Глава 6 - Уличное правосудие

Голоса доносились из-за гаражей. Я шёл на звук, не думая. Ноги сами несли меня туда, где бы крик. Кричал кто-то молодой — почти мальчишка. Голос срывался, переходил в визг. — Отпустите! Я всё отдам, всё! Пожалуйста! Я завернул за угол. Картина открылась как на ладони: четверо парней, лет по двадцать, окружили щуплого пацана. Школьник, класс восьмой-девятый. Очки набок, рубашка порвана, из носа течёт кровь. Один из парней держал его за шиворот, другой рылся в его рюкзаке. Двое просто стояли рядом и ржали. — Смотрите, что тут у нас, — тот, что рылся в рюкзаке, достал телефон. Дешёвая раскладушка. — Фу, говно какое-то. Даже продать не получится. — Да хорош, — сказал тот, что держал пацана. — Просто поучим и отпустим. Чтоб не ходил тут. Он замахнулся. Мальчишка зажмурился. — Эй. Слово вырвалось раньше, чем я успел подумать. Все четверо обернулись. Мальчишка открыл глаза и уставился на меня с надеждой пополам с ужасом. — Чего тебе? — спросил тот, что держал пацана. Видимо, главный. Крепкий, стриженый, с наколкой на шее. — Отпусти его. — А ты кто такой? Мент? Брат? Герой-одиночка? Трое заржали. Главный не смеялся. Он смотрел на меня и оценивал. Я смотрел на него и тоже оценивал. Вес, рост, стойка. Вес — килограмм восемьдесят. Рост — метр восемьдесят пять примерно, чуть выше меня. Стойка — никакая. Дерётся на кулаках, не на технике. За два года ММА я научился читать людей за секунду. Тренер говорил: «Понял, кто перед тобой — понял, как бить». Я знал, как бить. — Последний раз говорю, — сказал я спокойно. — Отпусти. Главный усмехнулся. — Слышь, пацан, иди отсюда. Мы тебя не трогали, и ты нас не трогай. Не нарывайся. Я сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он отпустил мальчишку. Тот отшатнулся к стене, вжался в неё, как будто хотел слиться с кирпичами. Рюкзак упал на землю, из него высыпались тетрадки. Главный двинулся на меня. Остальные — за ним. Четверо против одного. Они думали, что этого достаточно. Они ошибались. Первый удар — правый прямой — я увидел за секунду до того, как он полетел. Главный бил размашисто, по-деревенски. Я ушёл в сторону, пропустил кулак мимо уха и ответил. Два коротких — в печень, в челюсть. Печень — чтобы согнуть. Челюсть — чтобы уронить. Он упал. Глухо, мешком. Второй кинулся сбоку. Я развернулся, поймал его на противоходе. Локоть — в висок. Он отлетел к стене гаража, сполз по ней и остался сидеть, тряся головой. Третий достал нож. Маленький, складной, но всё равно нож. Я увидел лезвие в свете фонаря и почувствовал, как внутри что-то переключилось. Страх исчез. Его место занял холодный, спокойный расчёт. Нож — это уже не шутки. Нож — это разрешение не сдерживаться. Он сделал выпад — неумелый, любительский. Я перехватил его руку, вывернул запястье. Нож звякнул об асфальт. Удар коленом в живот, удар локтем в затылок. Готов. Четвёртый побежал. Я не стал догонять. Всё заняло секунд пятнадцать, не больше. Я стоял посреди груды тел и тяжело дышал. Костяшки горели — к крови Сергея добавилась новая. Но эта боль была другой. Не мучительной — отрезвляющей. Как пощёчина, которая приводит в чувство. Я посмотрел на мальчишку. Он всё ещё жался к стене. Очки висели на одном ухе. Глаза — огромные, полные ужаса и восхищения. — Ты как? — спросил я. Он не ответил. Только кивнул — быстро-быстро, как болванчик. Потом схватил рюкзак, рассыпанные тетрадки — и побежал. Я смотрел ему вслед. Бежал он странно, прихрамывая. Ему уже досталось до моего прихода. Тишина. Только ветер свистел между гаражами да где-то далеко лаяла собака. Я опустил глаза на свои руки. Они дрожали. Не от страха — от адреналина. От избытка силы, которая только что выплеснулась наружу и теперь искала выход. Костяшки были сбиты в кровь. На правой руке — трещина на коже, из которой сочилось что-то тёмное в тусклом свете фонаря. Я сжал и разжал кулак. Больно. Но больно — это хорошо. Больно — это значит, что ты жив. Я присел на корточки рядом с главным. Он лежал на спине и смотрел в небо. В сознании, но двигаться не мог — печень отбита, челюсть, кажется, сломана. Изо рта текла струйка слюны пополам с кровью. — Ты... кто... — прохрипел он. Я не ответил. Поднял с земли его телефон — старую Nokia, как у пацана. Полистал контакты. «Брат», «Мама», «Светка». Обычные люди. Обычные имена. Я положил телефон ему на грудь. — Если ещё раз увижу тебя здесь, — сказал я тихо, — будешь лежать в гробу. Он ничего не ответил. Только застонал. Я встал и пошёл прочь. Ноги несли меня сами — через пустырь, мимо ржавых качелей, вдоль бетонного забора. Я не знал, куда иду. Просто шёл, потому что стоять на месте было невыносимо. И тут я заметил… Тепло. Оно начиналось в груди и медленно разливалось по всему телу. Мышцы, которые были сжаты весь день, наконец-то расслабились. Челюсти, стиснутые до скрежета, разжались. Дышать стало легче. Как будто с грудной клетки сняли ту самую бетонную плиту, которая лежала на ней с момента, как я увидел Их в квартире. Я остановился. Поднял глаза к небу. Звёзды были яркими — не городскими, а почти деревенскими. Я смотрел на них и чувствовал... облегчение? Да. Именно облегчение. То самое, которое не мог найти ни в сигаретах, ни в музыке, ни в тишине пустой комнаты. Это было приятно. Слишком приятно. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль: «Это неправильно». Но я отмахнулся от неё. В конце концов, я только что спас пацана. Разве это плохо? Разве наказать ублюдков — это не справедливость? — Можно использовать своё тело как оружие для вершения правосудия, — пробормотал я вслух. Слова повисли в воздухе. Я усмехнулся. Звучало как бред из дешёвого боевика. Но в этом бреду была правда. Я снова сжал кулак. Боль отозвалась тупой пульсацией. Я посмотрел на сбитые костяшки — и вдруг понял, что улыбаюсь. Не зло, не радостно. Скорее, горько. Как улыбается человек, который нашёл лекарство от болезни и понимает, что это лекарство — яд. Домой я вернулся около полуночи. Мама не спала. Сидела на кухне, листала какой-то журнал. Когда я вошёл — грязный, с разбитыми руками, в порванной рубашке — она не сказала ни слова. Просто смотрела. Долгим, тяжёлым взглядом, от которого мне стало стыдно. — Марк... — начала она. — Не надо, мам. — Что случилось? — Ничего. Всё нормально. — У тебя руки в крови. — Я упал. — Марк… — Мам, пожалуйста…. Она замолчала. Я видел, как она борется с собой — хочет спросить, хочет помочь, хочет прижать меня к себе и вытрясти правду. Но она не стала. Просто встала, наложила еды в тарелку и ушла в свою комнату. В дверях остановилась. — Я не знаю, что у тебя случилось, — сказала она тихо. — Но что бы это ни было, помни — я рядом. Помни об этом. И закрыла дверь. Я сидел на кухне один. Еда стыла в тарелке. Я не мог есть. Кусок не лез в горло. Вместо этого я смотрел на свои руки. На разбитые костяшки. На запёкшуюся кровь Сергея, и тех парней из подворотни. Тепло ушло. Его хватило минут на сорок. Теперь на его место возвращалась пустота. Та самая, утренняя. Вакуум в груди. Я взял вилку. Рука дрожала. Не от слабости — от избытка прожитого. Я не заплакал тогда на пустыре, и слёзы всё ещё стояли где-то внутри, как вода в переполненном резервуаре. Но плотина держалась. Плотина всегда держалась. Я поел. Без вкуса, без аппетита. Потом пошёл в ванную, смыл кровь, заклеил костяшки пластырем. В зеркале отражался незнакомый человек. Глаза красные, но сухие. Лицо спокойное, но какое-то чужое. Я вглядывался в отражение и не узнавал себя. Тот Марк, который играл на гитаре и писал мелодию для любимой девушки, остался где-то в прошлом. Сегодня родился новый Марк. Тот, который бьёт. Тот, который ломает. Тот, который находит покой только в чужой боли. Я выключил свет и лёг в кровать. За окном шумели деревья. Где-то далеко лаяла собака — та же, что и час назад. Я закрыл глаза. Сон не шёл. Я лежал и думал о том, что сегодня произошло. О том, как легко я вырубил тех четверых. О том, как быстро тело вспомнило все приёмы. О том, как приятно было смотреть на кровь Сергея. И о том, что завтра я, наверное, сделаю это снова. Потому что это помогало. Потому что это было единственное, что помогало. Потому что музыка больше не звучала внутри меня — только тишина и гул. И в этом гуле единственным различимым звуком был хруст чужих костей. Я перевернулся на бок. Сжал кулак под подушкой. Костяшки заныли. И улыбнулся. В темноте этой улыбки никто не видел.