картонные фигурки, расставленные на игровой доске.       — Уровни? — спросила она, раскрывая толстый журнал, страницы которого были исписаны мелким, аккуратным почерком, явно принадлежавшим нескольким поколениям регистраторов.       Я назвал наши уровни, и когда очередь дошла до Марии, эльфийка на мгновение замерла, но ничего не сказала, только сделала пометку в журнале и жестом указала на доску объявлений, висевшую на дальней стене.       — Контракты там. Выбирайте, подходите, оформляем. Стандартная комиссия гильдии присутствует. Если контракт не выполнен — штрафов нет, но репутация падает. Если наврали в уровнях — чёрный список, и тогда никто в Гнезде с вами дела иметь не будет.       Мария не стала дожидаться, пока эльфийка закончит перечисление формальностей, которые её, судя по всему, не интересовали совершенно. Она метнулась к доске объявлений быстрее, чем я успел моргнуть, и через несколько секунд уже стояла перед стойкой, держа в лапе сложенный лист пергамента с красной печатью — такой же яркой, как её собственная шерсть.       — Этот, — заявила она, выплёвывая контракт на стойку с довольным видом кота, который только что принёс хозяину дохлую мышь и ожидает похвалы.       Эльфийка с пепельными волосами взяла пергамент и развернула его, но как только её глаза пробежали по тексту, лицо, и без того не склонное к выражению эмоций, приобрело оттенок, который я рискнул бы назвать обеспокоенным, если бы не знал, насколько эльфы в этом мире были искусны в сокрытии истинных чувств.       — Эпический данж? — переспросила она, поднимая взгляд на Марию. В её тоне зазвучало нечто, очень похожее на недоверие, смешанное с профессиональным долгом предупредить клиента о последствиях. — Вы втроём хотите взять контракт на зачистку эпического подземелья? Вы понимаете, что для таких заданий обычно собирают группу из десяти-пятнадцати авантюристов, и даже тогда процент выживаемости редко превышает половину?       Вторая эльфийка с веснушками перестала перебирать бумаги и уставилась на нас с выражением, в котором читалось искреннее, неподдельное любопытство, будто она впервые видела настолько отчаянных самоубийц, что они не прячут своих намерений, а заявляют о них открыто, при свете дня.       Я вздохнул, потому что сценарий этого разговора был мне уже знаком до боли — каждый раз, когда Мария предлагала нечто, выходящее за рамки здравого смысла, окружающие реагировали примерно одинаково: сначала недоверие, потом удивление, потом, если им везло, страх, а если не везло и они успевали увидеть мышь в деле — благоговейный ужас, который сложно описать словами, но который легко узнаёшь, когда сталкиваешься с ним лицом к лицу.       — Возможно, вы правы, — сказал я, стараясь говорить спокойно и размеренно, как учитель, объясняющий ученикам прописную истину, которую они всё равно не поймут, но хотя бы запомнят на будущее. — Однако я бы попросил вас взглянуть на личное дело Марии. Там, в характеристиках, вы найдёте объяснение тому, почему обычные правила к ней не применяются, а стандартные проценты выживаемости теряют всякий смысл, когда в группе есть Одинокий Вихрь.       Эльфийка с пепельными волосами посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешивались сомнение и нежелание тратить время на то, что она, вероятно, считала очередной выходкой новичков, не понимающих, на что подписываются. Но она всё же кивнула, развернулась и скрылась в дверях, ведущих в служебные помещения, оставив нас ждать под пристальным взглядом её коллеги-веснушки, которая, кажется, забыла о своих бумагах окончательно и теперь просто наблюдала за нами с тем любопытством, с каким смотрят на цирковых артистов, исполняющих смертельный номер без страховки.       Минуты тянулись медленно, и я успел подумать о том, что время в гильдиях авантюристов, похоже, течёт по особым законам, отличным от тех, что действуют на поверхности, и эти законы предполагают, что ожидание является неотъемлемой частью любого приключения, а потому к нему следует относиться философски, как к неизбежной паузе между тем, что было, и тем, что будет, и использовать её для размышлений, а не для бесплодного раздражения, которое только портит настроение и не ускоряет процесс ни на секунду.       Наконец дверь открылась, и эльфийка вышла обратно. Но если раньше она двигалась с ленивой грацией существа, привыкшего к тому, что мир вращается вокруг её расписания, то теперь её походка стала жёсткой, почти механической, а лицо — бледным настолько, что даже пепельные волосы на его фоне казались ярким пятном, хотя минуту назад я готов был поклясться, что бледнее некуда. Она смотрела перед собой, на стойку, на контракт, на что угодно, только не на нас, и улыбка, застывшая на её губах, была настолько неестественной, что напоминала маску, которую надевают актёры в трагедиях древних греков, когда их персонаж должен изображать радость, но зритель понимает, что за этой радостью скрывается отчаяние.       Я кивнул, выказывая тихое, почти сочувственное понимание, как у человека, который сам когда-то столкнулся с фактом существования Марии и чудом не сошёл с ума, переваривая информацию о том, что некоторые существа в этом мире не просто сильнее других, а существуют в совершенно иной системе координат, где привычные измерения, вроде уровней и характеристик, теряют смысл, становясь такими же бесполезными, как попытка измерить глубину океана линейкой.       — Контракт зарегистрирован, — произнесла эльфийка, и её голос дрогнул на последнем слоге, будто она произносила приговор, от которого зависела не только наша судьба, но и её собственная репутация, потому что если мы провалимся — а она, судя по выражению лица, была уверена, что мы провалимся, и провалимся с треском, — кто-то спросит с неё, зачем она пропустила этот контракт, нарушив все мыслимые и немыслимые процедуры. — Удачи, — добавила она, и это слово прозвучало, как эпитафия, которую высекают на надгробиях задолго до того, как тело опускают в могилу.       Мария, не обращая внимания на эльфийские терзания, развернулась и направилась к выходу из гильдии, делая вид, что всё уже решено и мы немедленно отправляемся на зачистку эпического данжа, не тратя времени на такие мелочи, как подготовка, сбор припасов или, скажем, последняя воля, которую принято писать перед тем, как отправиться на верную смерть.       — Пропуска, — сказал я, останавливая её одним словом, в которое вложил всё своё терпение, накопленное за годы работы в офисе, где любая ошибка в документах могла стоить недель переписки и нервов, и где я научился ценить бумажки с печатями больше, чем человеческие обещания, потому что бумажки, в отличие от людей, не забывали и не предавали, если, конечно, их не сжигали в камине.       Мария замерла на полпути к двери и обернулась. В бездонных тёмных глазах, промелькнуло нечто, очень похожее на раздражение — такое же, какое испытывает ребёнок, когда взрослые прерывают его игру, чтобы напомнить о скучных, но необходимых вещах вроде домашнего задания или мытья посуды.       — Пропуска, — повторил я, чувствуя себя попугаем, но не в силах остановиться, потому что логика была на моей стороне. — Без них мы не вернёмся обратно в Гнездо, и даже если зачистим этот чёртов данж — а я, признаться, не разделяю твоего энтузиазма по поводу эпической сложности, но раз уж мы зашли так далеко, то хотя бы сделаем всё по правилам, — без пропусков нас просто не впустят обратно, и мы останемся снаружи, где монстры бродят стаями, а зыбучие пески ждут тех, кто недостаточно внимателен.       Эльфийка с пепельными волосами, которая до этого стояла в ступоре, переваривая шок от увиденных характеристик Марии, вдруг встрепенулась и посмотрела на нас с выражением, в котором читалась неожиданная решимость.       — Я могу выдать вам временный пропуск, — произнесла она, и её голос, наконец, обрёл прежнюю деловую твёрдость, хотя бледность ещё не сошла с лица. — Одноразовый, на группу из трёх человек. Он действует до возвращения, но если вы не вернётесь в течение семи дней, пропуск аннулируется, и вас придётся регистрировать заново, что повлечёт за собой дополнительные формальности и, вероятно, вопросы от стражи.       Она уже открывала ящик стола, доставая оттуда чистый бланк с водяными знаками и магической печатью, и я подумал о том, что этот жест — помощь, предложенная в момент, когда я уже собирался ломать голову над тем, где раздобыть пропуска в городе, где мы никого не знаем и где наша репутация пока что существует только в виде записей в гильдейском журнале, — заслуживает благодарности, даже если эльфийка руководствовалась не добротой, а желанием поскорее избавиться от нас, чтобы вернуться к спокойной, предсказуемой работе с контрактами низкого уровня сложности, где смертность не превышает разумных пределов, а характеристики клиентов не требуют перезагрузки психики.       — Спасибо, — сказал я, принимая бланк, выражая искреннее облегчение, потому что я только сейчас осознал, насколько сильно не хотел бы объяснять страже на входе в город, почему мы ушли без пропусков и вернулись — если, конечно, вернёмся — с трофеями из эпического данжа, но без документов, подтверждающих личность или право нахождения в Гнезде.       Мария, получившая наконец официальное разрешение на вылазку, нетерпеливо переминалась с лапы на лапы. Её хвост описывал в воздухе такие замысловатые траектории, что я на мгновение залюбовался этим танцем, забыв о том, что мы собираемся сделать нечто, от чего у эльфиек-регистраторш случается нервный срыв, а у нормальных авантюристов, вероятно, останавливается сердце ещё на стадии обсуждения.       Я тяжело и протяжно выдохнул, как человек, который знает, что выбрал не ту дверь, но дверь за спиной уже захлопнулась, и единственный путь вперёд лежит через тьму, в конце которой, возможно, не горит свет, но хотя бы есть шанс, что тьма окажется не такой непроглядной, как кажется на первый взгляд.       — Хорошо, — произнёс я, обращаясь скорее к себе, чем к Марии или Жанне. — Идём.       И мы пошли — втроём, через шумный зал гильдии, мимо авантюристов, которые косились на нас с недоумением, потому что группа из трёх человек, берущая эпический контракт, выглядит либо как отряд самоубийц, либо как нечто настолько опасное, что лучше не смотреть в их сторону, чтобы не привлечь внимания.       Эльфийка с веснушками проводила нас взглядом, полным особого любопытства, которое остаётся у человека, увидевшего падающую звезду и загадавшего желание, даже не веря в то, что оно сбудется. Её коллега, бледная и всё ещё не пришедшая в себя, смотрела в другую сторону, и я не мог понять, боится ли она за нас или просто боится того, что увидела в личном деле Марии, и этот страх застрял в её сознании, как заноза, которую невозможно вытащить без крови и боли.       Жанна, как всегда, шла чуть позади. Её шаги были такими же бесшумными, как и мысли о смерти, которые, наверное, посещают каждого, кто связывает свою жизнь с приключениями, но редко озвучиваются вслух, потому что слова материализуют страхи, придавая им форму и вес, с которыми потом трудно нестись вперёд, навстречу неизвестности, где каждый шаг может оказаться последним, а каждый вдох — предсмертным.       Мария же рвалась вперёд с энергией, что я невольно ускорил шаг, и подумал о том, что Камю, наверное, назвал бы это абсурдным героизмом — стремление идти в эпический данж втроём, без должной подготовки, без десяти-пятнадцати союзников, без гарантий возвращения, просто потому, что одна алая мышка решила, что ей скучно, а философские рассуждения о природе власти и предопределении не могут заменить ей хорошей драки и запаха крови, разбавленной магией древних подземелий.       Дверь гильдии захлопнулась за нашими спинами, и мы оказались на улице, где солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы костяные рёбра отбрасывали чёткие, графичные тени на мостовую, создавая иллюзию решётки, сквозь которую пробивается свет, но не свобода.       Пропуска в кармане грели душу, но не тело, потому что ветер, дующий из пустыни, был пронизывающим и холодным. Я подумал о том, что в этом мире даже погода, кажется, настроена против нас, проверяя на прочность тех, кто осмелился бросить вызов её капризам.       — Веди, — сказал я Марии. В этом слове было смирение перед неизбежным, смешанное с особенной, горькой иронией, с какой взрослые смотрят на детей, когда те совершают ошибки, которые нельзя исправить, но можно хотя бы попытаться смягчить последствия.       Мария широко, радостно оскалилась с предвкушением, будто её пригласили не на смертельную схватку с монстрами эпического уровня, а на праздничный обед, где подают её любимые блюда, а десерт обещает быть особенно вкусным.       Она побежала вперёд, и мы с Жанной последовали за ней — двое смертных за существом, чьи характеристики ломали не только здравый смысл, но и психику тех, кто осмеливался их увидеть. Я подумал о том, что Сартр, утверждавший, что ад — это другие, вероятно, просто никогда не встречал Одинокого Вихря, потому что настоящий ад начинается не тогда, когда вокруг тебя люди, а когда ты понимаешь, что твоя судьба зависит от алой мышки, которая считает эпические данжи хорошим способом расслабиться после завтрака.       Мы шли к воротам Гнезда. Ветер свистел в ушах. Костяные рёбра уходили в небо. Я думал о том, что сегодняшний день, возможно, станет моим последним днём, а возможно — просто очередным днём, после которого наступит следующий, и так до бесконечности, пока колесо фортуны не остановится на чёрной метке, и тогда уже не будет ни дней, ни ночей, ни философских размышлений о природе абсурда — будет только тьма, спокойная и вечная, как та, что ждёт в эпических данжах тех, кто не смог выбраться наружу.