Глава 15

      Тот первый шаг, сделанный мною в темноту, стал для Жанны сигналом. Я услышал, как её кинжалы покинули ножны с едва уловимым шелестом, напоминающим вздох спящего человека, который вот-вот проснётся. Мы стояли спина к спине, вслушиваясь в тишину, которая в этом подземелье оказалась плотной, почти осязаемой материей, заполненной шорохами, сопениями и теми звуками, которые обычно издаёт живая плоть, когда она движется в темноте, не желая обнаруживать своё присутствие раньше времени.       — Как думаешь, Мария сейчас наблюдает за нами? — спросила Жанна, и в её голосе прозвучала нотка, которую я не мог определить — то ли обида, то ли странное, почти детское любопытство.       — Скорее всего, она уже забыла о нашем существовании и занялась чем-то более интересным, — ответил я, стараясь, чтобы мои слова не прозвучали слишком горько.       — Значит, мы сами по себе, — констатировала дроу, и мне показалось, что в этом утверждении она нашла неожиданное утешение. — Хорошо. Я не люблю, когда за спиной стоит кто-то, чьих движений я не слышу.       Декарт как-то заметил, что сомнение — это начало мудрости, но в тот момент я не сомневался ровно ни в чём, кроме собственной способности дожить до следующей минуты. Первый червь появился из стены. Он вылез именно из каменной поверхности, которая вдруг стала пластичной, как глина, выпустив из своего нутра существо, напоминающее помесь пиявки и навозного червя, увеличенную до размеров годовалого телёнка. Кожа твари оказалась влажной и переливающейся в тусклом свечении, источник которого я не мог определить. На этой коже не было глаз, рта и каких-либо иных признаков, по которым можно было бы предсказать её следующее действие.       — Красивый, — прокомментировала Жанна с интонацией, которая могла означать всё что угодно, от искреннего восхищения до глубокого отвращения.       — Ты издеваешься? — уточнил я, готовясь к атаке.       — Нет. Просто пытаюсь найти хоть что-то хорошее в этом месте, иначе я… — она запнулась. — Иначе я начну паниковать, а паника для убийцы хуже любой раны.       Тварь выстрелила струёй жидкости, и только моё знание о том, что в подобных подземельях любая субстанция, покидающая тело монстра, почти всегда оказывается ядовитой или едкой, позволило мне рефлекторно уйти в сторону, выставив левое крыло в качестве щита. Жидкость попала на перепонку, и я ощутил жжение, похожее на то, какое возникает при контакте с крепкой кислотой, только в десятки раз более интенсивное. Пришлось мгновенно трансформировать поражённый участок: я представил древесину дуба, пропитанную смолой, и крыло послушно изменило структуру, став твёрдым, как доска, и устойчивым к химическим атакам. Кислота стекла по новой поверхности, не причинив вреда, но оставив после себя дымящиеся следы, которые подтверждали мою догадку о природе атаки.       — Живучий гад, — заметила Жанна. — Но у меня есть идея, куда ему вставить клинок, чтобы он не брызгался.       Жанна не стала дожидаться, пока червь подготовит второй залп. Она переместилась к твари со скоростью, которую я привык ассоциировать с падением камня в пропасть — тебе кажется, что ты ещё видишь объект, но на самом деле он уже достиг дна, просто мозг не успевает обработать информацию. Клинок дроу вошёл в тело твари в месте, где у нормальных существ обычно располагается нервный узел, и червь обмяк без единого звука, будто кто-то выключил его как ненужный прибор.       — Один, — произнесла она с удовлетворением, которое я редко слышал в её голосе.       — Ты собираешься считать? — спросил я, оглядывая стены, которые начинали пульсировать, готовясь родить новых монстров.       — А что мне ещё остаётся? — ответила она, и я уловил в её тоне особую усталость, с которой люди признаются в своих маленьких слабостях. — Если я не буду зацикливаться на цифрах, я начну думать о том, что мы, вероятно, не выберемся отсюда.       С этой секунды начался ад, о котором Эпикур, проповедовавший безмятежность, вероятно, забыл упомянуть в своих письменах, потому что даже самые мрачные философы редко описывают ситуации, когда стены начинают рожать монстров.       Черви полезли из всех поверхностей — из пола, потолка, боковых стен, и даже из тех углов, которые секунду назад казались просто тенями. Я насчитал около дюжины тварей за первые десять секунд, а потом сбился, потому что считать перестало иметь смысл, когда враги окружают тебя со всех сторон, и каждый из них хочет превратить твоё тело в дырявый мешок с фаршем.       — Двенадцать, тринадцать… чёрт, я сбилась, — пробормотала Жанна с растерянностью, которую она тщетно пыталась скрыть за деловой интонацией.       — Брось счёт, просто убирай тех, кто ближе, — посоветовал я, чувствуя, как адреналин начинает разгонять кровь быстрее обычного.       — Легко тебе говорить, — огрызнулась она. — У тебя крылья, ты можешь их поджарить скопом. А мне приходится работать с каждым индивидуально, как будто я… как будто я нахожусь на приеме, где надо уделить внимание каждому гостю.       Я чуть не рассмеялся, и это помогло мне собраться.       Среди тварей оказались разные особи, и эта вариативность напомнила мне теорию эволюции Ламарка, утверждавшего, что изменения в среде порождают изменения в организмах. Одни черви, как тот, с которым мы столкнулись первым, плевались кислотой с такой точностью, будто всю жизнь тренировались в метании копья. Другие обладали щупальцами, покрытыми хитиновыми шипами, и размахивали ими с мощью, способной сломать кости даже сквозь хорошую броню. Третьи, самые неприятные, имели подобие перепончатых крыльев и могли ненадолго отрываться от земли, чтобы атаковать сверху, целясь в голову и шею.       — Летучие — моя забота, — сказала Жанна, и прежде чем я успел возразить, она уже оттолкнулась от моего плеча, взмыв в воздух с грацией, которая казалась невозможной для существа, только что стоявшего на земле.       В полёте она пересеклась с одним из крылатых червей, и я услышал, как её кинжалы вскрыли тварь от груди до хвоста.       — Четырнадцать, — выдохнула она, приземлившись на четвереньки и тут же откатившись в сторону, чтобы не быть раздавленной упавшим монстром.       Я трансформировал правое крыло в огненное, левое пока оставил в древесной форме для защиты от кислоты, и взмахнул ими так, как учил себя на тренировках — с небольшой задержкой, чтобы создать веерную волну пламени. Золотистый свет вспыхнул в темноте, осветив всю пещеру на несколько секунд, и я успел заметить, что пространство вокруг нас значительно больше, чем я предполагал, и что черви занимают его всюду, куда хватает взгляда. Запах горелой плоти наполнил воздух, смешиваясь с вонью кислоты и специфической горечью, которую издавали твари, сгорая заживо.       — Красиво, — прокомментировала Жанна с искренним, почти детским восхищением. — Ты мог бы так раньше? Когда только получил эту силу?       — Нет, — признал я, отбивая щупальце, которое попыталось обвить мою ногу. — Я учусь, как и ты.       — Значит, мы оба учимся быть… кем? — спросила она с ноткой отчаяния. — Не людьми, это точно. Может быть, чем-то, что умеет выживать в таких местах?       Три летучих червя, которых пламя задело лишь частично, камнем рухнули на меня сверху, и я принял их вес на сложенные крест-накрест крылья, превратив внешнюю поверхность в металл с высокой твёрдостью по шкале, которую Моос, вероятно, никогда не применял к монстрам из подземелий. Мощный удар сотряс мои плечи, но крылья выдержали, и я сбросил тварей на пол, после чего добил их ударом ноги, подкрепив движение правильным распределением массы тела.       — Спасибо, — сказала Жанна. Это слово прозвучало так неуклюже, будто она произносила его впервые в жизни и не была уверена, правильно ли его употребляет. — Ты прикрыл меня. Я… я не знаю, как на это отвечать.       — Скажи «пожалуйста» и убей того, кто ползёт с твоей стороны, — попросил я, потому что очередной крупный и покрытый шипами червь уже занёс над ней своё щупальце.       Она молча исполнила просьбу. Её кинжал вошёл в голову твари. Лезвие вышло с другой стороны, забрызгав нас обоих чёрной, густой кровью.       Жанна работала как швейная машинка на фабрике, где от скорости оператора зависит не только зарплата, но и вероятность быть съеденным. Она не тратила сил на тех червей, которые копошились далеко или не представляли немедленной угрозы. Каждое её движение оказывалось смертельным для ближайшей твари, способной достать меня с дистанции. Особенно доставалось кислотным стрелкам. Дроу выцеливала их с холодной методичностью, безжалостной, как приговор судьи, которого не интересуют смягчающие обстоятельства. Я заметил, как она подсекла щупальца одному из крупных червей, после чего в прыжке вскрыла ему брюхо от головы до хвоста. Внутренности твари вывалились наружу с неприятным, чавкающим звуком, который Бэкон, вероятно, назвал бы голосом самой природы, если бы присутствовал при этом.       — Двадцать, — выдохнула она, вытирая лицо тыльной стороной ладони, и я увидел, что её рука дрожит от перенапряжения.       — Отдыхай через убийство, — предложил я, пытаясь пошутить, но шутка прозвучала плоско, как доска, которой я только что прикрывался от кислоты. — Иначе руки отвалятся раньше, чем мы доберёмся до центра.       — У меня никогда не было отдыха, — ответила она с такой тоской в голосе, что мне захотелось сказать ей что-нибудь тёплое, обнадёживающее. Но я не успел. Новая волна червей накрыла нас с такой плотностью, что на мгновение я перестал видеть Жанну за мешаниной тел и щупалец.       Постепенно мы начали продвигаться вперёд, потому что оставаться на месте означало принять бой на условиях противника, который мог позволить себе бесконечное количество подкреплений. Каждый шаг давался с трудом. Казалось, мы шли не по каменному полу, а по слою живых тел, извивающихся под ногами и пытающихся укусить нас за пятки. Моя мана уходила быстрее, чем вода из прорванной плотины. Я был вынужден чередовать мощные, затратные атаки с более экономичными, которые наносили меньше урона, но позволяли не остаться без ресурса в самый неподходящий момент.       — Держись ближе, — сказал я Жанне, заметив, что она стала чаще оглядываться по сторонам, будто искала путь к отступлению, которого не существовало. — Я не смогу тебя прикрыть, если ты уйдёшь слишком далеко.       — Я всегда была сама по себе, — ответила она, но тем не менее сократила дистанцию, и я почувствовал тепло её тела через одежду. — Это странно — зависеть от кого-то. Мне это не нравится.       — А мне нравится, что ты рядом, — подметил я и удивился собственной честности. — Потому что одному мне было бы гораздо хуже.       Она ничего не ответила, но её движения стали более согласованными с моими, как будто между нами протянулась невидимая нить.       Огненные вееры сменялись ледяными волнами, когда я замечал, что черви адаптируются к высокой температуре и начинают покрываться толстой, обугленной коркой, защищающей их от дальнейшего горения. Холод замедлял их движения, превращая скользкую кожу в ломкую, хрупкую материю, которую Жанна могла разбивать одним ударом копья, хотя копья у неё не было. Она использовала для этой цели рукояти кинжалов, которые выдерживали такую нагрузку с завидной прочностью. Одна особь, особенно крупная и, видимо, обладающая зачатками интеллекта, попыталась обойти меня с фланга, когда я выдохся после очередной серии атак. Она подобралась почти вплотную, раскрыв пасть, усеянную несколькими рядами зубов, которые вращались в разные стороны, как свёрла.       — Рене, сзади! — крикнула Жанна, и я почувствовал, как её кинжал просвистел у моего уха, вонзившись в глаз твари, который почему-то располагался на затылке. Червь взвыл, но не умер, и тогда я, не раздумывая, превратил правое крыло в водный поток, ударивший твари прямо в глотку. Её внутренности не выдержали давления и разорвались изнутри, словно переполненный воздушный шар.       — Ты спасла меня, — констатировал я, чувствуя, как благодарность смешивается с усталостью. — Считай это возвратом долга за того, первого.       — Мы квиты, — ответила она, а в её голосе промелькнуло нечто, напоминающее гордость.       Локк писал, что знание начинается с наблюдения, и я наблюдал за поведением червей достаточно долго, чтобы заметить закономерность: они не были просто стаей, действующей на инстинктах. Кто-то координировал их атаки, кто-то распределял роли, отдавал приказы, которые эти твари выполняли с пугающей синхронностью. Когда я на мгновение ослабил давление на левом фланге, твари немедленно устремились туда, пытаясь прорвать нашу оборону и разделить нас. Жанна заметила этот манёвр раньше меня — она бросилась в прореху, оставив за спиной трёх червей, которых я успел сжечь, пока прикрывал её манёвр.       — Ими кто-то управляет, — утвердительно заявила Жанна.       — Да. Где-то в глубине есть что-то, отдающее команды. Нам нужно найти этого кого-то и отрубить голову змее».       — Змее? — переспросила она. — Скорее, червяку. Но я поняла. Веди.       Вспоминался Спиноза, утверждающий, что любая вещь стремится сохранить своё существование, и в этом стремлении проявляется её сущность. Сущность червей, как я понял за эти минуты, которые растянулись в часы из-за перенапряжения и боли, заключалась в служении некоему центру, источнику их воли, который находился в глубине улья, куда мы, видимо, и должны были прорваться, если хотели не просто выжить в этой мясорубке, а завершить контракт, ради которого Мария с такой жестокой уверенностью завалила за нами выход.       — Нужно двигаться к центру, — крикнул я, перекрывая визг очередной порции тварей, которых жарил своим крылом, переключив его на режим непрерывного пламенного потока, работающего по принципу горелки, только без газового баллона и каких-либо гарантий безопасности. — Здесь их бесконечное количество, и если мы останемся на месте, они просто утомят нас и разорвут на части, как стая волков разрывает оленя, у которого кончились силы бежать.       — Тогда бежим, — ответила Жанна с решимостью, граничащей с отчаянием. — Но если я споткнусь и упаду, не останавливайся. Иди дальше. Убей эту тварь и забери мою долю награды.       — Заткнись, — сказал я грубее, чем намеревался. — Мы выходим вместе, или не выходит никто. Это не обсуждается.       Она посмотрела на меня долгим взглядом, и в её фиолетовых глазах, освещённых отблесками пламени, я увидел нечто, чего не замечал раньше. Благодарность? Привязанность? Или просто усталость, которая делает любого человека чуть более уязвимым, чуть более настоящим?       — Хорошо, — тихо отозвалась она. — Вместе.       Жанна кивнула. В её глазах, которые были единственной частью лица, освещённой отблесками моих способностей, я увидел собранность, которая отличает профессиональных убийц от обычных воинов. Она не спорила, не задавала вопросов и не тратила время на бесполезное обсуждение очевидного. Она просто сместила вектор атаки, прорубая нам путь в том направлении, которое я указал. Я последовал за ней, превратив одно крыло в подобие косы из закалённой стали, крутящейся вокруг оси, а другое оставив в огненной форме для дистанционных ударов по целям, которые пытались атаковать нас сзади или сверху.       Твари, похоже, поняли наш замысел, и давление усилилось в разы. Летающие черви, которых до этого было не больше пяти-шести, появились в количестве, напоминающем стаю саранчи, только каждая особь этой стаи весила под центнер и имела пасть, способную откусить человеку голову одним движением челюстей. Я вынужден был потратить почти половину оставшейся маны на создание сферы из электричества вокруг нашего небольшого отряда, и черви, касавшиеся этой сферы, превращались в подобие углей, разлетающихся в стороны с мерзким треском и запахом жареного мяса, который начинал вызывать у меня тошноту смешанную с голодом — странное сочетание, над которым Юм, возможно, сломал бы голову, пытаясь разделить впечатления на приятные и неприятные.       — Что у тебя с маной? — спросила Жанна, и я понял, что она заметила, как мои атаки стали слабее, как чаще я перехожу на обычные удары вместо заклинаний.       — На исходе, — признал я. — Осталось процентов двадцать, не больше.       — Тогда не трать на мелочи. Убьём того, кто командует, и всё закончится.       — Ты так уверена?       — Нет, — честно ответила она. — Но если я не буду уверена, я сломаюсь. А я не хочу ломаться. Не здесь и не сейчас.       В какой-то момент я осознал, что мы уже не идём, а бежим, и что бежим не потому, что нам стало страшно, а потому, что остановка означала смерть с вероятностью, приближающейся к ста процентам с каждым новым червём, выползающим из стены. Жанна действовала на пределе своих возможностей. Я видел, как её движения становятся более экономными, но при этом более жестокими. Она перестала убивать чисто, оставляя за собой кровавый след из расчленённых тел, потому что у неё не оставалось времени на элегантные удары, требовавшие выверенной точности и лишних долей секунды, которых у нас просто не было.       — Не останавливайся, — прорычала она, заметив, что я замедлился на секунду, чтобы перевести дыхание. — Мы почти пришли. Я чувствую это.       — Что ты чувствуешь? — спросил я, потому что мне было важно знать, на что мы идём.       — Смерть, — последовал простой ответ. — От твари буквально несет смертью…       Лейбниц говорил о предустановленной гармонии, но в этом аду не было ни гармонии, ни предустановленности — была только грязь, кровь, кислота, чьи брызги прожигали дыры в моём плаще, и бесконечный, монотонный визг тварей, который въедался в сознание, как дребезжание старого холодильника, которое ты перестаёшь замечать ровно до тех пор, пока кто-нибудь не спросит, что это за звук.       Мы прорвались в следующий зал, и здесь червей стало ещё больше, но они, как ни странно, не атаковали с такой же яростью, как раньше. Они словно охраняли что-то, находившееся за их спинами. Эта догадка придала мне сил, потому что я понял: центр управления действительно существует, и мы уже почти достигли его.       — Они боятся, — удивилась Жанна. Впервые за долгое время в её голосе прозвучало нечто, напоминающее злорадство. — Смотри, они не лезут вперёд, они перекрывают проход. Значит, за ними — то, что им дорого.       — Ты права, — ответил я, чувствуя, как в груди разгорается холодный огонь предвкушения. — Прорываемся. Всё, что осталось — в эту атаку.       Жанна убрала кинжалы и достала что-то вроде метательных звёзд, покрытых письменами, которые светились в темноте слабым, зеленоватым светом. Она метнула их в трёх самых крупных червей, преграждавших нам путь, и звёзды вонзились в тела тварей с хрустом, после которого последовала серия небольших взрывов, разорвавших монстров изнутри на части, которые разлетелись в разные стороны, окатив нас липкой, дурно пахнущей жижей.       — Это был последний сюрприз, который мне дала Лоракса, — сказала Жанна, и я заметил, как дрожат её пальцы, выпустившие звёзды. — Надеюсь, оно того стоило.       — Стоило, — заверил я её и рванул вперёд, трансформировав оба крыла в комбинацию металла и огня, создав вокруг себя вихрь из раскалённых лезвий, который превращал в крошево всё, что попадало в его радиус. Жанна шла за мной по этому коридору смерти, добивая тех, кому удавалось каким-то чудом избежать моих лезвий. Через несколько мгновений мы оказались перед огромной дырой в стене, из которой тянуло теплом и запахом, который бывает в родильных отделениях, только помноженный на кошмар и безнадёжность.       — Я войду первой, — заявила Жанна, заслоняя меня плечом. — Если там засада, я быстрее среагирую.       — Нет, — возразил я, мягко отодвигая её в сторону. — Мы входим вместе, как и договаривались.       Она хотела спорить, но я уже шагнул в проход, и она последовала за мной.       Внутри этой дыры, в главной нише улья, нас ждала матка — огромное, неповоротливое существо, похожее на гусеницу, раздувшуюся до размеров небольшого дома, с десятками сосков, из которых сочилась какая-то слизь, и с тысячами крошечных глаз, которые смотрели на нас с выражением, не поддающимся однозначной интерпретации. В этих глазах читалась и ненависть, и страх, и то древнее, первобытное осознание конца, которое, должно быть, испытывает любое существо, когда видит перед собой двух дроу, покрытых кровью её детей, стоящих на пороге её единственного и последнего убежища.       — Какая же она… огромная, — выдохнула Жанна. Я услышал в её голосе странное, почти благоговейное уважение к существу, которое сумело вырасти до таких размеров в этой темноте, питаясь теми, кто осмелился спуститься в её владения.       — Ты готова? — спросил я, чувствуя, как мана пульсирует в моих крыльях, готовая выплеснуться последним, решающим ударом.       — Нет, — честно ответила она. — Но я сделаю это, ради нас обоих.       Я переглянулся с Жанной. В этом коротком обмене взглядами не было философии, сомнений и декартовских попыток усомниться в реальности происходящего. Было только одно — решение бить в полную силу, не щадя ни маны, ни сил, ни тех остатков человечности, которые могли бы заставить меня усомниться в праве убивать существо, которое всего лишь защищало своё потомство, пусть и ценой жизней сотен авантюристов, пропавших в этом проклятом улье за годы его существования.       Матка зашевелилась, и я понял, что время на размышления закончилось — теперь пришло время действовать.