Глава 16

      Матка взревела — если этот низкий, вибрирующий звук, заставлявший камни под ногами дрожать, можно было назвать ревом. Тысячи крошечных глаз на её сегментированном теле заморгали одновременно. В этом синхронном движении читалось нечто большее, чем просто физиологическая реакция. Она оценивала нас, просчитывала, прикидывала, сколько её детей придётся принести в жертву, чтобы уничтожить двух существ, посмевших нарушить покой её гнезда.       Жанна рванула вперёд, оставляя за спиной расплывчатый след — движение настолько быстрое, что обычное зрение не успевало зафиксировать его целиком. Клинки вонзились в бок матки. Они угодили в место, где у гусениц обычно располагаются дыхательные отверстия, но лезвия вошли не глубже чем на пару сантиметров, упёршись в плотную, почти металлическую плоть. Дроу выругалась, отпрыгнула назад, избегая удара щупальца, которым матка попыталась её накрыть, и приземлилась рядом со мной, тяжело дыша.       — Кожа как броня, — холодно констатировала она. Так, как правило, профессионалы встречают неприятную, но не смертельную новость. — Обычные удары не пройдут. Нужно найти слабое место.       Я кивнул, хотя внутри всё сжалось от осознания, что наши и без того скудные ресурсы придётся тратить с хирургической точностью. Каждый неудачный удар приближал нас не к победе, а к тихой, тёмной смерти в этом каменном мешке.       Матка, не желая предоставлять нам время на размышления, выпустила в нашу сторону новую порцию червей. Они вылезали прямо из её тела — из тех самых сосков, которые я принял за железы, выделяющие слизь. Оказывается, это были живые родовые каналы. Каждый из них извергал на свет очередную тварь, готовую убивать с первой секунды своего существования. Мелкие, размером с крупную собаку, эти черви копошились вокруг матки, формируя живой щит, через который нам предстояло прорваться, если мы хотели добраться до самой королевы.       — Стратегия простая, — произнёс я, превращая левое крыло в длинное, тонкое лезвие, похожее на самурайскую катану, только выросшее из моей лопатки. — Ты отвлекаешь мелочь, я пытаюсь найти точку входа в её защиту.       Жанна хотела возразить — я видел, как дёрнулись её губы, готовясь произнести что-то вроде «почему это я должна отвлекать», но она сдержалась. Вместо этого дроу кивнула и нырнула в толпу червей, оставляя за собой кровавый след из рассечённых тел. Она двигалась как челнок в ткацком станке. Каждый взмах кинжалов создавал узор из смерти, и этот узор повторялся с пугающей регулярностью.       Первая волна червей пала за минуту. Вторая — за сорок секунд. Третья смешалась со второй, потому что матка, поняв, что мелкие твари не способны остановить дроу, начала рождать их с удвоенной скоростью. Воздух наполнился визгом и хлюпаньем, запах свежего мяса смешался с кислой вонью, и я почувствовал, как желудок сжимается в тугой узел.       Я воспользовался моментом, пока Жанна сдерживала основную массу червей, и нанёс удар по матке своим лезвийным крылом. Удар пришёлся в голову — туда, где глаза располагались наиболее плотно. Я надеялся, что чувствительность этой зоны окажется выше, чем у бронированного бока. Лезвие вошло на ладонь, и матка взвизгнула — по-настоящему, высоко, пронзительно, как ребёнок, которого ударили. Но она не умерла. Из раны хлынула чёрная густая жидкость, похожая на нефть, и брызги попали мне на лицо. Жидкость обжигала, заставляла кожу зудеть, и я поспешно вытер лицо рукавом, чувствуя, как начинает неметь щека.       — Она отравлена, — крикнул я Жанне, хотя она и сама уже поняла это, увидев, как я скривился от боли. — Избегай крови.       — Легко сказать, — донеслось из гущи червей. — Здесь всё в этой крови.       Я отступил на пару шагов, давая себе время оценить ситуацию. Матка получила рану. Кровь из неё текла, но не фонтанировала — значит, крупные сосуды не задеты. Глаза оказались уязвимой зоной, но достать до них снова будет проблемой, потому что матка, наученная горьким опытом, опустила голову, прикрыв глаза складками толстой кожи.       Военные теоретики от Клаузевица до Сунь-Цзы сходились в одном: победа достаётся тому, кто лучше приспособится к обстоятельствам. Я мог тратить ману на мощные атаки, которые высосут остатки ресурса и оставят меня беспомощным. Или мог попытаться найти другой путь. Крылья — не единственное, что я получил от проклятия. Способность трансформировать собственное тело давала больше возможностей, чем я использовал до сих пор.       Четвёртая волна червей накатила на Жанну, и я увидел, как она начинает уставать. Движения стали менее резкими и более экономными, но червей становилось только больше. Матка, похоже, не испытывала недостатка в репродуктивных материалах — она могла рожать бесконечно, истощая запасы своего колоссального тела, которые казались бездонными.       Я принял решение.       Решение являлось холодной неизбежностью. Это была та самая точка на графике, где дальнейшее отступление ведёт к гарантированной смерти, а риск, пусть и безумный, оставляет хотя бы теоретический шанс на выживание. Клаузевиц писал, что в критический момент сражения генерал должен действовать с той же уверенностью, с какой капитан ведёт корабль через рифы, не видя дна. Сейчас я чувствовал себя таким капитаном, только штурвал был сделан из моих собственных костей, а компас давно сошёл с ума.       Трансформация потребовала концентрации, которую я с трудом мог себе позволить в окружении кишащих червей. Я закрыл глаза на секунду — и этого хватило, чтобы внутреннее зрение, та странная карта моего проклятого тела, которую я научился читать за последние недели, засветилась передо мной всеми цветами возможных изменений. Правое крыло — самое мощное, самое гибкое по структуре — я мысленно разобрал на волокна, перекомпоновал их, выстроив в спираль. Энергия потекла по новым каналам, превращая плоть в нечто, не имеющее аналогов в живой природе. Когда я открыл глаза, на месте крыла вращалось метровое сверло с алмазными гранями на конце, каждая из которых переливалась в тусклом свете пещеры, обещая пробить любую преграду.       Трансформация левого крыла заняла меньше времени. Мне не нужны были еще наступательные функции, но требовалась защита. Я сделал его пористым, напоминающим пемзу, только в сотню раз более плотным и упругим. Такая структура гасила удары, впитывая энергию и перераспределяя её по всей поверхности. К тому же губчатая плоть работала как фильтр — если матка снова плюнет кислотой, это крыло примет удар на себя, не пропустив едкие вещества к телу.       Ноги трансформировались в последнюю очередь. Я добавил к ступням недлинные шипы, всего по сантиметру, но зато с микрозубцами, которые вонзались в камень при малейшем давлении. Платить за эту модификацию пришлось чувствительностью: я больше не ощущал пола подошвами, только давление и угол наклона. Но устойчивость стоила потери тактильных ощущений.       — Жанна, — крикнул я. Мой голос прозвучал глухо, будто доносился из-за толстой стены. — Десять секунд. Мне нужно десять секунд, чтобы добраться до нервного узла.       Дроу ничего не ответила, но по её движениям все стало понятно. Она метнулась вперёд, перекрывая собой пространство между мной и следующей волной червей. Я увидел, как её кинжалы замелькали с удвоенной скоростью. Она перестала убивать чисто и начала просто калечить, отсекая тварям конечности, разрывая их тела ровно настолько, чтобы они перестали двигаться, но не тратя лишних движений на изящные удары. Так рубят дрова, когда важна только скорость.       Я рванул к матке, целясь в то место, где рана от предыдущего удара ещё не затянулась. Бур вращался с такой скоростью, что воздух вокруг него начал нагреваться, издавая высокий свист, похожий на звук циркулярной пилы, работающей на пределе мощности. Бур вошёл в плоть матки с противным хрустом, и я почувствовал, как вибрация передаётся в плечо, грудь и позвоночник — будто кто-то бьёт меня изнутри молотком. Кровь брызнула в лицо, но я закрылся левым крылом, и губчатая структура впитала её, как промокашка, не давая кислоте разъесть кожу.       Матка забилась в конвульсиях. Её тело, до этого казавшееся неповоротливым и медлительным, обрело неожиданную подвижность. Она изогнулась дугой, пытаясь сбросить меня со спины, и я едва удержался, вонзив шипы на ногах глубже в её плоть. Бур продолжал работу, углубляясь в тело матки сантиметр за сантиметром, но уже стало понятно, что времени требуется слишком много. За десять секунд я прошёл только половину пути к тому, что надеялся найти — к нервному узлу, скоплению ганглиев, которое, по моим предположениям, находилось в центре её тела.       Мелкие черви, почуяв угрозу королеве, бросились на меня, забыв о Жанне. Дроу попыталась их перехватить, но их было слишком много. Три или четыре твари всё же добрались до моих ног, впиваясь в икры острыми, как бритва, зубами. Я закричал от боли, но не отпустил бура, понимая, что если прервусь сейчас, то вся предыдущая работа пойдёт прахом, и у нас не останется сил на второй шанс.       Ноготь, который я превратил в металл, не поддавался укусам, но черви грызли незащищённые участки — щиколотки, ахиллесовы сухожилия. Боль была острой, пульсирующей. Кровь стекала по ногам, заливая ботинки.       — Чёрт бы тебя побрал, — прошипела Жанна, появляясь рядом. Её кинжалы сверкнули дважды, и головы червей, терзавших меня, покатились по полу. — Я же сказала — прикрываю. Если ты умрёшь, кому я потом буду жаловаться на твои занудные философские рассуждения?       Я не мог ответить — всё тело было сосредоточено на том, чтобы удержать бур в нужном направлении. Но её слова подействовали лучше любого бодрящего зелья. Я нашёл в себе силы нажать сильнее, и бур пробил последний слой плоти, войдя в полость, где находились внутренние органы матки.       Ганглий оказался прямо передо мной — пульсирующий узел нервов размером с человеческую голову, покрытый тонкой, почти прозрачной оболочкой. Один удар — и система управления червями рухнет. Я трансформировал бур обратно в крыло и ударил им плашмя, превратив ударную поверхность в лезвие, рассекшее оболочку.       Ганглий лопнул, как перезревший фрукт, забрызгав меня содержимым, напоминающим жидкий янтарь.       Матка замерла на мгновение, а потом издала звук, который я не смогу забыть до конца своих дней — это был крик существа, потерявшего связь с собственным телом, и понимающего, что оно умирает, но не способного принять эту мысль. Её туша содрогнулась, черви, только что рождённые, забились в агонии и замерли. Те, что ещё не успели выползти из родовых каналов, застряли в них, образовав живой затор из тел, который выглядел как гротескная скульптура, созданная безумным скульптором.       Я спрыгнул со спины матки и приземлился на колени — ноги не держали, мышцы превратились в тряпки, а мана кончилась ещё минуту назад, когда я использовал последнюю трансформацию. Перед глазами плыли пятна, и я чувствовал, что если сейчас упаду, то встать уже не смогу.       Жанна подхватила меня под руку, и её поддержка оказалась единственной причиной, по которой я не рухнул лицом в лужу чёрной крови.       — Ты идиот, — утвердила она с глубокой усталостью в голосе. — Героический приём с буром мог стоить тебе ног, или жизни.       — Но не стоил, — выдавил я, чувствуя, как каждое слово даётся с трудом, будто я выталкиваю камни из горла.       Матка дёрнулась ещё раз и затихла. Я не был уверен, мертва ли она окончательно или просто впала в кому, но черви вокруг нас больше не двигались, и это было достаточным признаком победы. Тысячи тел устилали пол главной ниши, образуя ковёр из плоти, который чавкал под ногами, когда мы пытались найти сухое место, чтобы сесть.       Гераклит когда-то заметил, что борьба — отец всего и царь всего. Сейчас, глядя на результаты этой борьбы, я понимал, что античный философ был прав лишь наполовину. Борьба порождает не только жизнь и порядок, но и груды мёртвых тел, которые необходимо переступать, чтобы сделать следующий шаг.       Мы нашли угол, где стены не сочились слизью и не были покрыты останками червей. Я опустился на пол, прислонившись спиной к холодному камню, и закрыл глаза. Жанна села рядом, положив кинжалы на колени — жест, который говорил о том, что она не может полностью расслаблиться, даже когда силы на исходе.       — Нам нужно почистить раны, — произнесла она, осматривая мои ноги. Укусы червей уже начали воспаляться, кожа вокруг них покраснела и опухла. — Если не промыть, начнётся заражение.       — Промывать нечем, — ответил я, открывая глаза. — Воды нет, зелий нет. Придётся полагаться на иммунитет.       — Иммунитет не справится с тем, что выделяют эти твари. Помнишь, ты сказал, что их кровь отравлена?       Я помнил и понимал, что она права — если не обработать раны, через несколько часов начнётся лихорадка, а в этих условиях лихорадка означает смерть. Но у нас не было ресурсов, и оставалось только надеяться на чудо или на то, что матка успела родить недостаточно ядовитое потомство.       — Тогда будем надеяться, что мы достаточно сильны, чтобы пережить эту ночь, — произнёс я, хотя никакой уверенности в собственных словах не испытывал.       Жанна вздохнула и откинула голову на стену, закрыв глаза. Её грудь тяжело вздымалась. На лице застыло выражение, будто она пережила кораблекрушение и выбралась на необитаемый остров — облегчение от того, что самое страшное позади, смешанное с ужасом от осознания того, что выживание ещё не закончилось.       Мы сидели в тишине, нарушаемой только капающей где-то водой и гулом, который издавало умирающее тело матки. В этой тишине не было места философским рассуждениям о природе добра и зла, о смысле страдания или о воле к жизни. Было только две живые души, которые каким-то чудом не стали частью ковра из мёртвых тел, и понимание того, что отдых здесь, в логове поверженного врага, — единственная роскошь, которую мы можем себе позволить, прежде чем начнём искать выход из этого каменного ада.       Я посмотрел на свои руки — дрожащие, покрытые чужой кровью, с обломанными ногтями и свежими царапинами. Этими руками я держал бутылку дорогого вина в парижском ресторане, этими руками я подписывал контракты, которые стоили людям работы. А теперь этими руками я убил существо, которое существовало задолго до моего рождения и, возможно, продолжало бы существовать ещё столетия, если бы мы не пришли.       — Рене, — голос Жанны прозвучал тихо, почти шёпотом, но в этой тишине он показался мне громким, как удар колокола. — Ты в порядке?       Я хотел сказать «да», потому что мужчины всегда говорят «да», когда их спрашивают, в порядке ли они, даже если у них торчит нож из груди. Но я устал врать — себе, ей, этому миру.       — Нет, — ответил я. — Но я жив, и этого достаточно.       Она не стала уточнять, что именно меня беспокоит, и я был ей за это благодарен. Постепенно дыхание выровнялось, сердце замедлило бешеный ритм, и в голове наконец-то наступила благословенная пустота, которая приходит только после полного истощения, когда мозг отказывается производить мысли, потому что у него нет на это энергии.       Я подумал — нет, не «я подумал о том, что», а просто осознал — что Хайдеггер, рассуждая о бытии-к-смерти, упустил одну важную деталь. Когда ты действительно смотришь смерти в лицо, когда твоя жизнь висит на волоске, который может оборваться в следующую секунду, ты не чувствуешь ни подлинности, ни аутентичности, ни прочих экзистенциальных категорий. Ты чувствуешь только желание, чтобы это закончилось — страх, напряжение, постоянное ожидание удара. И когда всё заканчивается, остаётся пустота. И эта пустота оказывается не страшной, а просто… пустой.       Я закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон, зная, что Жанна будет сторожить, а когда проснусь — если проснусь — мы продолжим искать выход. А пока можно было просто дышать. Ровно. Глубоко. И не думать о том, сколько червей ещё может таиться в стенах этого проклятого улья.