Глава 2 - Последнее беззаботное лето

Я сидел на подоконнике и смотрел на облака. Одно из них — большое, кудрявое — ползло по небу медленно, как сытый кот. Я следил за ним уже минут десять, забыв про остывший чай в кружке. Чай был уже никакой — коричневая вода без вкуса и пара. Но мне было лень слезать с подоконника и идти на кухню за новой порцией кипятка. За окном орали дети. Качели во дворе скрипели ржаво и противно — кто-то из местной малышни взял их штурмом. Я смотрел на них сверху и думал: они еще не знают, что пройдет пара лет, и вот это всё — двор, песочница, мамины крики «домой обедать!» — закончится. А они даже не заметят. Просто однажды перестанут выходить во двор, и всё. Я в их возрасте тоже орал. Помню, как разбил коленку об асфальт, а мама мазала зеленкой и дула на ранку. Было больно, но сладко — потому что мама рядом, и она всё исправит. Сейчас мне семнадцать, и мама всё еще пытается всё исправить, но коленки больше не разбиваются. Теперь всё сложнее. За спиной тихо загудел холодильник. Старый, «Минск», с облупившейся краской на дверце. Он жил у нас сколько я себя помню и, кажется, собирался пережить всех. Я слез с подоконника, размял затекшие ноги и пошел на кухню. Босые ступни приятно холодил линолеум — единственное спасение в такую жару. На кухне пахло вчерашним борщом. Мама ушла на работу в семь утра, оставив на плите кастрюлю, накрытую полотенцем. Рядом лежала записка: «Разогрей, не ешь холодным. И хлеб купи, если пойдешь гулять. Целую, мама». Я не пошел гулять. И хлеб не купил. И борщ не разогрел. Мне было совестно, но не настолько, чтобы встать и начать что-то делать. Летняя лень — она как теплая вода: заходишь и не хочешь выходить. Я вернулся в комнату. Гитара стояла в углу и смотрела на меня. У гитар вообще есть такое свойство — они смотрят. Особенно когда ты обещал себе позаниматься, но уже третий день к ним не прикасаешься. Я вздохнул, сел на кровать и взял её в руки. Корпус лег в ладони как родной. Я провел пальцами по струнам — они отозвались легким, металлическим шелестом. Не звуком даже — обещанием звука. Я начал настраивать: шестая, пятая, четвертая... Процесс затягивал. В голове становилось тихо, только гул струн и больше ничего. Это было единственное время, когда я не думал. Совсем. Как будто кто-то выключал шум внутри и оставлял только чистую ноту. Я начал играть. Свою еще не дописал, поэтому играл чужую, из репертуара музыкальной школы. Песня простая до безобразия. Пальцы помнили её лучше головы — они двигались сами, без участия сознания. Я смотрел в окно и играл, и музыка заполняла комнату, как солнечный свет заполняет пустое пространство. Без спроса. Без усилий. Когда песня закончилась, я отложил гитару и лег на кровать. Потолок был белым, с трещиной в углу — старая, еще с прошлого года. Я смотрел на неё и думал: скоро всё кончится. Школа, этот район, эта комната. Через год — выпускные экзамены, потом — взрослая жизнь. Неизвестность. Мне было страшно. Но в этом страхе было что-то сладкое. Как в американских горках — когда вагонетка ползет вверх, и ты еще не знаешь, что там, за пиком, но внутри уже всё сжимается от предвкушения. Я и не подозревал, что через год, когда вагонетка сорвется вниз, ремни безопасности не сработают. Что «американские горки» моей жизни окажутся без тормозов. Что всё, что я знал, всё, что любил, всё, во что я верил — разлетится на куски за одно лето. Но пока — был июль. Июль две тысячи какого-то года. Мне семнадцать, и я счастлив, хоть и не знаю об этом. Вечером пришла мама. Она была уставшая — под глазами залегли тени, волосы выбились из пучка. Я слышал, как она гремит тарелками на кухне, и пошел помогать. Ну, как помогать — стоять рядом и подавать столовые приборы. — Ты опять целый день дома просидел? — спросила она, не поворачиваясь. — Ну, мам... — Что «мам»? На улице лето, погода чудесная. Неужели не с кем погулять? Я вздохнул. Этот разговор повторялся раз за разом, как ритуал. Мама нарезала хлеб, а я стоял у двери и не знал, куда деть руки. — Я тебя не понимаю, — продолжала она, и в голосе её была не злость, а усталость. — Ты занимаешься спортом, играешь на гитаре. Это же популярные вещи. Неужели нет людей с такими же интересами?  — Мам, я тебе уже объяснял... — Что ты объяснял? Что ты какой-то не такой? Что никто тебя не понимает? Я промолчал. Не потому что нечего было сказать. Сказать было что. Но я уже пробовал — не работало. Она не понимала, что можно быть одному не потому, что ты странный, а потому что тебе не с кем. Мои одноклассники слушали другую музыку, смотрели другие фильмы, говорили о других вещах. Я не осуждал их — просто не мог вписаться в их разговор. Это как пытаться вставить деталь от одного конструктора в другой. Вроде похоже, но крепления не совпадают. — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, — сказала она тише. — Я счастлив, мам. Она повернулась и посмотрела на меня. Долгим, оценивающим взглядом. Как врач, который пытается поставить диагноз по глазам. — Правда? — Правда. Она кивнула. Кажется, не поверила. Но спорить не стала. Разлила борщ по тарелкам и села напротив. Мы ели молча. Ложки стучали о края тарелок, и этот звук заменял разговор. Я смотрел на маму и думал: когда она успела постареть? Нет, она не была старой — ей было сорок два. Но что-то в её лице изменилось за последние годы. Морщинки вокруг глаз стали глубже, а взгляд — уставшим. Она тянула всё на себе: работу, дом, меня. Я - единственное, что у неё было. И, кажется, это было недостаточно хорошим утешением. — Я позвоню ребятам из зала, — соврал я. — Может, завтра в футбол поиграем. Мама подняла глаза. В них мелькнула надежда. Та самая, из-за которой мне было стыдно врать. — Правда? — Ага. Она улыбнулась. И от этой улыбки у меня защемило в груди. Потому что я знал: не позвоню. Не поиграю. Потому что нет никаких «ребят из зала» — есть просто ребята, которые ходят на ММА, и с которыми я иногда перекидываюсь парой фраз, но не более. Но сказать это маме — значит снова увидеть, как гаснет надежда в её глазах. А я не мог этого выдержать. Лучше уж соврать. После ужина я вернулся в комнату. Гитара всё еще стояла в углу. Я взял её и тихо, чтобы не мешать маме, начал перебирать струны. Рождалась мелодия. Моя. Первая в жизни, которую я писал не по шаблону, а из головы. Она была неспешной, немного грустной. Как колыбельная для самого себя. Я записывал ноты на клочке бумаги, боясь забыть. Пальцы сами находили нужные аккорды. Это было похоже на магию — ты просто слушаешь, что звучит внутри, и переносишь это на струны. Я еще не знал, кому посвящу эту мелодию. Не знал, что через месяц встречу ту, для которой она будет написана. Не знал и того, что после всего случившегося, я больше не смогу играть её. А когда смогу — пальцы будут дрожать, а в горле будет стоять ком. Но это всё будет потом. А пока — июль. Мне семнадцать. Я сижу на кровати с гитарой в руках и пишу мелодию, от которой у меня мурашки по коже. Мама спит в соседней комнате. За окном остывает душный город. А внутри меня — умиротворение. То самое, которое я потом буду искать годами и не смогу найти без никотина, адреналина или смертельного холода.