Глава 7 - Двухмесячный ад

Июль, неделя первая. На следующий день я снова пошёл в зал. Тренер посмотрел на мои сбитые костяшки, хмыкнул, но ничего не сказал. Он вообще был немногословным — бывший боксёр, сломанный нос, шрам над бровью. Такие люди понимают без слов. — Отрабатываем серию, — сказал он. — Двойка в голову, уклон и по корпусу. И повторяем до автоматизма. Я молотил грушу, пока руки не перестали слушаться. Пот выедал глаза, мышцы горели, но я продолжал. Бил, уклонялся, бил, и так по кругу. После тренировки я сидел в раздевалке и смотрел на свои руки. К старым ссадинам добавились новые. Кожа на костяшках стала грубой, как наждачка. Я провёл пальцем по шершавой поверхности и подумал: так и должно быть. Кулаки — инструмент. Инструмент должен быть твёрдым. Вечером я вышел на улицу. Без цели, без плана. Просто шёл через дворы, через парк, через гаражи. В кармане лежала пачка сигарет — я купил её утром и выкурил уже половину. У гаражей было тихо. Вчерашние отморозки исчезли — ни духу, ни слуху. Я сел на ржавый остов чьей-то машины и закурил. Дым уходил в небо, смешивался с сумерками. Пустота возвращалась. Она всегда возвращалась, когда адреналин спадал. Я курил и думал: неужели теперь всегда так будет? Жить от драки до драки, от вспышки до вспышки? Как наркоман, который ищет дозу? Я затушил сигарету, встал и пошёл дальше. Где-то в соседнем дворе играла музыка. Молодёжь собралась на лавочке — смех, гитара, пиво. Я прошёл мимо. Девушка, сидевшая на спинке скамейки, была чем-то похожа на Элю. Те же светлые волосы, тот же поворот головы. Сердце застучало, челюсти сжались, виски пульсировали. Я ускорил шаг и не оглядывался, пока не вышел из двора. За час я больше не встретил никого, от слова совсем. — Думают, денек отсидятся и все? Ничего, рано или поздно покажутся… — подумал я и пошел домой. Июль, неделя вторая. Я разработал систему. Не специально — оно само вышло. Каждый вечер я выходил из дома около десяти, когда на улицах становится темно, а из подворотен выползает всякая гниль. Я нашел все места, где обычно тусят местные, где собираются компании, где пристают к прохожим. Маршрут был один и тот же: гаражи, парк, старый рынок, снова гаражи. В понедельник я наткнулся на двоих. Они трясли какого-то мужика — пьяного, неопрятного. Мужик плакал и пытался отдать им бумажник. Я подошёл сзади, вырубил первого точным ударом в основание черепа. Второй обернулся, но не успел — мой локоть уже летел ему в висок. Мужик убежал, даже не сказав спасибо. Я не обиделся. Мне не нужны были спасибо. Мне нужна была разрядка. Во вторник — трое. В среду — один, но здоровый. В четверг я не нашёл никого и вернулся домой злой, дёрганый. Мама спросила, что случилось. Я сказал: «Всё нормально» и закрылся в комнате. Час лежал на кровати, глядя в потолок. Потом встал и начал отжиматься. Сто раз. Двести. Триста. Руки тряслись, но в голове наконец-то стало тихо. В пятницу мне повезло. Целая компания — человек шесть. Они сидели на детской площадке, пили пиво и громко матерились. Рядом — разбитая бутылка и куча мусора. Я подошёл и попросил прикурить. Они заржали. Кто-то сказал: «Сопляк, съебался в ужасе». Я не ушёл. Через пять минут на площадке лежали пятеро. Шестой убежал — я не стал догонять. Не потому что не мог, а потому что устал. Руки горели, рёбра ныли — кто-то всё-таки достал меня в суматохе. Я прижал ладонь к боку и поморщился. Кажется, ушиб. Или трещина. Домой шёл медленно, прихрамывая. В груди теплело — тот самый наркотик, ради которого я всё это делал. Но теперь тепло было слабее. Чтобы достичь его, требовалось больше усилий, больше ударов, больше боли. Как с никотином: первая сигарета даёт кайф, сотая — просто снимает ломку. Август, неделя третья. Я перестал считать дни. Они слились в один непрерывный поток: сон до полудня, молчаливый завтрак под взглядом мамы, тренировка до изнеможения, вечерний обход территории. Меня начали узнал. В районе поползли слухи о парне, который «чистит улицы». Кто-то называл меня психом, кто-то — мстителем. Мне было плевать. Я не искал славы. Я искал тишины в голове. Тело изменилось. Я стал быстрее, жёстче, безжалостнее. Уличные драки отличаются от спортивных: здесь нет правил, нет судей, нет остановок. Бьют по яйцам, по глазам, по горлу. Бьют ногами, когда ты уже лежишь. Я быстро научился этой грязной науке и перестал пропускать удары совсем. Тренер заметил. Однажды после тренировки он отозвал меня в сторону. — Что с тобой происходит? — спросил он прямо. — Ничего. — Не ври. Ты дерёшься как на войне. Глаза пустые. Руки не контролируешь — бьёшь на поражение. Так не тренируются. Так убивают. Я молчал. — Я не знаю, что у тебя случилось, — продолжил он. — Но то, что ты делаешь — это не выход. Ты сгоришь. Быстро и дотла. — Может, я уже сгорел… Он смотрел на меня долго и томно. — Иди домой, — сказал он, — И чтоб больше в зале не появлялся. И вообще, лучше завязывай с боями, пока не убил кого — нибудь по дурости. С тренировками было покончено. Август, неделя четвёртая. Мама больше не спрашивала. Она просто смотрела — и от этого взгляда было хуже, чем от любых вопросов. Я завтракал, уткнувшись в тарелку. Она сидела напротив и молчала. Но её молчание было громче крика. Однажды вечером я собирался на очередной обход. Натягивал кроссовки в коридоре. Она вышла из комнаты и встала в дверях. — Марк, — сказала она тихо. — Я не знаю, что с тобой. Но я вижу, что ты исчезаешь. Мой сын исчезает. И я не знаю, как его вернуть. Я замер. Рука с кроссовкой застыла в воздухе. — Мам... — Нет, послушай. — Голос у неё дрожал. — Я понимаю, что ты не хочешь говорить. Понимаю, что у тебя что-то случилось. Но я твоя мать. Я чувствую, когда моему ребёнку плохо. И мне страшно. Мне очень страшно, Марк. Я обулся. Встал. Посмотрел на неё. — Я в порядке, — сказал я. — Правда. Это была ложь. Самая большая ложь в моей жизни. И мы оба это знали. Я вышел за дверь. Она осталась стоять в коридоре. Маленькая, уставшая женщина, которая не могла спасти своего сына. На улице я закурил. Руки дрожали. Не от холода — от ненависти. К Эле, к Сергею, к себе. К тому, во что я превратился за два месяца. К тому, что я делаю с мамой. К тому, что я ничего не могу изменить. В тот вечер я нашёл жертву быстро. Здоровый мужик, пьяный в стельку, приставал к двум девушкам на остановке. Девушки кричали, пытались уйти — он хватал их за руки, ржал. Я подошёл и коротко, без слов, вырубил его. Он упал лицом в асфальт. Девушки убежали. Я стоял над телом и ждал. Ждал, когда придёт тепло. Оно не приходило. Пустота не уходила. Я смотрел на лежащего мужика и ничего не чувствовал. Вообще ничего. — Эй, — крикнул я, пнув его ногой Он застонал. — Полежи и подумай над своими поведением, свинота, — сказал я и пнул его в спину. Я пошёл домой. Впервые за два месяца мне не помогла драка. Наркотик перестал действовать. Ломка стала невыносимой, а доза больше не спасала. Ночью я лежал без сна и думал: а что дальше? Если это больше не помогает, то что тогда? Музыка? Я не прикасался к гитаре два месяца. Нотная тетрадь валялась на дне ящика — я не открывал его. Мама? Я не мог с ней говорить. Друзья? Их не было. Я остался один. Совершенно один — в пустой квартире, в пустом городе, в пустом мире. И в этой пустоте единственным, что ещё имело значение, была боль. Моя или чужая — неважно. Боль была доказательством того, что я существую. Я сжал кулак. Костяшки заныли — привычная, тупая боль. Я прислушивался к ней, как к музыке. Как к той мелодии, которую когда-то играла Эля. И усмехнулся. Та мелодия была про свет, а во мне его не осталось, только пепел. Сентябрь, начало. Я стоял перед зеркалом и не узнавал себя. За два месяца я похудел на пять килограммов. Мышцы стали рельефнее, но лицо осунулось. Глаза впали. Под глазами — тёмные круги, которые не проходили, сколько бы я ни спал. Взгляд стал тяжёлым, колючим. Таким взглядом смотрят не на людей, а сквозь них. Я оделся и вышел из дома. Сегодня был особенный день. Я чувствовал это. Что-то витало в воздухе — не то предчувствие, не то просто осенняя тоска. На улице моросил дождь. Я поднял воротник куртки и пошёл привычным маршрутом: гаражи, парк, рынок. В парке было пусто — погода разогнала всех. Я сел на скамейку, нашу с Элей скамейку, и закурил. Воспоминания нахлынули сами. Я не звал их — они пришли без спроса. Вот она сидит рядом и говорит: «Ты не для чего. Ты просто так». Вот она смеётся, ловит снежинки языком. Вот она играет на скрипке, и мир исчезает. Я затянулся. Дым обжёг горло. Всё это было ложью. Всё, от начала до конца. Каждое слово, каждый жест, каждый поцелуй. Она использовала меня, как используют одноразовый дождевик в дождь — пока нужно, а потом выбрасывают. Окурок полетел в лужу. Я встал и пошёл дальше. У старого рынка что-то происходило. Крики, мат, звон стекла. Я ускорил шаг. Завернул за угол — и замер. Их было много. Десяток, не меньше. В центре стоял Сергей — живой, здоровый, с пластырем на переносице. За его спиной, как приклеенная, держалась Эля. В руках у неё был телефон — она снимала. А перед ними, на земле, лежал человек. Кто-то из местных — я не знал его, просто пацан, лет шестнадцати. Его били ногами. Били долго и со вкусом. Сергей поднял глаза и увидел меня. — А вот и наш местный герой, — сказал он с улыбкой. — Ну как, становится меньше бандюганов на улицах? Внутри что-то щёлкнуло. Тумблер. Тот самый, который щёлкнул тогда, в её квартире.