Глава 3 - Эля

Я ходил в музыкальную школу три раза в неделю. Понедельник, среда, пятница. Занятия были вечером, после шести — специальное время для тех, кто учится в обычной школе и не планирует становиться великим музыкантом. Я не планировал. Просто играл, потому что нравилось. В тот день я пришел раньше обычного. Автобус попался пустой и домчал меня до центра за пятнадцать минут вместо обычных тридцати. Я сидел на подоконнике в коридоре и ждал начала занятия. В руке — бутылка воды, в голове — пустота. Хорошая, летняя пустота, когда ни о чем не думаешь, а просто существуешь. Из-за двери соседней аудитории звучала скрипка. Играли что-то сложное, с быстрыми переходами. Я прислушался. Игра была неровной: то чисто, то смазанно, то опять чисто. Кто-то разучивал новую пьесу. Споткнулся на одном месте, начал снова. Споткнулся опять. Тихий, едва слышный вздох — и опять сначала. Я улыбнулся. Знакомое чувство: когда пальцы уже знают, а голова еще нет. Через пятнадцать минут дверь открылась, и из класса вышла девушка. На ней было летнее платье — светлое, в мелкий цветочек. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбились пряди. В одной руке — скрипичный футляр, в другой — смычок. Она остановилась в дверях и посмотрела на меня. — Ты чего тут сидишь? — спросила она без всякого приветствия. — Жду занятия, — ответил я и вдруг почувствовал, что краснею. Не знаю почему. Я вообще редко краснел. Но тут — поймал себя на том, что отвожу глаза. — А, гитара, — она кивнула на мой футляр. — Понятно. — Что тебе понятно? — Ничего. Просто гитаристы обычно громкие. А ты тихий. Она сказала это без улыбки, но и без насмешки. Просто констатировала факт. Я не нашелся, что ответить, и мы зависли в неловкой паузе. Она смотрела на меня, я смотрел в пол. Пол был деревянным, старым, с щелями между досками. — Меня Эля зовут, — сказала она наконец. — Элина вообще-то. Но все зовут Эля. — Марк. — Марк? Странное имя. — Нормальное. — Нормальное, — согласилась она. — Просто редкое. Ладно, Марк, удачи тебе на занятии. Она повернулась и пошла по коридору. Каблучки — тук-тук-тук — отсчитывали шаги. Я смотрел ей вслед. Платье колыхалось в такт шагам. На правой лодыжке — тонкая цепочка браслета. Волосы на затылке собраны в пучок, заколотый простой деревянной заколкой. Она скрылась за поворотом. Я выдохнул. И только потом понял, что всё это время не дышал. Вторая встреча случилась через неделю. Я опять пришел раньше, только теперь — специально. Сидел на том же подоконнике и делал вид, что читаю книгу. На самом деле я не прочитал ни строчки. Ждал, когда откроется дверь. Она вышла, как и в прошлый раз, со скрипкой и смычком. Увидела меня. — Опять ты? — удивилась она. — У тебя что, расписание такое же? — Похоже на то. Она села на подоконник напротив. Между нами был коридор шириной метра в два. Она болтала ногами — не доставала до пола — и вертела в руках смычок. — Что читаешь? Я показал обложку. Стругацкие, «Пикник на обочине». — О, — сказала она с интересом. — Про Зону? — Читала? — Нет, смотрела фильм. «Сталкер». Скучный, если честно. — Фильм и книга — разные вещи. — Все так говорят. — Она улыбнулась. Впервые. Улыбка была быстрой, как вспышка — мелькнула и пропала. — Расскажи. И я рассказал. Сначала про книгу, потом про других Стругацких — «Трудно быть богом», «Понедельник начинается в субботу». Она слушала, склонив голову набок. Смычок перестал вертеться в пальцах. Я говорил и говорил — и вдруг поймал себя на том, что мне не хочется останавливаться. Что говорить с ней легко. Как будто мы знакомы не неделю, а всю жизнь. — А ты? — спросил я, спохватившись. — Почему скрипка? Она пожала плечами. — Мама хотела, чтобы я играла. С детства водила. Сначала ненавидела, потом привыкла, потом... — она задумалась, подбирая слово. — Потом поняла, что это единственное время, когда я ничего не боюсь. — Чего боишься? Она не ответила. Слезла с подоконника, взяла футляр. — Пойдем, провожу тебя до класса. Всё равно мое занятие уже кончилось. Я шел рядом с ней по коридору и чувствовал странное тепло. Не от батарей — летом их отключают. Не от солнца — оно уже садилось. От неё. От того, как она шагала рядом, как смотрела под ноги, как покусывала губу, когда о чем-то задумывалась. Мы дошли до моего класса. Я остановился у двери. — Спасибо. — За что? — она удивилась. — За разговор. Она опять улыбнулась. На этот раз медленнее. Как будто разрешила улыбке задержаться. — Приходи в пятницу пораньше, — сказала она. — Я тебе кое-что сыграю. И ушла. Тук-тук-тук — каблучки по коридору. Я смотрел вслед и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Что-то большое и теплое, чему я пока не знал названия. Через неделю она сыграла. Я сидел на подоконнике в коридоре, а она стояла напротив, в дверном проеме класса. Подняла скрипку к плечу, прижала подбородком. Закрыла глаза. И начала. Это была та самая пьеса, которую она разучивала в день нашей первой встречи. Только теперь — без ошибок. Без спотыканий. Чисто, ровно, сильно. С первых нот меня будто перенесло куда-то. Я забыл про коридор, про подоконник, про свои руки, сложенные на коленях. Я видел то, чего не было: зеленый луг, залитый солнцем. Верхушки деревьев, качающиеся под ветром. Тихий ручей с прозрачной водой, в которой пляшут солнечные блики. Это место. Оно существовало. Оно было здесь, в этих звуках. Она извлекала его из скрипки, как фокусник извлекает голубя из шляпы — легко, без усилий, как будто это самая естественная вещь в мире. Я не заметил, как пьеса кончилась. Просто в какой-то момент наступила тишина. Я открыл глаза. Эля стояла, опустив скрипку, и смотрела на меня. — Ну? — спросила она тихо. Я не знал, что сказать. Все слова, которые приходили в голову, были слишком мелкими. «Красиво», «понравилось», «здорово» — всё это не годилось. Еще мгновение и я смог открыть рот. — Ты как будто не здесь была, — сказал я наконец. Она кивнула. Серьезно, без тени улыбки. — Когда я играю, я ухожу. В место, где никто не может меня достать. — Я знаю это место, — сказал я прежде, чем подумал.  Место. Словно я его где-то видел. Ощущения, которые передавала скрипка, казались очень знакомыми. Словно я уже слышал когда-то эту мелодию, но это невозможно. Это точно первый раз. Она посмотрела на меня иначе. Не так, как смотрела раньше — с любопытством или весельем. Теперь в её взгляде было что-то другое. Как будто она только что узнала во мне кого-то, кого давно искала. — Правда знаешь? — спросила она шепотом. — Правда. И с этого дня мы стали неразлучны. Август пролетел как один длинный, солнечный день. Я приходил к музыкальной школе за час до её занятия. Мы сидели на подоконнике и разговаривали. О книгах, о музыке, о космосе, о ерунде. Она рассказывала про свою маму — та работала в филармонии и мечтала, чтобы дочь пошла по её стопам. Про отца — тот ушел, когда Эле было десять, и с тех пор она не любила вспоминать его. Про школу, где у неё было много подруг, но ни одной настоящей. — Все дружат для чего-то, — говорила она. — Чтобы вместе ходить в кино, чтобы списывать домашку, чтобы не быть одной. А просто так — никто. — А я? — спросил я однажды. — Что ты? — Я для чего? Она задумалась. Опустила глаза. Пальцы теребили край платья — легкая, нервная привычка, которую я начал замечать. — Ты не для чего, — сказала она наконец. — Ты просто так. Я не знал, комплимент это или нет. Но почему-то запомнил эти слова навсегда. После её занятий я провожал её домой. Мы шли пешком через весь город — нарочно выбирали самый длинный маршрут, чтобы растянуть время. Я нес её скрипку. Она рассказывала про свое, я — про свое. Иногда мы молчали. И это молчание было не неловким, а уютным, как старое кресло. Однажды вечером, когда мы сидели на скамейке в парке, она вдруг сказала: — Сыграй мне что-нибудь. — Что? — Что угодно. Ты же говорил, что у тебя есть своя мелодия. Я не играл её никому. Даже маме. Это было слишком личное — как дневник, который не показываешь посторонним. Но Эля не была посторонней. Я понял это в тот момент, когда она попросила. Я достал гитару. Настроил. И начал играть. Мелодия звучала иначе, чем дома. Под открытым небом, в парке, в присутствии другого человека — она стала больше. Как будто выбралась из клетки и расправила крылья. Когда я закончил, Эля молчала. Потом взяла меня за руку. — Это прекрасно, — сказала она. — Ты даже не представляешь, как это прекрасно. И я поверил ей. Не потому что она сказала правильные слова. А потому что её рука была теплой, и от этого тепла у меня внутри что-то разжалось — то, что было сжато долгие годы. Узел, о существовании которого я даже не подозревал. В тот вечер я вернулся домой и долго лежал без сна, глядя в потолок. Трещина в углу была всё той же. Комната — всё той же. Но я был другим. Я не знал, как называется это чувство. Оно было похоже на страх, но без страха. На боль, но без боли. Как будто внутри меня открылась дверь, о которой я не знал, и в неё хлынул свет. Теперь я знаю, что это была любовь. Любовь — это когда человек становится для тебя тем самым местом. Тем, из сна. Тем, где никто не может тебя достать. Где всегда светит солнце и шумит ручей. Где не нужно ни от кого защищаться. Где ты просто есть, и этого достаточно. Эля стала для меня этим местом. И я не знал тогда, что места, построенные на других людях, рушатся первыми. Что нельзя делать человека своим убежищем. Что однажды дверь захлопнется, и ты останешься снаружи — голый, беззащитный, под ледяным дождем. Но это всё будет потом. А пока — август. Мне семнадцать. Мы сидим в парке. Её рука лежит в моей. Небо над нами розовеет закатом. И я счастлив.