Глава 2: Брат

Тишина в монастыре была особенной — не той давящей пустотой, от которой звенит в ушах, а плотной, почти осязаемой, как вода в глубоком озере. Она окутывала всё: каменные стены, выщербленные временем и дождями, деревянные колонны, хранившие тепло сотен рук, и самого Лю Цзяня, который сидел на циновке в центре зала, скрестив ноги и положив руки на колени ладонями вверх. Веки его были опущены, дыхание — ровным и медленным, почти незаметным. Казалось, он спал, но это был не сон. Это была медитация — глубокая, как бездна, и чистая, как горный ручей после таяния снегов. Он не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, день. Может, всего несколько мгновений. Здесь, в этом зале, где единственным источником света служили узкие окна под самым потолком, где солнечные лучи пробивались сквозь пыльный воздух и ложились на пол золотистыми полосами, время текло иначе. Оно не имело значения. Важно было только то, что сейчас, в этот самый миг, его разум был пуст, а душа — легка, как перо. Но вдруг эта лёгкость исчезла. Лю Цзянь почувствовал это не телом — он не вздрогнул, не открыл глаза, не изменил позы. Это пришло изнутри — чужеродное присутствие, которое вторглось в его сознание, как камень, брошенный в гладкую поверхность пруда. Круги пошли во все стороны, нарушая покой, разбивая тишину на тысячи осколков. «Лю Цзянь». Голос был глубоким, спокойным, без тени сомнения или спешки. В нём не было угрозы, но и дружелюбия тоже не было. Только чистая, беспристрастная сила, которая не спрашивала разрешения войти — она просто входила, потому что имела на это право. Лю Цзянь медленно открыл глаза. В зале никого не было. Только стены, циновка, окна под потолком и танцующие в воздухе пылинки. Но он знал, кто к нему обратился. Этот голос нельзя было спутать ни с чьим другим. — Рейден, — произнёс он вслух, обращаясь к пустоте. Его голос прозвучал тихо, но в пустом зале разнёсся эхом, отразившись от каменных сводов и вернувшись обратно, будто кто-то невидимый повторил его имя шёпотом. «Я здесь», — ответил бог грома. Хотя слова не были произнесены вслух, они звучали в голове Лю Цзяня так же отчётливо, как если бы Рейден стоял рядом. «Хотя и не в том виде, к которому ты привык. У меня есть к тебе дело, Лю Цзянь». Лю Цзянь не торопился с ответом. Он медленно, очень медленно, распутал ноги, поднялся с циновки, расправил полы своего простого серого одеяния — грубой ткани, подпоясанной верёвкой, — и подошёл к окну. Окно было узким, почти бойницей, но через него открывался вид на горы. Бесконечные, уходящие за горизонт горы, покрытые лесом и туманом, который полз по склонам, затягивая вершины белыми, клубящимися щупальцами. — Говори, — сказал Лю Цзянь, не оборачиваясь. «К тебе приедет твой брат», — произнёс Рейден. Лю Цзянь не вздрогнул. Его спина осталась прямой, руки — спокойно лежать на подоконнике. Только бровь чуть заметно дрогнула — едва уловимое движение, которое никто не заметил бы, если бы не смотрел в упор. — Лю Кан? — переспросил он, хотя ответ знал заранее. «Да». — Зачем? — вопрос прозвучал ровно, без удивления, без любопытства. Только сухой, почти философский интерес. Как будто он спрашивал не о приезде родственника, а о значении утренней росы на лепестках хризантемы. Рейден не заставил себя ждать. Слова бога лились в сознание Лю Цзяня ровно, без лишних эмоций, но каждый из них был тяжёлым, как камень. «Силы, которые угрожают равновесию миров, начинают шевелиться. Мы не знаем их природу, не знаем их цели. Но они уже оставили следы. Твой брат путешествует по мирам, собирает воинов, ищет ответы. Ему нужна твоя помощь. И не только его — нам всем». Лю Цзянь молчал. Внутри него снова воцарилась тишина, но теперь это была не та блаженная, медитативная пустота, которую он культивировал годами. Это была тишина размышления — напряжённая, сосредоточенная, почти болезненная. Он прокручивал в голове слова Рейдена, взвешивал их, искал скрытые смыслы. — Миры? — переспросил он наконец, выделив последнее слово интонацией. — Не Земля, а миры? «Да. И тебе придётся покинуть свой монастырь. Ненадолго». Лю Цзянь усмехнулся — уголки его губ чуть приподнялись, но в глазах не было радости. Только спокойное принятие. Как будто он знал, что этот день настанет. Как будто все эти годы медитаций, отречения от мира, отказа от мирских благ и желаний были не побегом от реальности, а подготовкой к тому, чтобы встретить её лицом к лицу. — Ладно, — сказал он и отвернулся от окна. — Я жду его. «Он будет скоро», — ответил Рейден, и его голос начал затихать, удаляться, растворяться в воздухе, как утренний туман под лучами солнца. «Будь готов». Лю Цзянь остался один. Он вернулся на циновку, сел, но не закрыл глаза. Он смотрел прямо перед собой, на пустую стену, на которой, если долго вглядываться, можно было различить трещины и неровности старой кладки. Некоторые из них напоминали дороги — извилистые, уходящие в никуда. Другие — лица, которые он когда-то знал, но уже забыл. Он ждал. Ветер за окном стих. Птицы перестали петь. Даже сосна, старая корявая сосна, которая росла у стены монастыря уже несколько столетий, замерла, будто чувствовала, что в этом месте, в этот момент происходит что-то важное. Что-то, что изменит не только жизнь Лю Цзяня, но, возможно, судьбу всего, что существует. И где-то далеко, на другом конце света — или другого мира — его брат уже собирался в путь. Спустя три часа. Парк в городе BabyBus. Воздух над газоном дрогнул, будто кто-то невидимый ударил по нему кулаком. Сначала ничего не произошло — только листья на деревьях шевельнулись, да птицы в ближайших кустах испуганно замолчали. А потом, в следующую секунду, пространство раскололось. Небо над головой пошло рябью, как поверхность пруда, в который бросили камень, и из этой ряби, из самого центра искажения, шагнула фигура. Высокая, поджарая, в чёрных брюках и тёмно-синей куртке с золотистыми драконами, вышитыми на рукавах. Чёрные волосы, собранные в низкий хвост, блестели на солнце, а глаза — тёмные, внимательные, цепкие — сразу охватили всё вокруг: деревья, скамейки, дорожки, посыпанные мелким гравием, детей, играющих в песке, и старушку, которая сидела на лавочке и читала газету. Лю Кан. Он сделал шаг вперёд, и портал за его спиной закрылся с тихим, почти неслышным хлопком, оставив после себя только лёгкое, быстро уходящее чувство, что кто-то прошёл сквозь тебя, даже не коснувшись. — Не лучшее место для появления, — сказал Лю Кан, оглядываясь. — Почему? — раздался голос сбоку. Лю Кан повернул голову. На скамейке, в тени старого клёна, сидел Лю Цзянь. Он был одет в свой обычный серый халат, грубый, подпоясанный верёвкой, на ногах — сандалии на босу ногу. Выглядел он так, будто сидел здесь уже несколько часов — спокойный, неподвижный, как статуя. Или как будто появился здесь тем же способом, что и брат, только гораздо раньше и без лишнего шума. — Слишком мирно, — ответил Лю Кан. — Слишком тихо. В таких местах обычно либо ничего не происходит, либо происходит сразу всё. — Сегодня второй вариант, — сказал Лю Цзянь, поднимаясь со скамейки. Он шагнул навстречу брату, и они встретились посреди дорожки. Лю Кан протянул руку. Лю Цзянь ответил на рукопожатие. Без объятий, без лишних слов. Сдержанно, по-мужски, но тепло. В глазах обоих читалось что-то, что не нуждалось в словах. — Привет, брат, — сказал Лю Цзянь. — Привет, — ответил Лю Кан. Он огляделся ещё раз, прищурился, будто пытался разглядеть что-то, скрытое от обычного взгляда, и спросил: — И где мы? — Добро пожаловать в BabyBus, — произнёс Лю Цзянь, и в уголках его губ скользнула тень улыбки — не насмешливой, скорее философской, как будто он сам до сих пор не до конца привык к этому названию. — BabyBus? — переспросил Лю Кан, поднимая бровь. — Серьёзно? — Серьёзно, — ответил Лю Цзянь. — Город так называется. Не спрашивай почему. Ответа я так и не нашёл. Они двинулись по дорожке, обходя лужи и кучки листвы, которые дворники не успели убрать. Город жил своей обычной жизнью. Животные — да, здесь почти все были антропоморфными, ходили на двух лапах, носили одежду, говорили — спешили по своим делам. Кто-то вёл детей в школу, кто-то нёс сумки с продуктами, кто-то просто сидел на лавочках и грелся на солнце. Никто не обращал внимания на двух незнакомцев в странной одежде. Конечно, собака в полицейской форме, которая стояла на перекрёстке, проводила их долгим, подозрительным взглядом, но ничего не сказала — только почесала за ухом и отвернулась. Они прошли мимо фонтана, где бронзовый слон выпускал струю воды из хобота, мимо палатки с мороженым, где длинная очередь из медвежат и зайчат терпеливо ждала своей очереди, и уже собирались свернуть в сторону монастыря, как вдруг впереди послышался шум. Громкий, неприятный, металлический. Голоса, перебивающие друг друга. И звук чего-то тяжёлого, падающего на асфальт. Лю Кан остановился первым. Он не подал знака, не произнёс ни слова — просто замер, и брат замер следом, потому что знал: если Лю Кан останавливается, значит, есть причина. — Что там? — спросил Лю Цзянь. — Сейчас узнаем, — ответил Лю Кан и двинулся вперёд, бесшумно, как тень. За поворотом, у перекрёстка, они увидели их. Две фигуры, стоящие посреди дороги, перегородившие проезд бетонными блоками, которые явно были притащены с какой-то стройки. Блоки были огромными, каждый весом под тонну, и сдвинуть их с места мог бы только тот, кто обладал нечеловеческой силой — или магией. — Чёрт, — тихо произнёс Лю Кан, всматриваясь в незнакомцев. Первой была женщина. Высокая, стройная, с кожей цвета утренней зари — нежно-розовой, почти светящейся. Её волосы были ярко-розовыми, как малиновый сироп, и ниспадали на плечи тяжёлыми, блестящими волнами. Одежда на ней была странной — что-то среднее между боевым обмундированием и вечерним платьем, с высоким воротником и длинными рукавами, расшитыми серебряными нитями. В руках она держала жезл — тонкий, металлический, с навершием в виде звезды. От жезла исходило мягкое, пульсирующее свечение. Вторым был тот, кого Лю Цзянь опознал сразу. Арнольд. Фенек — маленький, юркий зверёк с огромными ушами, которые торчали в стороны, как локаторы. На нём был белый лабораторный халат, поверх которого надет какой-то технический жилет с мигающими лампочками и проводами. В лапах он держал планшет, на экране которого что-то быстро менялось и переливалось. — Они придумали злодейский план, — констатировал Лю Цзянь, не спрашивая, а утверждая. — Вижу, — кивнул Лю Кан. Женщина с розовыми волосами — Антел, так её назвал проходящий мимо перепуганный ёжик, который чуть не налетел на бетонный блок и теперь дрожал за углом — взмахнула жезлом. Из навершия вырвался луч тёмно-фиолетового света и ударил в землю. Там, куда он попал, трава завяла, асфальт покрылся трещинами, а воздух наполнился запахом озона и горелой проводки. — Телепортационная магия, — тихо сказал Лю Кан. — Или что-то близкое к ней. Она не просто блокирует дорогу — она готовит портал. — Зачем? — спросил Лю Цзянь. — Не знаю, но узнаем. Антел подняла жезл выше, намереваясь ударить снова, но тут же опустила его, заметив братьев. Её глаза — ярко-голубые, почти белые — сузились. — Кто вы? — спросила она голосом, в котором не было страха. Только холодное любопытство. — Прохожие, — ответил Лю Кан. — Прохожие? — переспросил Арнольд, выглядывая из-за блока. Его голос был писклявым, быстрым, будто он боялся не успеть выговорить все слова до того, как его прервут. — В таком месте? В такое время? Вы что, шпионы? Агенты Шерифа? Или хуже — супергерои? — Мы те, кто попросит вас убрать эти блоки и освободить дорогу, — сказал Лю Цзянь спокойно, почти равнодушно. — По-хорошему. — А если мы откажемся? — усмехнулась Антел. — Тогда по-плохому, — ответил Лю Кан. Антел рассмеялась. Смех её был неприятным — высоким, почти истеричным, как звон разбитого стекла. — Ты, — она указала жезлом на Лю Кана, — будешь иметь дело со мной. А ты, — её взгляд переметнулся на Лю Цзяня, — займись ушастым. Лю Кан переглянулся с братом. — Я займусь этой с розовыми волосами, — сказал он, едва заметно кивая в сторону Антел. — А ты — с этим, с ушами. — Принято, — ответил Лю Цзянь, и его фигура начала таять в воздухе, становясь прозрачной, призрачной, как утренний туман над рекой. Лю Кан шагнул вперёд, принимая боевую стойку — ноги на ширине плеч, руки расслаблены, взгляд сконцентрирован на противнице. Внутри него зажглась сила, не та, что питала его божественную сущность, а другая — земная, смертная, но от этого не менее опасная. — Не думай, что я буду с тобой церемониться, — сказала Антел, вращая жезл в пальцах. — Я уничтожала бойцов посильнее тебя. — Посмотрим, — ответил Лю Кан. И началась драка. Розовые волосы Антел взметнулись в воздух, когда удар Лю Кана пришёлся ей в плечо. Она отлетела к одному из бетонных блоков, больно ударилась спиной и сползла вниз, оставляя на шершавой поверхности тёмные разводы — то ли от грязи, то ли от крови. Жезл выпал из её руки и покатился по асфальту, звеня, как разбитый колокольчик. — Не может быть, — прошептала она, глядя на Лю Кана широко открытыми глазами. В них не было страха — только недоумение, смешанное с чем-то похожим на уважение. — Никто не побеждал меня так быстро. — Первый раз в жизни, — ответил Лю Кан, не повышая голоса. Он не запыхался. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он выглядел так, будто только что не дрался с могущественной колдуньей, а просто вышел на прогулку и случайно отбил мяч, который прилетел с соседнего поля. Он подошёл к жезлу, наступил на него ногой, и металл жалобно хрустнул, сломавшись пополам. Искры посыпались в стороны, и свечение погасло. В то же время на другой стороне перекрёстка Лю Цзянь справился с Арнольдом. Это было даже не сражение — скорее, воспитательная беседа с элементами лёгкой физподготовки. Фенек лежал на земле, придавленный коленом монаха к асфальту. Его планшет валялся в трёх метрах, экран треснул и мигал красным, а провода на жилетке искрили и дымились. — Отпусти! — пищал Арнольд, дрыгая лапами. — Отпусти, я всё расскажу! Я ничего не знаю! Я просто выполнял приказ! — Чей? — спокойно спросил Лю Цзянь. — Не помню! Я ничего не помню! У меня амнезия! Она бывает, когда меня бьют! Лю Цзянь вздохнул, но колено не убрал. Антел тем временем поднялась на ноги. Она отряхнула свой белый халат, поправила волосы — даже после поражения она сохраняла гордую, почти надменную осанку. Её глаза, ярко-голубые, почти светящиеся, обвели поверженных соратников, задержались на сломанном жезле и наконец остановились на Лю Кане. — Я великая учёная, — сказала она, и в её голосе не было сомнения. Она не хвасталась — она констатировала факт, как будто произносила «небо голубое» или «вода мокрая». — Мои изобретения меняют мир. Мои клоны — вершина биоинженерии. Я создала технологии, о которых ваши «учёные» даже не мечтали. — И что теперь? — спросил Лю Кан, скрещивая руки на груди. Он не выглядел впечатлённым. На его лице не было ни злости, ни насмешки — только спокойное, почти скучающее ожидание. Ему было интересно, что она скажет дальше. Не потому, что он боялся — потому, что хотел понять, с кем имеет дело. Антел выпрямилась, поправила воротник халата и посмотрела на Лю Кана сверху вниз — хотя он был выше её, ей удавалось сохранять эту позу превосходства. — Ты, — она ткнула в него пальцем, — слишком много о себе думаешь. Это была лишь одна из моих копий. У меня их сотни. Ты победил резиновую куклу, а гордишься так, будто одолел армию. — Сотни? — переспросил Лю Кан, поднимая бровь. — Сотни, — повторила Антел. — Я — директор Академии Суперзлодеев. У меня есть ресурсы, технологии, армия клонов. То, что ты видишь — лишь верхушка айсберга. Настоящая война ещё не началась. Лю Кан молчал несколько секунд. Ветер шевелил его волосы, где-то вдалеке всё ещё слышались голоса перепуганных прохожих, но здесь, на этой импровизированной арене, было тихо. Потом он сделал шаг вперёд и остановился прямо перед Антел — так близко, что она невольно попятилась. — Ты идиотка, — сказал он. Антел замерла. Её глаза расширились. — Что? — Ты. Идиотка, — повторил Лю Кан, чётко разделяя слова. — Ты слишком самоуверенна. Ты думаешь, что сотни клонов — это сила? Что резиновые куклы, которые умеют только ломаться и сдаваться, сделают тебя непобедимой? Он указал рукой на Арнольда, который всё ещё лежал на асфальте под коленом Лю Цзяня и тихо скулил. — Твой «союзник» сдался после первого удара. Твоя «элитная копия» сломалась об мою ногу. Если это всё, на что ты способна — зачем тратить на тебя время? Антел открыла рот, чтобы ответить, но Лю Кан не дал ей этого сделать. — Ты говоришь о войне, о ресурсах, об армии. Но войну выигрывают не технологии. Войну выигрывают те, кто умеет бить и не бояться. А ты, — он посмотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде не было ни злости, ни презрения — только уверенность человека, который видел настоящие битвы, — ты не боец. Ты — учёная, которая спряталась за своими изобретениями и забыла, что такое рисковать собой. Он отвернулся и пошёл к брату, бросив через плечо: — Иди отсюда. Пока я не передумал. Антел стояла, не двигаясь. Её губы дрожали, но она не произнесла ни слова. Потом она развернулась и, прихрамывая, побрела в сторону гаражей. Арнольд, которого Лю Цзянь наконец отпустил, подхватился и побежал за ней, волоча под мышкой свой разбитый планшет. — Ты думаешь, они вернутся? — спросил Лю Цзянь, подходя к брату. — Обязательно, — ответил Лю Кан. — Такие, как она, не сдаются после одного поражения. Но теперь они будут думать дважды, прежде чем лезть на рожон. — Ты мог их убить, — заметил Лю Цзянь. — Мог, — согласился Лю Кан. — Но зачем? Они не враги. Они — проблемы. А проблемы надо решать, а не уничтожать. Он посмотрел на небо, где солнце уже клонилось к закату, окрашивая облака в розовые и оранжевые тона — в тот же цвет, что и волосы Антел. — К тому же, — добавил он, — если они вернутся с подкреплением, у нас будет настоящая драка. А эта была так, разминка. Они двинулись дальше по дорожке, оставляя за собой разбитые блоки, сломанный жезл и запах озона, который медленно растворялся в вечернем воздухе. Впереди, за поворотом, виднелись крыши монастыря — их цель и временное убежище. А позади, в сумерках, две фигуры — высокая, розоволосая, и маленькая, ушастая — исчезали в лабиринте гаражей, унося с собой обиду, злость и обещание вернуться. Лю Кан знал, что это не конец. Это было только начало. Но сейчас, в этот вечер, он хотел только одного — дойти до монастыря, сесть на циновку и закрыть глаза. Хотя бы на несколько часов. А завтра начнётся новая битва. Возможно, уже завтра. Возможно, через неделю. Но она начнётся. Он был в этом уверен. Они вошли в Монастырь Тяжелые деревянные ворота со скрипом закрылись за их спинами, отсекая шум города, запахи выхлопных газов и жареных пирожков, которые доносились с улицы. Здесь, за каменными стенами, было тихо. Тишина стояла не мёртвая, а какая-то особенная — живая, дышащая, наполненная шепотом ветра в кронах старых сосен и далёким, едва уловимым звоном колокольчиков, которые Лю Цзянь развесил на крыше. Монастырь выглядел так, будто его построили несколько веков назад, но Лю Кан знал, что этому зданию всего пара лет. Рейден постарался на славу — каждая трещина в камне, каждая выщербленная ступенька, каждая потемневшая от времени деревянная балка были созданы магией, а не руками строителей. Это был не просто храм — это была иллюзия вечности, тщательно продуманная и безупречно исполненная. Лю Кан прошёл по выложенной плитняком дорожке, обогнул фонтан с застывшим в центре каменным драконом, из пасти которого тонкой струйкой била вода, и остановился у входа в главный зал. Дверь была приоткрыта, и он увидел внутри циновки, низкий алтарь с зажжённой лампадой и статуэтку Будды, покрытую тонким слоем пыли. В углу стояла метла и совок — видимо, Лю Цзянь не успел прибраться перед его приходом. — Я слишком голоден, — сказал Лю Кан, и его желудок издал громкое, требовательное урчание, которое эхом разнеслось по двору. Лю Цзянь, который шёл чуть позади, остановился и сложил руки на груди. На его лице не было удивления — только тень усталой понимающей усмешки, как будто он ждал этого разговора с самого момента встречи. — Я тебя накормлю, — сказал он. — Яйца есть. Лапша есть. Ветчина тоже найдётся. — Будешь? — спросил Лю Кан, оборачиваясь. — Не откажусь, — ответил Лю Кан, и уголки его губ приподнялись в лёгкой, почти незаметной улыбке. Лю Цзянь кивнул и пошёл в сторону небольшого флигеля, который служил кухней. Лю Кан направился следом, но на полпути остановился, оглянулся на главный зал и спросил: — А монахи где? Я думал, здесь будет много людей. Или хотя бы несколько. Лю Цзянь замер. Его спина напряглась, плечи опустились, и он медленно выдохнул — не раздражённо, а с какой-то давней, застарелой горечью, которую он, казалось, давно уже перестал замечать, но которая никуда не ушла. — Мне Рейден построил храм магией. Только для меня, — сказал он, не оборачиваясь. — Монахов нет. — Понятно, — тихо ответил Лю Кан. В его голосе не было жалости — Лю Цзянь не вынес бы жалости. В нём было понимание. То особенное понимание, которое возникает между людьми, разделившими одну судьбу, одну боль, одно одиночество. Они прошли на кухню. Лю Цзянь засучил рукава и начал готовить — резал ветчину, ставил на плиту кастрюлю с водой, разбивал яйца в миску. Лю Кан сел на табурет у окна и смотрел на брата, на его уверенные, отработанные движения, на то, как ловко он управляется с ножом и половником. И думал о том, как странно устроена жизнь. Один из них — бог, путешествующий между мирами, сражающийся с демонами и спасающий вселенные. Другой — отшельник в пустом храме, варящий лапшу и разбивающий яйца. Кто из них счастливее — непонятно. И тот, и другой, наверное, иногда завидуют друг другу. Лапша сварилась быстро. Лю Цзянь разлил её по двум глубоким глиняным мискам, сверху выложил кусочки ветчины, посыпал зеленью, которую вырастил на маленьком огородике за храмом, и поставил на стол. Рядом положил палочки и поставил чайник с горячим зелёным чаем. Они ели молча. Только стук палочек о края мисок и редкие глотки нарушали тишину. В окно заглядывало солнце, и пыль, кружащаяся в его лучах, казалась золотой. Когда миски опустели, Лю Цзянь убрал посуду, вытер руки о ветошь и сел напротив брата. Его лицо было спокойным, но в глазах — тёмных, глубоких, как колодцы — Лю Кан заметил что-то новое. Беспокойство. Не за себя — за кого-то другого. — Че я тебе хочу сказать, Лю Кан, — начал Лю Цзянь, и голос его звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение, как будто он готовился произнести что-то неприятное, но необходимое. Лю Кан отставил чашку с чаем и положил руки на стол. — Говори. — В городе есть Леон и Грейс? — спросил Лю Цзянь, и его брови чуть сдвинулись к переносице. Лю Кан нахмурился. Он не ожидал такого вопроса. Он думал, речь пойдёт о демонах, о порталах, о грядущих битвах. А речь шла о каких-то незнакомых людях с незнакомыми именами. — И кто это? И что? — спросил он, не скрывая недоумения. Лю Цзянь вздохнул. Этот вздох был тяжелее предыдущих. Он провёл ладонью по лицу, будто стирая с него усталость, и начал рассказывать. — Они слишком навязчивые и раздражающие, — сказал он. И в его голосе появилась такая интонация, с которой обычно говорят о болезни, которую не можешь вылечить, но и не можешь к ней привыкнуть. — А че? Расскажи про них, — попросил Лю Кан. Лю Цзянь поднялся, подошёл к окну и посмотрел в сторону города. Там, за стенами монастыря, кипела жизнь — кто-то спешил по делам, кто-то ссорился, кто-то смеялся. А среди этого хаоса были они. Леон и Грейс. — Леон — леопард, — начал Лю Цзянь, не оборачиваясь. — Высокий, пятнистый, в очках. Всегда в костюме, даже в жару. Любит говорить громко и много, особенно о том, какой он великий наставник. Грейс — кошка, серая, с зелёными глазами. Тихая, спокойная, но если начинает говорить — не остановишь. Они оба — учителя. Работают в Школе супергероев. Учат котят — Али, Нию, Бао, Васю, Соню — суперсилам, командной работе, всему такому. Лю Цзянь замолчал, будто собирался с мыслями, и продолжил: — Проблема не в том, чему они учат. Проблема в том, как они это делают. Леон и Грейс не просто учат — они навязывают свою школу. Всем. Каждому, кто встретится на их пути. Они считают, что каждый ребёнок с суперсилами должен учиться только у них. Что другие школы — ерунда. Что родители не могут дать детям того, что дают они. Он обернулся. Его лицо было напряжённым, а в глазах горел огонь — не гнева, а раздражения, накопившегося за долгое время. — Это как? — спросил Лю Кан, и в его голосе появился искренний интерес. — Это как если бы ты пришёл в магазин купить хлеб, а продавец начал бы тебе рассказывать, что его хлеб — единственный правильный, а все остальные — отравленные, — ответил Лю Цзянь. — Они не понимают слова «нет». Я им говорил — не раз, не два — что мне не нужна их школа, что у меня свои дела, свои обязанности. А они всё равно приходят. Приходят с предложениями, с приглашениями, с «просто зайти на огонёк». И каждый раз — одна и та же песня: «Как хорошо, что мы встретились, а давайте ваши дети (у которых нет детей) будут учиться у нас, а вы не пожалеете». Лю Цзянь скрестил руки на груди и опёрся плечом о косяк окна. — Они хорошие учителя, я не спорю. Котята их любят, и это видно. Но они не знают границ. Им кажется, что раз они делают доброе дело, то имеют право лезть в чужую жизнь без приглашения. Лю Кан слушал молча. В его голове складывалась картина — не из его мира, но от этого не менее реальная. — И что, они только к тебе так лезут? — спросил он. — Нет, — ответил Лю Цзянь. — К любому, кто кажется им достаточно способным. К родителям, к прохожим, к тем, кто просто идёт мимо. Однажды они пытались «завербовать» прохожего ёжика, который нёс сумку с продуктами. У ёжика не было никаких суперспособностей. Он просто нёс сумку. Лю Кан усмехнулся. Усмешка вышла невесёлой — скорее усталой, как будто он сам когда-то сталкивался с чем-то подобным. — Ты хочешь, чтобы я с ними поговорил? — спросил он. — Нет, — ответил Лю Цзянь. — Я хочу, чтобы ты знал. Если встретишь их — не удивляйся. И не дай им затянуть тебя в свои разговоры. Иначе они отравят тебе весь день. Лю Кан кивнул. Он допил чай, который уже остыл, поставил чашку на стол и поднялся. — Ладно. Разберёмся, — сказал он. — А сейчас покажи, где я могу отдохнуть. Завтра будет долгий день. И, возможно, нам придётся познакомиться с твоими «навязчивыми» учителями. Лю Цзянь кивнул и повёл брата вглубь монастыря, туда, где за тяжёлой дубовой дверью находилась маленькая, но чистая комната с узкой кроватью, застеленной серым одеялом. На стене висела икона, в углу стоял небольшой алтарь. И пахло здесь ладаном и покоем. — Ложись, — сказал Лю Цзянь. — Я разбужу тебя, если что-то случится. Лю Кан лёг, не раздеваясь, положил руки под голову и уставился в потолок. Мысли кружились, как осенние листья на ветру. Рейден, порталы, демоны, армия клонов Антел. И теперь ещё эти учителя, которые лезут во все дыры со своей школой. «Интересно, — подумал он, — что быстрее уничтожит мир — древнее зло или назойливая реклама?» Ответа он не знал. Но подозревал, что второе. Где-то за стеной слышались шаги Лю Цзяня — тихие, размеренные, успокаивающие. В соседней комнате он зажёг лампаду и сел медитировать. А за окном уже темнело. Ночь опускалась на город, на монастырь, на двух братьев, которые снова оказались вместе — не в бою, не на турнире, а просто за чашкой чая, за миской лапши, за разговором о том, о чём не говорят с посторонними. Ночь тянулась медленно, как вязкий сироп по стенкам кувшина. За окном давно стемнело, луна спряталась за тучи, и только редкие звёзды пробивались сквозь их рваные края, отбрасывая на пол бледные, призрачные блики. Лю Цзянь почти не спал. Он лежал на циновке с закрытыми глазами, но сон не шёл — тело ныло после драки, а мысли, как рой потревоженных пчёл, кружились вокруг одного и того же. Вокруг Грейс. Её лицо, спокойное и невозмутимое, вставало перед глазами каждый раз, когда он пытался отключиться. Её голос — тихий, мягкий, но какой-то липкий — звучал в ушах, повторяя одни и те же фразы. Лю Цзянь открыл глаза. В комнате было темно, лишь слабый огонёк лампады, оставленной в соседней комнате, пробивался через щель под дверью. Он сел, провёл ладонью по лицу, разгоняя остатки сна, который так и не пришёл по-настоящему. Голова была тяжёлой, как после долгого перехода через горы. Тело ломило. Но внутри, где-то под рёбрами, горел огонь — тот самый, который не давал покоя. — Эх, Грейс... — выдохнул он в пустоту. — Ну что же ты творишь? Его голос прозвучал глухо, почти беззвучно, и растворился в темноте, не найдя ответа. Вопрос был риторическим. Он сам не ждал, что кто-то ответит. Он просто выпустил наружу то, что копилось внутри. Он поднялся, накинул на плечи серую холщовую накидку и вышел из комнаты. Коридор был тёмен, но он знал каждый его изгиб, каждую трещину в стене, каждый скрип половиц. Он прошёл мимо комнаты, где спал Лю Кан — дверь была приоткрыта, и изнутри доносилось ровное, спокойное дыхание брата. — Пойду погуляю, пока Лю Кан спит, — тихо сказал Лю Цзянь, обращаясь скорее к себе, чем к брату. Он вышел на улицу. Ночной воздух был холодным и влажным, пахло сырой землёй, прелыми листьями и чем-то далёким, почти забытым — дымом от костров, которые он видел в детстве, когда они с братом были ещё детьми, а мир казался большим и понятным. За воротами монастыря начиналась тропинка. Она уходила в лес, петляла между стволами старых сосен и берёз, терялась в оврагах и снова появлялась, ведя к городу. Лю Цзянь шагнул на неё, и ночная тишина сомкнулась за его спиной. Он шёл медленно. Не потому, что боялся споткнуться — он знал эту тропу наизусть. А потому, что хотел продлить этот момент одиночества. В лесу не было никого, кроме него, теней и ветра. Ветер шумел в кронах, шевелил сухую листву под ногами, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Где-то вдалеке ухнула сова, ей ответила другая, и снова всё стихло. Лю Цзянь не знал, зачем он идёт. Просто нужно было двигаться. Сидеть на месте, когда внутри всё кипит, было невыносимо. Нужно было идти — вперёд, в город, туда, где живут люди, где есть движение, жизнь, шум. Где, возможно, не придётся думать о Грейс и Леоне, об их навязчивых предложениях и бесконечных попытках влезть в чужую жизнь. Он вышел из леса через полчаса, когда небо над головой начало светлеть — не от солнца, а от огней города. Город спал не глубоко. Кое-где горели окна, изредка проезжали машины, и где-то вдалеке лаяла собака. Лю Цзянь двинулся по пустынным улицам. Он не искал ничего конкретного — просто брёл, глядя по сторонам, отмечая про себя закрытые магазины, пустующие скамейки и одинокие фонари, которые отбрасывали на асфальт жёлтые круги света. Он прошёл мимо детской площадки, где качели скрипели на ветру, мимо здания школы, где днём суетились ученики, мимо фонтана, который сейчас, ночью, казался каким-то заброшенным и чужим. И тут он увидел Роберта. Роберт стоял под фонарём у самого края парка. Он был один. Его тень, длинная и изломанная, лежала на асфальте, как чёрная лужа. Одной лапой он держался за козырек кепки, низко надвинутой на глаза, другой — сжимал что-то в кармане куртки. Его лицо было спокойным, почти безразличным, но в глазах — даже на расстоянии, даже в тусклом свете фонаря — Лю Цзянь заметил что-то, отчего его собственное сердце ёкнуло. Напряжение. Ожидание. Словно Роберт ждал кого-то. Или знал, что кто-то придёт. Лю Цзянь остановился. Он не знал, подходить или нет. В голове промелькнуло несколько вариантов: развернуться и уйти, сделав вид, что он ничего не видел; пройти мимо, не здороваясь; или всё-таки подойти и спросить, почему в этот час, в этом месте, один из учителей Школы супергероев стоит и смотрит в никуда. Он выбрал третье. — Роберт? — позвал Лю Цзянь, делая шаг вперёд. Роберт не вздрогнул — он вообще никак не отреагировал на голос. Только медленно, очень медленно, повернул голову и посмотрел на Лю Цзяня. В его глазах не было удивления. Как будто он ждал его. — Лю Цзянь, — сказал Роберт, и его голос был ровным, лишённым эмоций. — Не спится? — Не очень, — ответил Лю Цзянь, подходя ближе. — А ты? Почему не в школе? Роберт усмехнулся. Усмешка вышла кривой, невесёлой. — А зачем мне там быть? Учеников нет, занятия отменены. Школа пуста. Только Леон и Грейс. А с ними я... — он запнулся, подбирая слово, — устал. Лю Цзянь кивнул, как будто понимал. И он действительно понимал. — Ты поэтому здесь? Сбежал от них? — Можно и так сказать, — ответил Роберт. — Я люблю ночь. В ней нет их голосов. Нет их споров. Нет их бесконечных «а давайте сделаем так, а давайте эдак». Лю Цзянь молчал. Он смотрел на Роберта и думал о том, как много может рассказать о человеке одно только желание остаться одному. — Хочешь компанию? — спросил он наконец. Роберт посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Смотря какую, — ответил он. — Такую, которая не будет тебя ни в чём убеждать, — сказал Лю Цзянь. — Такую, которая просто посидит рядом и помолчит. Роберт кивнул и указал на скамейку, стоящую в нескольких метрах от фонаря. — Тогда садись. Они подошли к скамейке и сели — не близко, не далеко, на расстоянии вытянутой руки. Между ними была тишина. Не та, давящая, которую хочется разорвать любой ценой, а та, которая возникает между людьми, которым не нужно говорить, чтобы понимать друг друга. Где-то вдалеке загудела машина. Где-то в небе пролетел самолёт, оставляя за собой белую полосу, которая быстро таяла в темноте. Луна всё ещё пряталась за тучами, но кое-где уже проглядывали звёзды. — Красиво, — сказал Роберт, глядя вверх. — Да, — ответил Лю Цзянь. Они не говорили о важном. Не спрашивали, что случилось. Не пытались решить чужие проблемы. Они просто сидели и смотрели на звёзды, которые, казалось, светили только для них двоих — монаха, уставшего от тишины, и учителя, уставшего от шума. Лю Цзянь не знал, сколько пройдёт времени, прежде чем ему придётся вернуться в монастырь. Он не знал, что скажет брату, когда тот проснётся и не найдёт его рядом. Он не знал, вернётся ли Роберт в школу или продолжит бродить по ночным улицам, спасаясь от Леона и Грейс. Но сейчас, в этот самый миг, это не имело значения. Сейчас у него был спутник. И звёзды над головой. И тишина, которую не нужно было нарушать. Роберт не сразу ответил. Он молчал так долго, что Лю Цзянь уже подумал, что тот не заговорит вовсе. Ветер шевелил сухую листву на асфальте, гонял её от фонаря к фонарю, и в этом шорохе было что-то одинокое, почти траурное. — Учителя строгие? — наконец повторил вопрос Роберт, глядя перед собой немигающим взглядом. — Да. Строгие. Леон кричит. Грейс наказывает молчанием. Но это не главное. Лю Цзянь не торопил его. Он сидел неподвижно, сложив руки на коленях, и ждал. — Они любят порядок, — продолжал Роберт, и в его голосе появилась какая-то надломленность, будто он говорил о ране, которая никак не заживает. — Порядок во всём. В классе, в коридорах, в мыслях. Особенно в мыслях. Если ты думаешь не так, как они, — ты неправильный. Если ты сомневаешься в их методах — ты враг. — А ты сомневаешься? — тихо спросил Лю Цзянь. Роберт не ответил. Он дёрнул плечом, будто скидывая невидимую тяжесть, и заговорил снова: — Они сами себя назначили главными. Никто их не выбирал. Никто не просил. Они просто пришли однажды, открыли школу и сказали: «Мы — лучшие. Мы знаем, как воспитать героев». И все поверили. Или сделали вид, что поверили. — А ты? — А я устал. Устал от их бесконечных лекций о том, что такое хорошо и что такое плохо. Устал от того, что любой мой шаг — под контролем. Устал от того, что даже когда я прав, они находят способ сделать меня виноватым. Лю Цзянь молчал. Он слушал, и внутри него росло тяжёлое, неприятное чувство, которое он знал слишком хорошо. Это было чувство чужой боли, которую не можешь унять, потому что она не твоя, но и пройти мимо не можешь. — Они когда-нибудь повышали на тебя голос? — спросил он. — Леон — постоянно. Это его метод. Крикнуть, запугать, заставить подчиниться. Грейс — редко. Она предпочитает улыбаться и делать вид, что всё в порядке. А потом тихо, спокойно, уничтожает тебя словами. Так, что ты сам не замечаешь, как оказываешься неправ. — А родители учеников? Они знают, что там происходит? — Родители видят только результат. Их дети становятся сильнее, быстрее, умнее. Им всё равно, какой ценой. Роберт замолчал. Он опустил голову и уставился в землю, на свои лапы, которые бессильно лежали на коленях. Лю Цзянь вздохнул. Он хотел сказать что-то ободряющее, но слова застревали в горле. Потому что он понимал: никакие слова здесь не помогут. Помочь может только действие. Или время. Или чудо. — Не хочу тебе говорить, — наконец произнёс Лю Цзянь, и его голос был глухим, будто шёл из-под земли. — Но… Вас используют учителя. Роберт медленно поднял голову. Его глаза расширились. — В каком смысле — используют? — спросил он, и в его голосе появилась первая нотка тревоги. Лю Цзянь не смотрел на него. Он смотрел куда-то вдаль, на тёмные силуэты деревьев, которые качались за парком, и думал о том, что сейчас начнётся. — Вы — не ученики для них, — сказал он. — Вы — инструменты. Эксперимент. Они создают героев не для того, чтобы спасать мир. Они создают героев для того, чтобы доказать всем, что их метод — единственно верный. Что они — лучшие. Что без них вы никто. — Ты врёшь! — выкрикнул Роберт. Голос его сорвался, и в этом крике было не столько гнева, сколько страха — того самого, который сидит глубоко внутри и ждёт только повода, чтобы вырваться наружу. — Ты врёшь! — повторил он. Лю Цзянь хотел возразить. Хотел объяснить, что он не врёт, что он видел таких учителей раньше, что он знает, как они работают. Но Роберт уже не слушал. Он вскочил со скамейки, и в тусклом свете фонаря Лю Цзянь увидел его лицо — искажённое, мокрое от слёз. Глаза, полные обиды и отчаяния, смотрели на него так, будто он, Лю Цзянь, был врагом. — Врёшь! — ещё раз крикнул Роберт, развернулся и побежал. Его шаги гулко отдавались по пустынной улице, сначала громко, потом тише, потом и вовсе стихли, растворились в ночи. Лю Цзянь остался один. Он сидел на скамейке, глядя в ту сторону, куда убежал Роберт, и чувствовал, как внутри него медленно остывает что-то, что он сам не умел называть. Может быть, надежда. Может быть, вера в то, что правду можно сказать так, чтобы её услышали. — Эх… — выдохнул он. Слово повисло в воздухе, такое же холодное и одинокое, как этот ночной парк, как фонари, которые светили впустую, как скамейка, на которой он сидел один. Он не знал, вернётся ли Роберт. Он не знал, поверит ли он ему когда-нибудь. Но он знал одно: он сказал правду. А правда, даже самая горькая, не может быть злом. Даже если её встречают слезами. Лю Цзянь медленно поднялся со скамейки. Ноги затекли от долгого сидения, и он постоял несколько секунд, переминаясь с ноги на ногу, прежде чем сделать первый шаг. Скамейка осталась позади — пустая, одинокая, с едва заметным пятном влаги на досках там, где Роберт сидел и плакал. — Как же мне жалко детей, — сказал Лю Цзянь вслух, обращаясь то ли к ветру, то ли к звёздам, которые начинали меркнуть, предвещая скорый рассвет. Он двинулся в сторону леса. Дорога назад, к монастырю, вела через парк, потом через пустырь, а потом через ту самую тропинку, которая петляла между соснами и берёзами. Лю Цзянь не спешил. Ему хотелось побыть одному, подумать, разобраться в том, что он узнал и что сказал. Лес встретил его тишиной. Но тишина эта была не мёртвой, как в городе, а живой, полной звуков, которые не нарушали покой, а наоборот, подчёркивали его. Где-то вдалеке ухал филин, под ногами шуршали ящерицы, разбегающиеся в разные стороны, а высоко в кронах что-то щёлкало и переливалось — может, цикады, может, ночные птицы. Воздух был свежим, влажным, пахло хвоей, грибами и чем-то ещё, давно забытым, из детства — сладковатым запахом нагретой за день земли, которая теперь отдавала тепло ночи. Тропинка вилась между стволами, то сужаясь до тропы, по которой едва мог пройти один человек, то расширяясь, превращаясь в небольшую поляну, усыпанную прошлогодней листвой. Сосны стояли стеной, их стволы были почти чёрными в темноте, но кое-где уже пробивались первые лучи утреннего солнца, раскрашивая кору в золотистые и розовые оттенки. — Мм... Красота, — прошептал Лю Цзянь, остановившись на мгновение. Он перевёл дух и продолжил путь. Через несколько минут он вышел на небольшую поляну. В центре её, на небольшом пригорке, стоял старый, трухлявый пень, поросший мхом и какими-то маленькими, бледными грибами. Место казалось особенным — не то священным, не то просто забытым богами и людьми. Лю Цзянь подошёл, сел на пень, положил руки на колени и закрыл глаза. Он не стал медитировать — не было сил, не было желания. Он просто сидел и слушал. Лес жил своей жизнью, не обращая на него внимания. Где-то сломался сучок, где-то пробежал ёжик, шурша иголками, где-то запела птица, спросонья не разобравшая время. — Рейден, — позвал Лю Цзянь мысленно. Не вслух — внутрь себя. Ответ пришёл почти сразу. Мысль, которая была не его собственной, возникла в голове, как вспышка молнии — быстрая, яркая, ослепительная. «Что такое?» — спросил Рейден. — Я в лесу, — сказал Лю Цзянь. — Вышел подышать. Но дело не в этом. Он пересказал богу всё — разговор с Робертом, его слёзы, свой вопрос про учителей, и ответы, которые услышал. Про то, как Леон кричит, а Грейс уничтожает тишиной. Про то, как дети становятся инструментами, а учителя — манипуляторами. Про то, как Роберт бежал, закрыв лицо лапами, и как ему, Лю Цзяню, стало больно от этого зрелища. Рейден молчал. Лю Цзянь знал, что бог не говорит лишних слов — он взвешивает каждое, прежде чем отправить его в мир. И это молчание было красноречивее любых фраз. «Думаю, тебе надо спасти детей», — наконец произнёс Рейден, и в его голосе, обычно ровном и спокойном, Лю Цзяню почудилась какая-то новая интонация. Может быть, тревога. Может быть, грусть. — Но они меня не послушают, — ответил Лю Цзянь, открывая глаза и глядя на небо, которое уже начинало светлеть. — Они слишком зависимы от учителей. Слишком сильно верят, что Леон и Грейс знают лучше. Слишком боятся потерять то, что считают семьёй. «Ты прав, — сказал Рейден. — Сила убеждения иногда сильнее силы оружия. Но это не значит, что не нужно пытаться». — Что ты предлагаешь? — спросил Лю Цзянь. «Поговори с ними. Не с учителями — с детьми. Не заставляй, не угрожай, не доказывай. Просто покажи им, что есть другой путь. А выбор они сделают сами». Лю Цзянь вздохнул. Он знал, что Рейден прав. Но знать и сделать — разные вещи. — А если они выберут не меня? — спросил он. «Тогда ты будешь знать, что сделал всё, что мог. Иногда это единственное, на что мы способны», — ответил бог. Лю Цзянь поднялся с пня и посмотрел на тропинку, уходящую в глубь леса, к монастырю. В голове уже начинал складываться план. Не хитрый, не сложный — просто последовательность шагов, которые нужно было сделать. — Спасибо, Рейден, — сказал он. «Не за что. Иди. У тебя мало времени». Лю Цзянь шагнул на тропинку и зашагал быстрее, почти побежал. Лес мелькал мимо, стволы сливались в сплошную стену, ветки хлестали по лицу, но он не останавливался. Он думал о Роберте. О других детях, которые, возможно, тоже чувствуют себя использованными, но не могут признаться в этом даже себе. Он думал о том, что скажет им, если встретит. И о том, что будет, если они не захотят его слушать. Эти мысли гнали его вперёд, быстрее, быстрее, быстрее. Монастырь показался из-за деревьев внезапно — стены, крыша, ворота. Лю Цзянь влетел во двор, тяжело дыша, и остановился у фонтана. Вода в нём уже не журчала — механизм, должно быть, отключили на ночь, но лунный свет отражался в её гладкой, неподвижной поверхности, и казалось, что фонтан наполнен не водой, а жидким серебром. — Лю Кан? — позвал он, подходя к двери брата. Тишина. — Лю Кан! — повторил он громче. Дверь скрипнула, и на пороге появился Лю Кан. Он был небрит, заспан, и его волосы торчали в разные стороны, как после долгой дороги. — Что случилось? — спросил он, протирая глаза. — Мне нужна твоя помощь, — сказал Лю Цзянь. — Я иду спасать детей. И я не знаю, вернусь ли. Лю Кан смотрел на него несколько секунд, потом вздохнул и шагнул через порог. — Не говори глупостей. Конечно, вернёшься. А теперь рассказывай, что произошло, и с чего ты решил, что тебе нужна моя помощь. Они сели на ступеньках крыльца — два брата, два воина, два человека, которых судьба снова свела вместе. Не в бою, не в турнире — в простом человеческом деле, в котором важно было не столько умение бить, сколько умение понимать. Солнце уже поднималось из-за горизонта, окрашивая небо в розовые и золотистые тона, и птицы, которые замолчали было на ночь, снова запели. День начинался. И Лю Цзянь знал, что этот день изменит всё. Для него. Для Роберта. Для детей, которых он ещё не знал, но уже готов был защищать. Даже от их собственных учителей. Лю Цзянь сел на ступеньку, положив руки на колени и опустив голову. Он молчал несколько секунд, собираясь с мыслями, а потом начал говорить. Голос его был тихим, ровным, без обычной монашеской отрешённости — в нём чувствовалась боль, копившаяся, возможно, не один день. — Я встретил Роберта, — сказал он. — Ночью, в парке. Он стоял под фонарём и смотрел на звёзды. Или делал вид, что смотрит на звёзды. На самом деле он просто не хотел возвращаться в школу. Лю Кан слушал не перебивая. Он сидел на той же ступеньке, чуть ниже брата, и смотрел на него снизу вверх — не как младший на старшего, а как равный на равного, но с той особенной внимательностью, которая появляется, когда человек рассказывает не о себе, а о чужой боли. — Я спросил у него про учителей, — продолжил Лю Цзянь. — Про Леона и Грейс. Строгие ли они, как обращаются с учениками, заставляют ли делать то, что те не хотят. — И что он ответил? — спросил Лю Кан. — Сначала уходил от ответа. Говорил общими фразами. «Они любят порядок», «хотят как лучше», «мы должны быть благодарны». Но потом, когда я задал прямой вопрос — «Ты сомневаешься в них?» — он сломался. Лю Цзянь поднял голову и посмотрел на брата. В его глазах было что-то, что Лю Кан видел нечасто — растерянность. Не страх, не злость — именно растерянность человека, который привык к ясности, но вдруг столкнулся с чем-то, что не укладывается в простые схемы. — Он сказал, что Леон постоянно кричит, что Грейс уничтожает молчанием, что их методы — это контроль, а не воспитание. Что родители видят только результат — суперсилы, победы, дисциплину, — но не видят цены. А цена — дети, которые боятся ошибиться. Дети, которые не знают, чего хотят сами, потому что им всегда говорили, чего хотеть. — И что, никто из родителей не замечает? — спросил Лю Кан. — Замечают? — переспросил Лю Цзянь. — Возможно. Но они думают, что так и надо. Что строгость — это хорошо. Что дисциплина — это залог успеха. Что если ребёнок жалуется на учителя — он просто ленится или капризничает. Он замолчал, провёл ладонью по лицу, будто стирая усталость, и продолжил: — Я сказал ему правду. Сказал, что учителя используют их. Что Леон и Грейс не заинтересованы в том, чтобы дети выросли счастливыми, — им нужны герои, которые прославят их школу. И что они, ученики, для них — не личности, а инструменты. — Он поверил? — спросил Лю Кан. — Нет, — ответил Лю Цзянь. — Он разревелся. Кричал, что я вру. Потом убежал. А я остался сидеть на скамейке и думать, что сделал неправильно. Может, не надо было говорить так прямо. Может, надо было найти другие слова. Или вообще промолчать. — Ты не должен был молчать, — твёрдо сказал Лю Кан. — Правда, даже горькая, лучше лжи, даже сладкой. — Знаю, — ответил Лю Цзянь. — Знаю. Но от этого не легче. Он снова замолчал. Где-то за стеной монастыря проснулись птицы и залились пением, и этот звук казался таким неуместным сейчас, когда говорили о сломанных детских судьбах. — Я рассказал всё Рейдену, — наконец произнёс Лю Цзянь. — Он сказал, что я должен их спасти. — Кого — их? — уточнил Лю Кан. — Детей. Роберта. И других, которые молчат, потому что боятся или не умеют говорить. Он сказал, что я должен показать им, что есть другой путь. Что они могут выбирать. Что они не обязаны оставаться там, где их используют. — А ты что думаешь? — спросил Лю Кан. — Я думаю, что он прав, — ответил Лю Цзянь. — Но я не знаю, как это сделать. Они не послушают меня. Они слишком сильно зависят от учителей. Слишком сильно верят, что Леон и Грейс — единственные, кто может сделать их героями. — Ты поэтому разбудил меня? — спросил Лю Кан. — Чтобы я помог тебе придумать план? — Да, — ответил Лю Цзянь. — Ты всегда был лучше меня в разговорах. В убеждении. В поиске правильных слов. Я могу сидеть в монастыре и медитировать, могу биться с врагами, могу терпеть боль и одиночество. Но разговаривать с детьми, которые боятся признать, что их обижают?.. Я не умею. Лю Кан усмехнулся — не зло, а грустно, как-то по-взрослому. — А я, думаешь, умею? Я бог. Ко мне приходят с молитвами, с просьбами, с жалобами. Но чтобы сесть и поговорить по душам с подростком, который плачет от того, что его учитель кричит на него?.. Я тоже не умею. Они замолчали. Оба смотрели в одну точку — на фонтан, в котором вода застыла на ночь и теперь отражала первые лучи солнца, превращаясь в жидкое золото. — Значит, будем учиться, — наконец сказал Лю Цзянь. — Вместе. — Вместе, — кивнул Лю Кан. — Но сначала дай мне проснуться. И завтрака. Он поднялся, потянулся, хрустнув суставами, и направился к кухне. — Пойдём, — бросил он через плечо. — Лапша вчера была вкусная. Сегодня, надеюсь, не хуже. Лю Цзянь остался сидеть на ступеньке, глядя на брата, который уже скрылся за дверью. Внутри него что-то медленно отпускало — не страх, не тревога, а та напряжённая пружина, которая сжималась всю ночь. «Вместе, — подумал он. — Это хорошо. Вместе легче». Он поднялся и пошёл за братом. День только начинался. И что бы ни ждало их впереди — разговоры с детьми, споры с учителями или что-то похуже, — они встретят это вместе. Как братья. Как воины. Как люди, которые не умеют проходить мимо чужой беды. Шериф Лабрадор стоял в тени у стены, его квадратная голова с короткой шерстью и настороженными глазами была едва различима в полумраке коридора. На груди поблёскивал значок — шестиконечная звезда, символ закона и порядка. Лапы он держал на поясе, где висела кобура, но оружие не доставал — пока. — Я услышал ваш план, — сказал он глухо, почти шёпотом. — Вы хотите переубедить учителей, настроить детей против школы. Я не могу этого допустить. Лю Цзянь сделал шаг вперёд, заслоняя брата. Его голос стал тихим, но в нём чувствовался металл. — Ты вообще понимаешь, что говоришь? Детей обманывают, а ты покрываешь само зло? — Я покрываю закон, — ответил Шериф, и его голос дрогнул — всего на мгновение, но Лю Цзянь уловил это. — В этом городе я отвечаю за порядок. Школа супергероев — легальное учреждение. Леон и Грейс — уважаемые граждане. Жалоб на них нет. — Жалоб нет? — переспросил Лю Кан, выходя из-за спины брата. — А ты спрашивал у детей? Ты разговаривал с ними без учителей? Ты видел, как они сжимаются, когда Леон повышает голос? Как молчат, когда Грейс смотрит на них своим ледяным взглядом? Шериф промолчал. Его челюсть напряглась, уши прижались к голове. — Ты — полицейский, — продолжил Лю Кан, делая шаг вперёд. — Твоя работа — защищать, а не закрывать глаза. Если ты знаешь, что детей обижают, и не вмешиваешься — ты не страж порядка. Ты соучастник. — Я не знаю, что их обижают, — тихо сказал Шериф. — Я вижу только то, что снаружи. Дети улыбаются. Они сильные. Они побеждают злодеев. — А внутри? — спросил Лю Цзянь. — Ты заглядывал им внутрь? Роберт сегодня ночью стоял в парке и смотрел на звёзды, потому что боялся возвращаться в школу. Он плакал, когда я спросил его про учителей. Он убежал, потому что правда оказалась слишком тяжёлой. Шериф опустил глаза. — Я не знал. — Теперь знаешь, — сказал Лю Кан. — Вопрос в том, что ты будешь делать с этим знанием. Тишина повисла в коридоре — густая, почти осязаемая. Где-то за стеной скрипнула половица, и все трое замерли, но звук не повторился. — Я не могу арестовать их без доказательств, — наконец произнёс Шериф. — И даже если бы мог... они никого не били. Не запирали в подвале. Не лишали еды. Всё, что они делают — это... учат. Строго, да. Но не незаконно. — Не незаконно, — согласился Лю Цзянь. — Но неправильно. Знаешь, в чём разница между законом и справедливостью? Закон можно обойти. Справедливость — нет. Рано или поздно она настигнет тех, кто её заслужил. — И кто будет судьёй? — спросил Шериф, поднимая глаза. — Ты? Бог, который живёт на облаке? Или я, пёс с квадратной головой, которого все называют «манго»? Лю Кан усмехнулся — не зло, а скорее устало. — Судьёй будет правда. И дети, когда вырастут и поймут, что с ними делали. Они сами вынесут приговор. Вопрос в том, хочешь ли ты быть на стороне тех, кто молчал, или на стороне тех, кто пытался помочь. Шериф долго молчал. Потом медленно снял лапу с кобуры, поправил значок и посмотрел на братьев. — Что вы собираетесь делать? — Поговорим с детьми, — ответил Лю Цзянь. — Не украдём, не заберём силой. Просто скажем им правду. А они сами решат — оставаться или уходить. — А если Леон и Грейс будут против? — Тогда поговорим с ними, — сказал Лю Кан. — Тоже по-хорошему. Но если по-хорошему не получится... ты знаешь, где находится мой брат и что он умеет. Шериф перевёл взгляд на Лю Цзяня. Тот стоял спокойно, сцепив руки за спиной. В его глазах не было угрозы — только уверенность человека, который готов принять любой исход. — Ты будешь их бить? — спросил Шериф. — Буду защищать детей, — ответил Лю Цзянь. — Если для этого придётся ударить — ударю. Если нет — обойдусь словами. Шериф вздохнул. Вздох его был тяжелым — как у человека, который принимает решение, от которого зависит слишком многое. — Я не буду вам мешать, — сказал он. — Но и помогать — тоже. Это ваш путь. Не мой. — Ты должности лишишься, — сказал Лю Цзянь. — Если узнают, что ты знал и не доложил. — Может быть, — кивнул Шериф. — Но если я доложу, а дети на самом деле страдают... я себя не прощу. Он развернулся и зашагал по коридору, не оглядываясь. Его шаги гулко отдавались от каменных стен, а потом стихли. — Он вернётся, — сказал Лю Кан. — Знаю, — ответил Лю Цзянь. — Но не сегодня. Сегодня он на нашей стороне. Братья постояли ещё минуту, вслушиваясь в тишину монастыря, и потом Лю Цзянь кивнул в сторону выхода. — Пора. Скоро уроки начнутся. Нужно успеть до того, как Леон и Грейс соберут всех. — Идём, — сказал Лю Кан. Они вышли во двор, где солнце уже поднялось над стенами монастыря, и двинулись в сторону города.