ничего святого

Я просыпаюсь в своей комнате как после драки - лицо босое, руки ссадины, в голове тупая сирена. На подоконнике горит недокуренная сигарета, дым делает из комнаты церковь, а я - её единственный прихожанин. Я молюсь на то, чего давно нет: не на бога, не на людей - на страх, на пустоту, на ту причину, по которой всё ещё встаю по утрам. Молитва короткая: спасибо, что не умерла я ещё сегодня. На улице холодный город, влажный от вечного подъёма дыханий и машин. Я иду по тротуару, а серые лица прохожих - как фотографии умерших. Мне кажется, они все знают что-то обо мне, чего я сама не помню. Я хочу кричать, но у меня в горле только металл - сухой и знакомый. Внутри что-то ломается так часто, что теперь я уже не могу отличить трещину от входной двери. Любовь? Бывает, но редко - как рана, которую не лечат лекарством, а постоянно трут наждачкой. Бывает, что кто-то смотрит на меня так, будто видит свет в окне, и я уже почти верю, что можно согреться. Но это ложь на виду, подарочная коробка с дрянью. Они уходят так же тихо, как приходят, оставляя на мне запах пальто и чужой кофе. Я убираю их имена, чтобы не умирать дважды. Я знаю, что святости не осталось. Всё святое давно продано по дешёвке, упаковано в пластиковые мешки и вывезено на помойку. Остались только кинжалы и старые молитвенники с порванными страницами - ими я вытираю слёзы. Я люблю этот ритуал: брать боль в руки, пытаться уложить её по полкам, но она всегда отказывается лежать ровно. Боль - как вода: просачивается, течёт, мокрит полы и делает меня холоднее. Иногда ночью я слышу, как мой телефон вибрирует - это не звонки, это чужая жизнь, стучащая в мою. Я отвечаю шёпотом, будто боюсь разбудить собственную правду. Мы говорим о пустяках: о погоде, о любимых шортах, о том, как не хочется убирать посуду. Но в каждой фразе просачивается что-то большее: нежелание исчезнуть навсегда. Мы договариваемся встретиться, а потом каждый уходит в свою тьму, как в маленькую комнатку для пыток. Я пишу стихи, которые никто не читает, потому что слова - это как кровь: когда их выливают на бумагу, они выглядят красиво, но пахнут горько. Пишу, потому что иначе начинаю верить в чистоту, а чистота - это костыль для тех, кто боится посмотреть в глаза собственной совести. Я не боюсь совести. Я боюсь её отсутствия. Иногда мне кажется, что всё это - подготовка к чему-то большему. Как будто мир копит на меня долг, а я - банк, который должен раздать его обратно в виде крика. Я стараюсь не просить пощады. Пощада для меня - это мелочь, будто крошка хлеба на ладони бомжа. Я хочу чего-то другого: полного, твёрдого, окончательного. Я встречаю людей, которые шепчут «ничего святого» так, будто это диагноз. Мне нравятся их глаза - честные, как лезвия. Мы смеёмся вместе, потому что иначе плакать - стыдно. Мы крадём музыку из чужих наушников и танцуем в тенях, словно это последний бал, на который заставили прийти без приглашения. Наши тела знают правду, которой слова боятся: мы несовершенны и от этого красивы. И когда ночь падает, как занавес, я ложусь и считаю не овец, а ошибки. Каждая ошибка - как маленькая свеча, которую я задуваю, чтобы увидеть тьму ещё чётче. Мне нравится, что тьма честна: она не обещает света, не зовёт в рай. Она просто есть. И в этом, может быть, - единственная чистота, что мне позволена.