Глава 14

      Путь к эпическому данжу занял у нас остаток дня и часть следующего утра. Я до сих пор не мог понять, стоит ли благодарить за это Марию или проклинать тот час, когда мы согласились на её авантюру. С одной стороны, наличие алой мышки, способной одним своим присутствием обратить в бегство любой отряд монстров, делало путешествие по враждебной местности почти скучным, будто мы шли не через земли, кишащие тварями, а по центральному проспекту Нексара в час пик, когда единственная опасность — быть затоптанным толпой. С другой стороны, эта же лёгкость порождала во мне смутное беспокойство, потому что я слишком хорошо усвоил уроки жизни — дары, которые достаются без борьбы, почти всегда оказываются ловушкой.       Ландшафт вокруг Гнезда постепенно менялся, уступая место чему-то, что я мысленно называл пустыней второго порядка — это была более скудная, каменистая местность с редкими вкраплениями растительности, каждый куст которой, казалось, ненавидел само существование жизни. Воздух здесь стал суше и горше, а ветер, завывающий между скал, с каждым часом напоминал о том, что эпические данжи не имеют наличия у входа указателей с надписью «Добро пожаловать» и бесплатной парковкой для посетителей.       Жанна шла молча, сосредоточенно перебирая пальцами рукоять кинжала. Я видел в этом жесте особую, почти медитативную подготовку, с какой музыкант настраивает инструмент перед ответственным выступлением, зная, что фальшивая нота будет стоить ему не свистков публики, а гораздо более серьёзных последствий. Мария же, напротив, казалась совершенно расслабленной, и её хвост описывал в воздухе ленивые траектории, как у кошки, которая выбрала место для послеобеденного сна и теперь просто наслаждается процессом выбора, не испытывая нужды торопиться.       Само сооружение, которое оказалось входом в эпический данж, я разглядел не сразу — слишком органично оно вписывалось в окружающий ландшафт, будто кто-то вылепил его из того же камня и песка, что и всё вокруг, а потом забыл на несколько тысячелетий, позволив ветрам и времени довести начатое до логического завершения. Это была башня, напоминающая гигантский улей, чьи стенки покрывали бесчисленные отверстия разных размеров — от узких лазов, куда с трудом протиснулся бы ребёнок, до широких проёмов, способных принять отряд вооружённых авантюристов, построенных в три шеренги.       Мы остановились у подножия этого сооружения. Я уже хотел спросить у Марии, через какой именно вход нам предстоит прорываться внутрь, когда она внезапно развернулась к нам, и выражение её мордочки стало таким серьёзным, какого я не видел с того момента, как мы покинули Умбриаль, а может быть, и вовсе никогда не видел.       — С этого места вы пойдёте дальше сами, — заявила она тоном, не допускающим возражений, будто объявляла о погоде на завтра — дождь неизбежен, и нечего на него обижаться, берите зонты.       Я моргнул, переваривая услышанное, и почувствовал, как где-то в районе солнечного сплетения зарождается холодное, липкое чувство, которое появляется, когда жизнь в очередной раз доказывает, что твои планы на спокойное, предсказуемое существование были не более чем самообманом, достойным улыбки со стороны тех, кто давно уже понял правила этой игры.       — В каком смысле — сами? — переспросила Жанна. Голос дроу, обычно лишённый каких-либо эмоций, сейчас обрёл оттенок, очень похожий на сдерживаемое раздражение. — Ты привела нас к эпическому данжу, в котором уровень монстров выше нашего, и теперь говоришь, что мы должны зачищать его без тебя?       Мария кивнула, источая спокойную, абсолютную уверенность, какая бывает у учителя, который отправляет ученика на экзамен, зная, что тот выучил материал, но отказывается подсказывать в последний момент, потому что иначе весь смысл обучения теряется.       — Все эти дни, пока мы шли через пустыню, пока вы дрались на тренировках, пока я наблюдала, как ты, — она ткнула лапой в мою сторону, — пережёвываешь в своей голове философские проблемы вместо того, чтобы точить клинок и проверять заклинания, я не просто развлекалась, глядя на ваши мучения. Я готовила вас к этому моменту.       Жанна закрыла глаза на секунду, и когда открыла их снова, я увидел в них холодный, расчётливый огонь, который загорается у солдат, получающих приказ идти на верную смерть, но принимающих его не из слепого подчинения, а из чувства долга, которое не объяснишь словами.       — Я просчитала наши шансы, — произнесла дроу с нотками, от которых мне захотелось оказаться в любом другом месте, кроме этого — хоть в парижском офисе за заполнением налоговых деклараций, хоть в логове гоблинов, но только не здесь, не перед этим ульем, где каждый вход пах смертью. — Уровень данжа — эпический, что означает, что минимальный рекомендуемый уровень для прохождения — тридцать седьмой. Наш средний уровень — двадцать восемь с половиной. Разница в восемь с половиной уровней при стандартном расчёте даёт вероятность выживания от семи до шестнадцати процентов, в зависимости от количества монстров в первой комнате и наличия у нас элемента внезапности, на который я бы не рассчитывала.       Я слушал эти цифры и думал о том, что Спиноза, утверждавший, что свобода есть познанная необходимость, вероятно, никогда не стоял перед эпическим данжем с семнадцатипроцентным шансом на возвращение, потому что в такой момент знание необходимости не приносит свободы — оно приносит только тошнотворное чувство, с каким пассажир смотрит на землю через иллюминатор падающего самолёта, понимая физику процесса и свою полную беспомощность перед ней.       Мария медленно, почти нежно подошла к Жанне. Так подходят к раненому зверю, которого нужно успокоить перед тем, как вынуть стрелу. Она поднялась на задние лапы и обняла дроу, прижавшись к ней всем телом. Этот жест был настолько неожиданным, настолько странным для существа, способного в одиночку перевернуть баланс сил в городе, что я на мгновение забыл о страхе и просто наблюдал, как растворяется в воздухе напряжение, которое я чувствовал кожей последние несколько минут.       — Вся твоя статистика, все эти проценты и расчёты — полная херня, — произнесла Миккири тем мягким, почти воркующим тоном, какой используют матери, укачивая детей перед сном, но при этом в её словах не было ни капли снисходительности — только абсолютная, неколебимая уверенность человека, который видел слишком много смертей, чтобы верить в цифры. — Единственное, что реально определяет, выживешь ты или нет — это желание жить. Желание бороться. Твоя Воля. Уровень, оружие и броня — лишь инструменты, а вот это, — она ткнула лапой в грудь Жанны, туда, где у дроу билось сердце, — решает всё.       Она отпустила дроу и сделала шаг назад, переводя взгляд на меня.       — Я пыталась донести это до вас раньше словами и объяснениями. Примерами из собственной жизни, которых, поверьте, было достаточно, чтобы написать энциклопедию в нескольких томах. Но слова не работают, когда речь идёт о вещах, которые можно только прочувствовать. Вы должны пройти через это сами. Должны оказаться на грани, за которой нет ничего, кроме вашего собственного желания сделать следующий шаг, и понять, что никакие расчёты не могут предсказать, сломаетесь вы или продолжите идти.       Жанна молчала, и её лицо стало непроницаемым, как у статуи, которую высекли из камня настолько давно, что даже ветры забыли её черты. Но я видел, как слегка подрагивают её пальцы, сжимающие рукоять кинжала, и понимал, что внутри неё происходит та же внутренняя борьба, что и во мне.       А я в этот момент вспомнил свой первый данж.       Логово гоблинов, в котором я оказался через несколько дней после падения в этот мир — слабый, напуганный, без нормального оружия и единого союзника, если не считать иллюзию собственной значимости, которая рассыпалась при первой же встрече с реальностью. Хотелось верить, что кто-то придет мне на помощь и спасет, но это все лишь жалкие мечты. Я сам выбрался из того ада. Сам завалил шамана и десятки гоблинов. Как я это сделал? Что мной двигало в тот момент?       В голове пронеслась мотивация, которая толкнула меня вперёд, заставила сжимать дрожащими пальцами рукоять кинжала и делать шаги в темноту, откуда доносилось рычание и звон цепей.       Софья.       Моя дочь, на которую я взваливал все свои амбиции, пытаясь привить аномальную для современности картину мира. К сожалению, дети не получают от родителей их знаний по праву рождения. Эти знания надо медленно передавать, взращивая в молодых умах. Тогда я не понимал этого, считая, что Софья понимает очевидные для меня вещи, и это привело к катастрофе… Характер человека, его особенности поведения и черты формируются обществом. Я проводил со своим ребенком слишком мало времени. Я не давал ей тепло, а лишь отталкивал своими наставлениями и дурацкой философией. Мое влияние было не таким весомым, как влияние общества, и, как итог, это породило катарсис и разрыв, сломавший меня окончательно. Я хотел вернуться к ней и извиниться. Печально, что встретить её мне удалось, однако извинения привели к очередной катастрофе.       Эта мысль пришла ко мне в том данже, когда шаман гоблинов занёс над моей головой оружие, и я понял, что умирать не имею права, потому что смерть здесь — это финал. Не будет никакого возвращения, второго шанса попросить прощения и возможности увидеть, как она станет личностью, выберет профессию, заведет семью и станет достойным членом общества.       Но сейчас, стоя перед эпическим данжем и слушая Марию, которая объясняла нам прописные истины на грани жизни и смерти, я поймал себя на том, что воспоминания о Софье стали какими-то… далёкими. Словно я смотрел на них через запотевшее стекло, которое с каждым днём покрывается всё более толстым слоем льда, и скоро за ним нельзя будет разглядеть вообще ничего.       Моя прошлая жизнь, парижский офис, дочь, которую я бросил, чувство вины, которое я так старательно культивировал, чтобы оправдать собственное существование — всё это превращалось в пелену, туман, который рассеивается под лучами утреннего солнца, оставляя после себя только мокрую траву и чувство, что тебе что-то снилось, но ты уже не помнишь, что именно.       В какой-то момент, должно быть, моё лицо отразило эти сомнения, потому что Мария посмотрела на меня особенно пристально, и в её взгляде мелькнуло нечто, очень похожее на понимание, смешанное с той же жестокостью, с какой врач сообщает пациенту, что опухоль злокачественная, и лучше оперировать сегодня, потому что завтра может быть поздно.       — Ты думаешь о том, есть ли у тебя сейчас та же мотивация, что и тогда, — произнесла она не вопросом, а утверждением. И это было, наверное, самое страшное, что она могла сказать в тот момент, потому что она не просто угадала мои мысли — она озвучила самую-самую болезненную, самую постыдную из них.       Я открыл рот, чтобы ответить — соврать, придумать красивую формулировку о том, что любовь к дочери вечна и неподвластна времени и расстоянию, что я по-прежнему готов умереть за неё и ради неё, и вся эта пелена — просто усталость, которая пройдёт, как только я высплюсь.       Но я не успел произнести ни слова.       Мария метнулась вперёд со скоростью, которую я даже не успел осознать — просто в один момент она стояла на расстоянии двух метров, а в следующий уже держала меня и Жанну за шиворот, приподняв нас над землёй так легко, будто мы были не живыми существами с костями и мышцами, а парой тряпичных кукол, которые забыли в детской после того, как их хозяйка выросла и перестала играть.       Я попытался выругаться, попытался сказать что-то вроде «отпусти нас, чокнутая мышь», но воздух со свистом вырвался из лёгких, когда мы полетели в сторону одного из входов в улей. Он зиял в тёмной стене, как глотка гигантского зверя, который уже чувствовал запах добычи и с нетерпением ждал, когда она сама шагнёт в его пищевод.       Перед тем, как тьма сомкнулась вокруг нас окончательно, я услышал глухой удар косы Марии, которая обрушила выход, превратив проём в груду камня. Я понял, что отступать некуда даже теоретически, потому что обратный путь перекрыт с такой основательностью, будто строители этого подземелья предусмотрели именно такой сценарий — двое идиотов заходят внутрь, а выход заваливают снаружи, чтобы никто не передумал в последний момент.       Тьма была кромешной, абсолютной и такой плотной, что я зажмурился, но разница между открытыми и закрытыми глазами оказалась настолько незначительной, что я перестал понимать, вижу ли я хоть что-то или просто моё воображение рисует чёрный квадрат на внутренней стороне век.       — Жанна, — позвал я шёпотом, потому что в этой тьме громкий голос казался святотатством, нарушением какого-то неписаного закона о том, что в эпических данжах не кричат, не смеются и не произносят длинных речей, ибо тишина — единственное, что может спасти тебе жизнь, когда ты не знаешь, какие уши её слушают.       — Я здесь, — ответила дроу, и её голос прозвучал настолько близко, что я вздрогнул от неожиданности, почувствовав её дыхание на своей щеке.       Мы стояли в темноте, прижавшись друг к другу, как два последних человека на земле, которые всё ещё не потеряли надежду, но уже начали прощаться с жизнью, просто на всякий случай, потому что надежда, как известно, умирает последней, а иногда и вовсе отказывается умирать, превращаясь в ту самую волю, о которой говорила Мария.       Я подумал о том, что Кьеркегор, описывая прыжок веры, вероятно, имел в виду нечто подобное — момент, когда ты стоишь на краю пропасти, и у тебя нет никаких доказательств того, что ты не разобьёшься, но ты всё равно делаешь шаг, потому что оставаться на месте — верная смерть, а прыжок, пусть и безумный, оставляет хотя бы теоретический шанс на то, что ты приземлишься на мягкую подушку из чьей-то милости или собственной удачи.       Единственная проблема заключалась в том, что я пока не знал, во что именно я должен верить в этой темноте, и была ли у меня вообще та самая воля, о которой так уверенно говорила алая мышка, отправляя нас на верную смерть с лёгкостью, достойной древнегреческих богов, которые смотрели на людские трагедии с Олимпа и находили их занимательными ровно до тех пор, пока трагедия не начинала угрожать их собственному благополучию.       Но Кьеркегор заканчивал размышления о вере тем, что самое важное — сделать первый шаг, а уж ответы придут потом или не придут вовсе, но в любом случае ты уже будешь в движении, и это движение, а не статичное ожидание, и есть, по сути, единственное, что отличает живое от мёртвого.       Я сделал шаг в темноту.       И тьма ответила мне шепотом тысячи голосов, которые ждали в глубине этого каменного улья столько лет, что уже успели забыть, как звучит человеческая речь, но не забыли, как пахнет человеческий страх.       Шаг, который я сделал в темноту, оказался не просто движением вперёд, а переходом через невидимую границу, за которой мир менял свои правила так же радикально, как пресная вода сменяется солёной в устье большой реки, текущей к морю. Воздух стал тяжелее, словно кто-то заменил привычную смесь азота и кислорода на более плотную субстанцию, настоянную на вековой пыли, разложении и том особенном запахе, который я встречал только в местах, где смерть была не гостем, а полноправным хозяином, не желающим делить власть ни с кем, даже с богами.       Жанна шла за мной, и я слышал её дыхание — ровное, контролируемое, такое, каким дышат люди, прошедшие через сотни схваток и усвоившие главное правило выживания: паника убивает быстрее любого монстра, потому что парализует волю, а без воли даже самое сильное тело превращается просто в кусок мяса, который рано или поздно съедят.       Я вытянул руку вперёд, нащупывая каменную, холодную стену, покрытую чем-то склизким, что при первом же прикосновении заставило меня отдернуть пальцы с инстинктивным омерзением, какое возникает при контакте с материей, чьё происхождение лучше не выяснять, если дорожишь спокойствием своего желудка и психики.