Глава 18

      Золотой храм встречал нас тишиной, которая после визга червей и хлюпанья их внутренностей казалась затаённой угрозой, готовой в любой момент обернуться чем-то более опасным, чем просто отсутствие звука. Я переступил порог и почувствовал под ногами металлическую решётку с мелкими ячейками. Под ней, на глубине нескольких метров, текла вода или какая-то иная жидкость, судя по мерцанию, пробивающемуся сквозь прорези. Жанна уже двинулась вперёд по одной из золотых ветвей, превращённой в широкий мост. Её шаги не издавали ни звука, однако дело было не только в навыках ассасина. Мои шаги тоже были тихими. Металл поглощал вибрации с какой-то безумной эффективностью, будто был спроектирован для бесшумного передвижения.       Первая турель выросла из стены за секунду до того, как я успел её заметить. Просто гладкая золотая поверхность разошлась лепестками, обнажая ствол, который нацелился нам в спины. Жанна ушла в перекат раньше, чем я открыл рот для предупреждения, и серия ярких, ослепительно-белых лучей прошила воздух там, где только что находилась её голова. Лазеры ударили в противоположную стену, оставив на ней оплавленные борозды, и запах озона смешался с металлическим дыханием этого места.       Я трансформировал левое крыло в зеркальную поверхность — не совсем буквально, а с максимальным коэффициентом отражения, на который был способен. Следующий залп пришёлся в эту импровизированную защиту, и лучи разошлись в стороны, осветив пространство на несколько секунд так ярко, что тени запрыгали, как испуганные звери. Турель не перезаряжалась мгновенно, и этой паузы хватило, чтобы Жанна сократила дистанцию. Её кинжал вошёл в сочленение между стволом и основанием. Механизм заискрился, выпустив последний, хаотичный луч, который ушёл в потолок, после чего затих навсегда.       — Необычное оружие, — заметила дроу, рассматривая останки турели с профессиональным любопытством хирурга, впервые столкнувшегося с неизвестной анатомией. — Стреляет быстро, точно, но не умеет предугадывать движение.       Я не успел ответить, потому что мост под нашими ногами ожил. Золотые пластины сдвинулись, открывая проход вниз, к жидкости, которая текла под решёткой. Пришлось прыгать, и я приземлился на соседнюю ветвь в нескольких метрах от Жанны, которая выбрала другую траекторию. Разделение произошло естественно, как распад атома, выпустившего слишком много энергии. Нас разбросало по разным уровням этого трёхмерного лабиринта.       Золотые механоиды появились из ниш, которые за секунду до этого казались просто декоративными углублениями в стенах. Первый шёл прямо на меня. Его шаги, в отличие от наших, гулко отдавались в металле — тяжёлые, размеренные, такие, какими могло двигаться существо, созданное для демонстрации силы. Его лицо было гладкой маской без черт, только две светящиеся прорези там, где полагались глаза, и никакого рта — будто создатели этого существа решили, что разговоры в его функции не входят.       Правая рука механоида трансформировалась на глазах: золотые сегменты сложились, перегруппировались, и вместо пальцев появилось дуло, из которого ударил сгусток энергии, пролетевший вблизи моего уха. Я услышал, как зашипели волосы на виске. Я ушёл в сторону, трансформируя правое крыло в подобие бича с утяжелённым наконечником, и ударил по механизму, надеясь нарушить его равновесие. Наконечник врезался в плечевой сустав, и тот хрустнул, но не сломался. Металл оказался прочнее, чем я предполагал. Тогда я сменил тактику, превратив крыло в лезвие и рубанув по ногам. Механоид пошатнулся, но не упал. В ответ его левая рука стала длинным, изогнутым клинком с острым лезвием, рассекающим воздух с присвистом.       Мы обменялись серией ударов, каждый из которых я парировал крылом, превращённым в твёрдую, как закалённая сталь, поверхность. Искры летели в разные стороны, освещая пространство между нами так, будто кто-то устроил фейерверк в тесной лаборатории безумного алхимика. Механоид не уставал, не замедлялся и не проявлял признаков того, что его что-то может остановить, кроме полного разрушения. В этом его поведении было нечто, напоминающее мне стоиков из книг Марка Аврелия — та же невозмутимость перед лицом внешних воздействий, та же сосредоточенность на задаче, не отвлекаемая ни болью, ни сомнениями.       Жанна, которую я видел краем глаза на соседней платформе, столкнулась с двумя такими же существами одновременно. Один трансформировал руку в шокер. Разряд электричества, ударивший из его ладони, заставил дроу отпрыгнуть назад. Её лицо на мгновение исказилось гримасой, которую я никогда раньше не видел. Второй механоид попытался зайти сбоку, но Жанна, не глядя, метнула кинжал. Лезвие вошло в щель между золотыми пластинами, после чего робот замер, а потом рассыпаля на составные части с механическим вздохом, похожим на разочарование.       Мой противник решил, что клинка недостаточно, и вторая рука тоже стала оружием. На этот раз она превратилась во что-то вроде мортиры, из дула которой вырвался шар света, ударивший в платформу под моими ногами. Взрыв оказался сильнее, чем я ожидал. Меня отбросило к перилам, которые, к счастью, выдержали вес тела. Я почувствовал, как что-то острое впилось в бок — осколок металла или собственное сломанное ребро, сейчас было не до диагностики. Главное, что я остался в сознании и мог двигаться дальше.       В ответ я создал вокруг себя вихрь из мелких металлических игл, трансформировав кончики крыльев в сотню тонких, заострённых нитей, и выпустил их во все стороны. Иглы вонзились в механоида в десятках мест, и хотя каждая по отдельности не могла пробить его броню, вместе они создали эффект, похожий на действие ржавчины, ускоренной в сотню раз. Соединения ослабли, суставы заскрипели, и через несколько секунд тварь рухнула на колени, а потом завалилась на бок, издав напоследок звук, похожий на жалобу старого компьютера, который выключают без соблюдения процедур.       Теперь опасность пришла с другой стороны. Стены по всему периметру зала покрылись рябью, из которой вырастали новые турели. Их стволы синхронно повернулись в нашу сторону, будто управляемые единым разумом, который устал играть в кошки-мышки и решил покончить с этим одним залпом. Я крикнул Жанне, чтобы она пряталась за колонну, и сам метнулся к ближайшему укрытию, коим являлся золотой выступ, который, как я надеялся, был достаточно толстым, чтобы выдержать лазерный огонь.       Ожидание оказалось худшей частью боя. Лучи ударили одновременно. Световая какофония, смешанная с треском испаряемого металла, длилась целую вечность, уместившуюся в пять секунд. Когда всё стихло, я осторожно выглянул и увидел, что колонна, за которой стояла Жанна, превратилась в решето. Лучи пронзили её насквозь, оставив десятки оплавленных отверстий, но сама дроу каким-то чудом осталась цела, прижавшись к полу так низко, что лазеры прошли выше её спины.       — Мы не сможем пройти, пока они стреляют, — сказала Жанна. Её голос звучал глухо из-за того, что она не поднимала головы. — Нужно их отключить или ослепить.       Я посмотрел на источники света. Это были маленькие сферы, парившие под потолком, которые освещали храм. Конечно, это не были просто лампы, предназначенные для освещения. Они пульсировали в такт движениям турелей. В этой синхронности читалась связь, которую можно было разорвать. Я вспомнил рассуждения Лейбница о предустановленной гармонии, где каждое событие согласовано с другим без прямого взаимодействия, но здесь, в этом техногенном аду, гармония была прямой и уязвимой, как кабель, соединяющий монитор с системным блоком.       — Смотри на свет, — обратился я к Жанне, трансформируя оба крыла в систему зеркал, настроенных на определённую длину волны. — Когда я скажу, закрой глаза.       Я дождался момента, когда турели начали перезарядку. Это была короткая пауза, в течение которой их стволы светились оранжевым, накапливая энергию для следующего залпа. В этот миг я перенаправил отражённый от ближайших сфер свет обратно в их источники, создав эффект лазерной петли, которая усилила саму себя до такой степени, что сферы не выдержали и лопнули одна за другой, как мыльные пузыри, переполненные солнечным светом. Темнота, наступившая после этого, была неполной. Где-то в глубине храма горели другие источники, но их света хватало лишь на то, чтобы обозначить контуры, а не осветить детали.       Турели, лишённые координации, начали стрелять хаотично, наугад. Их лучи больше не были прицельным залпом, превратившись в беспорядочную пляску смерти, в которой можно было найти брешь. Я нашёл её через десять секунд. Коридор между двумя секторами обстрела открывался на три секунды каждые пятнадцать. Этого времени хватило бы, чтобы перебежать, но не хватило бы для Жанны, чья скорость была выше моей. Парадокс, который оценил бы Зенон, если бы оказался здесь: иногда медленный выигрывает там, где быстрый проигрывает, потому что у медленного больше времени на оценку траекторий. Проблема крылась в расстоянии. Я был намного ближе…       — Беги первая, — приказал я Жанне. — Я прикрою.       Она не стала спорить, и это было лучшим доказательством того, что она мне доверяет. Дроу метнулась вперёд, и я создал за ней стену из застывшего воздуха, трансформировав ткань правого крыла в нечто, что при затвердевании становилось прозрачным и прочным, как бронированное стекло. Два лазера ударили в эту стену, но не пробили, лишь раскалив её до такой степени, что я почувствовал жар даже через трансформированную плоть. Жанна достигла противоположной стороны коридора. Я последовал за ней, сворачивая стену обратно в крыло на бегу.       В следующем зале нас ждали ловушки, вплетённые в пол и стены с такой хитростью, что Фома Аквинский, писавший о природе зла как об отсутствии блага, наверняка назвал бы это место чистым воплощением отсутствия — отсутствия предсказуемости, отсутствия безопасности, отсутствия какого-либо намёка на то, что создатели этого комплекса оставили хотя бы один безопасный путь для тех, кто не знает кода доступа.       Жанна наступила на плиту, которая отличалась от соседних только оттенком золота — настолько незначительным, что я заметил его только после того, как пол под дроу исчез, открывая яму, из которой ударил луч, порезавший ей руку от локтя до запястья. Кровь брызнула на золото, и оно изменило цвет, став тёмно-бордовым в местах соприкосновения с жидкой плотью, будто впитывало её с жадностью древнего вампира, которому надоела диетическая дистанционная атака и захотелось настоящего прикосновения смерти.       Я подхватил Жанну за здоровую руку и оттащил от края ямы, из которой всё ещё бил луч, но уже менее интенсивный, будто механизм, сработавший один раз, терял энергию после каждого использования. Дроу закусила губу, и я увидел, как побелели её костяшки, сжимающие кинжал в уцелевшей конечности. Боль она не показывала, но я научился читать её тело — лёгкое напряжение в плечах, едва заметное смещение центра тяжести, способ, которым она дышала чуть чаще обычного.       — Нужно перевязать, — оценив рану, заключил я, но она покачала головой, демонстрируя упрямство, которое я видел только у Марии, когда та решала, что контракт должен быть выполнен, даже если для этого придётся перевернуть город вверх дном.       — Потом, — отрезала Жанна. — Здесь нельзя останавливаться. Эти ловушки — они как грибы после дождя, растут там, где их меньше всего ждёшь. Если мы задержимся, следующая может отрубить не руку, а голову.       Она была права, и я, как ни претило мне двигаться дальше с раненой спутницей, кивнул. Следующий участок мы прошли медленнее, проверяя каждый шаг, плиту и стык между золотыми панелями. Я трансформировал кончики пальцев в чувствительные датчики, способные улавливать разницу в температуре и плотности, и вёл рукой по стене, как слепой, который учится видеть кожей. Три ловушки мы обнаружили до того, как на них наступили. Одна пряталась под едва заметным люком. Вторая маскировалась под декоративный узор, а третья была встроена в перила моста, перекинутого через пропасть, на дне которой я разглядел вращающиеся лезвия, похожие на лопасти гигантского вентилятора.       Перила я проверил случайно. Просто положил ладонь на золотой поручень, и тот под пальцами стал нагреваться, а потом из его поверхности выскочили шипы, покрытые чем-то зеленоватым, явно ядовитым. Я отдёрнул руку, но один шип всё же задел тыльную сторону ладони, оставив тонкую, жгучую царапину. Жанна молча протянула мне кусок ткани, оторванный от подола своего плаща. Я обмотал рану, чувствуя, как яд пытается пробраться в кровоток, но натыкается на сопротивление, которого у меня не было до проклятия и которое теперь стало таким же естественным, как дыхание.       — Эти ловушки, — произнесла Жанна, когда мы перешли мост и оказались на новой платформе, — они слишком умны для простых механизмов. Кто-то учит их, адаптирует под тех, кто идёт следом. Первая сработала на мою ногу, вторая пряталась в месте, где ожидаешь опоры. Это не случайность.       Я подумал о Гегеле и его хитрости мирового разума, который использует индивидуальные страсти для достижения глобальных целей. Создатели этого храма, кем бы они ни были, вложили в свои ловушки ту же логику. Они изучили психологию авантюристов, их привычку доверять перилам, не задумываться о том, что пол может исчезнуть в самом безопасном на вид месте. И теперь этот бездушный интеллект, застывший в золоте и лазерах, пытался просчитать наши следующие шаги.       Мы двинулись дальше, и я ощущал себя персонажем древнегреческой трагедии, которого боги ведут по лабиринту, где каждый поворот может оказаться последним. Только вот боги здесь были не из плоти и крови, а из металла и энергии, и их оракулом служили турели, которые начинали стрелять всякий раз, когда мы приближались к выходу из очередного зала.       Следующий механоид, которого мы встретили, отличался от предыдущих — больше размером, медленнее в движениях, но с броней, которую мои лезвия не брали даже после трёх ударов в одну точку. Он трансформировал обе руки в лазерные пушки и начал обстреливать нас с дистанции, не позволяя приблизиться. Жанна, несмотря на раненую руку, нашла способ обойти его с фланга, спустившись на уровень ниже по золотой лестнице, которая, к счастью, не оказалась ловушкой. Она атаковала с неожиданной стороны, и её кинжал вошёл в тонкую щель между корпусом и головой, которую броня не прикрывала.       Тварь замерла, её пушки разрядились в последний раз, ударив в стену, и из образовавшейся дыры потекло что-то похожее на расплавленный свет, текучий и тяжёлый, как ртуть. Я подошёл ближе и увидел, что за стеной находится огромное помещение, заполненное механизмами, чьё назначение я не мог определить с первого взгляда. Шестерёнки вращались в такт пульсациям, поршни двигались вверх и вниз с размеренностью дыхания спящего великана, и в центре этого механического сердца храма бился источник света, который освещал всё вокруг.       Выход, или переход на новый уровень, был там. Я чувствовал это так же отчётливо, как чувствовал боль в боку и жжение в порезанной ладони. Оставалось только пройти последнюю дистанцию, отделявшую нас от этого помещения. Я надеялся, что за ним окажется не очередной уровень подземелья с новыми монстрами, грязная, холодная поверхность, покрытая костяными рёбрами Гнезда, но поверхность, где можно было упасть и не вставать, потому что рядом не будет лазеров, турелей, и золотых убийц.       Жанна посмотрела на меня, и в этом взгляде читался немой вопрос — идём или возвращаемся? Я вспомнил Канта с его категорическим императивом и подумал, что иногда моральный закон внутри человеческой души требует не поступать по правилу, которое можно было бы возвести в универсальный принцип, а нарушить все правила, потому что иначе следующий шаг станет последним.       — Идём, — объявил я, и это слово прозвучало так же естественно, как и за минуту до того, как мы вошли в улей, полный червей.       Мы пошли вперёд, к пульсирующему свету, и золотые стены отражали наши тени, умножая их до бесконечности, как зал зеркал в доме, где каждый отражающий предмет хранит в себе отражение не того, кто смотрит, а того, кто когда-то здесь был. Я старался не думать о том, что эти тени могут ожить в любой момент, как ожили механоиды, и что последняя ловушка, вероятно, уже ждёт нас там, где мы меньше всего её ожидаем.