Глава 3: Школа и Ад

Утро наступило неожиданно — серое, зябкое, с низкими облаками, которые ползли по небу, как стадо усталых овец. Лю Цзянь стоял на крыльце монастыря, глядя на дорогу, уходящую в лес. В руках он сжимал посох — не как оружие, а как опору. Рядом, привалившись плечом к косяку, стоял Лю Кан. Его глаза ещё были сонными, но тело уже напряглось, готовое к любому повороту. — Ну что, брат мой, — сказал Лю Цзянь, не оборачиваясь. — Готов пойти в их школу? Лю Кан зевнул, прикрыв рот ладонью, и почесал затылок. — Ну... да. Наверное. А ты? — Я никогда не готов к разговорам с теми, кто не хочет слушать, — ответил Лю Цзянь. — Но выбора нет. — Пошли, — сказал Лю Кан, отлепляясь от косяка и делая первый шаг к воротам. — Пошли, — кивнул Лю Цзянь. Они вышли за пределы монастырской стены и двинулись по тропинке, которая вела к городу. Лес встретил их утренним шумом — птицы перекликались в кронах, где-то стучал дятел, под ногами шуршали ящерицы, разбегаясь в разные стороны. Воздух был влажным, пахло хвоей и мокрой корой. Они прошли молча несколько минут. Лю Кан то и дело косился на брата, но не заговаривал — понимал, что тот собирается с мыслями. И только когда тропинка выровнялась, стала шире и увереннее, Лю Цзянь заговорил: — А ты знаешь, где находится их школа? Лю Кан остановился. Повернулся к брату. В его глазах застыло недоумение. — Э-э... Нет, — признался он. — А ты? — Тоже нет, — ответил Лю Цзянь, и в его голосе появилась та самая интонация, с которой говорят о вещах очевидных, но почему-то упущенных из виду. Они переглянулись. — Ладно, — сказал Лю Кан, махнув рукой. — Найдём. Город же маленький, да? — Не знаю, — ответил Лю Цзянь. — Я был только в парке и на окраинах. Внутри — ни разу. — Отлично, — вздохнул Лю Кан. — Просто отлично. Мы идём в школу, которой не знаем, в городе, которого не знаем, чтобы поговорить с людьми, которых не знаем. Что может пойти не так? — Всё, — спокойно ответил Лю Цзянь и зашагал дальше. Лю Кан покачал голой и двинулся следом. Город начался неожиданно. За очередным поворотом лес расступился, и братья вышли на асфальтированную дорожку, по обе стороны которой стояли разноцветные домики — маленькие, аккуратные, с черепичными крышами и резными наличниками. Где-то вдалеке лаяла собака, где-то играла музыка, и пахло здесь не лесом, а выпечкой, бензином и цветами. Лю Цзянь и Лю Кан двинулись по улице, оглядываясь по сторонам. Прохожие — звери, все как на подбор говорящие и ходящие на двух лапах — провожали их любопытными взглядами, но никто не заговаривал. Собака в кепке, торопившаяся с портфелем, чуть не сбила Лю Цзяня с ног, но извинилась и побежала дальше. Кот в очках, сидевший на скамейке с газетой, проводил их долгим, изучающим взглядом, но тоже ничего не сказал. — Спроси у кого-нибудь, — предложил Лю Кан, когда они прошли уже квартал, а вывески школы так и не появилось. — У кого? — спросил Лю Цзянь. — Не знаю. Вон у того, — Лю Кан кивнул на медведя в фартуке, который выметал мусор из дверей своей пекарни. Пахло оттуда корицей и яблоками. Лю Цзянь подошёл. — Простите, — сказал он. — Вы не подскажете, где находится Школа супергероев? Медведь поднял голову, оглядел монаха с ног до головы, хмыкнул и махнул лапой в сторону перекрёстка. — Два квартала прямо, потом налево, потом ещё направо. Не пропустите — там вывеска огромная, с драконом. — Спасибо, — кивнул Лю Цзянь и вернулся к брату. — Ну что? — спросил Лю Кан. — Два квартала прямо, потом налево, потом направо, — ответил Лю Цзянь. — И вывеска с драконом. — Звучит как инструкция к катастрофе, — усмехнулся Лю Кан. Они двинулись дальше. Город понемногу просыпался — открывались магазины, из окон тянуло кофе и жареным тестом, на дорогах появились машины, которые сигналили и перестраивались из ряда в ряд. Братья шли молча, каждый думал о своём, и только когда впереди показался перекрёсток, Лю Кан не выдержал: — Ты думаешь, они согласятся нас слушать? — Нет, — честно ответил Лю Цзянь. — Тогда зачем мы идём? — Потому что Роберт заслуживает знать, что есть кто-то, кто готов его защищать. Даже если он сам не просил. Лю Кан ничего не ответил. Только ускорил шаг. Они свернули налево, потом направо — и оказались перед высокими коваными воротами. За ними виднелось трёхэтажное здание из красного кирпича, с башенками, шпилями и огромной вывеской: «Школа супергероев». На вывеске действительно был дракон — золотой, с расправленными крыльями и открытой пастью, из которой вырывалось пламя, нарисованное так искусно, что казалось живым. — Ну что? — спросил Лю Цзянь, глядя на ворота. — Ну что? — переспросил Лю Кан. — Входим? — Входим. Они толкнули ворота и шагнули внутрь. Они вошли, и двор школы оказался заполнен детьми. Кто-то сидел на скамейках, кто-то стоял кружками, кто-то гонял мяч — обычная утренняя суета перед началом занятий. Но когда двери скрипнули и на пороге появились два человека в странной одежде — один в сером халате, другой в чёрных брюках и куртке с драконами, — вся эта суета замерла. Десятки глаз уставились на братьев. Кошачьи, собачьи, медвежьи, заячьи — разные, но одинаково любопытные. Кто-то открыл рот, кто-то попятился, кто-то, наоборот, шагнул вперёд, пытаясь рассмотреть незнакомцев получше. — Так... — протянул Лю Цзянь, обводя взглядом толпу. — Мне читать лекцию типо всем им? — Ну... да, — ответил Лю Кан, тоже оглядывая детей. — Вроде того. — Сколько их тут? — тихо спросил Лю Цзянь. — Не считал. — А я насчитал двадцать семь. — Молодец. Их заметили. Первым узнал Лю Цзяня Бао — тигрёнок, который неделю назад видел монаха у школы. Он ткнул лапой в бок Васю, тот дёрнул за хвост Соню, и через секунду вся толпа уже знала, что к ним пожаловал тот самый «странный лысый человек без шерсти», про которого ходили легенды. — А второй кто? — спросил кто-то из задних рядов. — Не знаю. Может, тоже монах? — Да нет, волосы длинные. Не похож. Лю Кан кашлянул, привлекая внимание, и свистнул. Свист вышел звонким, пронзительным — все разговоры стихли мгновенно. — Ээ... — Лю Кан замялся. — Я с детьми не очень. — Тебя ни разу не видели дети, — шепнул Лю Цзянь, не разжимая губ. — Меня видели. И то не все. — А вы кто? — спросил Бао, выступая вперёд. Он был маленьким, но держался уверенно — как заправский лидер, привыкший задавать вопросы. — Ну, ты меня знаешь, — сказал Лю Цзянь, кивнув тигрёнку. — А это Лю Кан. Мой старший брат. — Тот самый Лю Кан? — из толпы выскочила Алиса — бело-серая кошечка с большими глазами и хвостом, который нервно дёргался. — Который победил на турнире? — Тот самый, — подтвердил Лю Кан, и его голос прозвучал устало, как у человека, который уже сотни раз слышал этот вопрос и каждый раз отвечал одинаково. — Круто! — выдохнул кто-то. — Не круто, — оборвал Лю Цзянь. — Слушайте сюда. Он шагнул в центр двора, и дети расступились, образуя круг. Лю Кан остался стоять у входа, скрестив руки на груди, — на всякий случай. — Короче, нам надо вам лекцию провести, — сказал Лю Цзянь, глядя в толпу. — Какую? — спросила Алиса. — А Леон в курсе? И Грейс? Они разрешили? — Не в курсе, — спокойно ответил Лю Цзянь. — И не разрешили. — А можно без них? — спросил кто-то. — Они же учителя. Нам нельзя без них. — А нам мнение Леона и не нужно, — сказал Лю Цзянь, и его голос стал твёрже. Шёпот прокатился по толпе. Дети переглядывались, кто-то неуверенно топтался на месте, кто-то, наоборот, подался вперёд, заинтригованный. — И что вы хотите нам сказать? — спросил Роберт. Он стоял в задних рядах, опустив голову. Глаза его были красными — видно, не спал ночью. Но голос звучал ровно, почти спокойно. — Я хочу рассказать вам правду, — ответил Лю Цзянь. — О ваших учителях. О том, что они с вами делают. О том, почему вы боитесь их, даже когда улыбаетесь. — Мы не боимся! — выкрикнул кто-то. — Не боимся! — подхватили другие. — Тогда почему вы оглядываетесь? — спросил Лю Цзянь, обводя их взглядом. — Почему говорите шёпотом? Почему Роберт вчера ночью стоял в парке и плакал, потому что не хотел возвращаться сюда? Толпа замерла. — Роберт? — спросила Буся, поворачиваясь к нему. — Роберт, это правда? — спросила Мия. Роберт молчал. Его лицо стало белым, он сжал лапы в кулаки и смотрел в землю. — Не надо, — прошептал он. — Не надо, пожалуйста. — Надо, — сказал Лю Цзянь, шагнув к нему. — Потому что если мы сейчас промолчим, завтра будет поздно. А послезавтра — тем более. Лю Кан сделал знак детям, чтобы не лезли, и те расступились, освобождая дорогу. — Я не хочу, — сказал Роберт, поднимая голову. — Они меня накажут. — Кто? — спросил Лю Цзянь. — Леон. Грейс. — А они здесь? — спросил Лю Кан, оглядывая двор. — Нет, — ответил кто-то. — Они уехали в город по делам. Вернутся к обеду. — Значит, у нас есть время, — сказал Лю Цзянь. — Садитесь. Все. Дети переглянулись, но сели. Кто на скамейки, кто на траву, кто прямо на асфальт. Алиса прижалась к Бусе, Дэн обнял Жоржика, а Мия взяла за руку Роберта. — Начинай, — сказал Лю Кан, кивнув брату. Лю Цзянь глубоко вздохнул и заговорил. Он начал длинную историю. Не торопясь, не перескакивая с пятого на десятое, как это обычно бывает, когда человек нервничает или хочет поскорее закончить. Нет, Лю Цзянь говорил размеренно, даже чуть монотонно, но в этой монотонности была какая-то особая сила — как у старого монаха, который читает сутру, и каждое слово падает в тишину, как капля воды на раскалённый камень. — Леон, — начал он, — не всегда был таким. Я копался в их истории. В монастыре есть доступ к разным архивам, Рейден помог. Когда-то Леон был обычным леопардом. Жил в саванне, охотился, спал на деревьях. Но потом он нашёл артефакт — старый, покрытый пылью веков, который дал ему суперсилы. И вместе с силами пришла одержимость. Ему показалось, что он — избранный. Что его миссия — спасать мир. И не просто спасать, а делать это так, как он считает правильным. Дети слушали, затаив дыхание. Даже самые маленькие, которые обычно вертелись и отвлекались, сейчас сидели неподвижно, как статуэтки. — Грейс, — продолжил Лю Цзянь, — пришла к нему позже. Она была учительницей в обычной школе. Обычной, для обычных детей, без суперсил. Но ей хотелось большего. Ей хотелось власти. Не той, которая даётся деньгами или оружием, а той, которая заставляет людей бояться и подчиняться. Она нашла Леона, и они поняли, что дополняют друг друга. Он — гром, она — молния. Он бьёт открыто, она — исподтишка. Лю Цзянь сделал паузу и обвёл взглядом толпу. В глазах учеников он видел то, чего боялся больше всего: не отрицание, а сомнение. Они хотели верить, но боялись. — Они построили эту школу не для вас, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Они построили её для себя. Для своего эго. Для своей идеи о том, какими должны быть герои. А вы — просто материал. Глина, из которой они лепят статуи. И если глина трескается или не хочет принимать форму — её выбрасывают. — А доказательства? — спросил Бао. Он встал. Весь дрожал — не от страха, от напряжения. Его глаза горели, но в них уже не было того вызова, что в начале. Теперь там была надежда, перемешанная с ужасом. — Слова — это слова, — продолжил Бао, и его голос сорвался на высокой ноте. — Ты можешь говорить что угодно. А где факты? Где видео? Где записи? Где хоть что-то, кроме твоих красивых сказок? Лю Цзянь открыл рот, но не успел. Небо над двором полыхнуло. Сначала никто не понял, что произошло. Дети подняли головы, зажмурились от яркого света, кто-то вскрикнул. А потом из ниоткуда — из воздуха, из пустоты, из самой тишины — ударила молния. Но не такая, как в грозу: она не обожгла, не убила, не оставила воронки в земле. Она застыла в метре над головами учеников и начала вращаться, как волчок. И из этой молнии пошёл голос. Не голос — голоса. Тысячи голосов, которые слились в один. — Вот доказательства, — произнёс Рейден, и он появился. Бог грома стоял на крыше школы, но его фигура была какой-то неестественно большой, будто он хотел охватить взглядом всех сразу. На нём была его обычная мантия, расшитая серебряными молниями, но сегодня в ней чувствовалось что-то новое — может быть, торжественность, может быть, гнев, который он сдерживал сотни лет. Из молнии вылетел первый ролик. На голограмме — Леон. Он сидит в своём кабинете, закинув ноги на стол. Рядом стоит Грейс, её хвост нервно дёргается. Они думают, что одни. — ...эти двое слишком много болтают, — голос Леона звенит от злости. — Особенно этот новый повар. Он ходит и улыбается. Детям раздаёт пирожные бесплатно. Доброта, понимаешь. А кто будет платить за инвентарь? За форму? За тренировки? Он? — Леон, ты преувеличиваешь, — Грейс пытается успокоить его, но в её голосе нет уверенности. — Он просто добрый. — Добрый? — Леон вскакивает. — Добрые нам не нужны! Нам нужны сильные! Жестокие! Такие, которые не плачут, когда их бьют! А этот повар... он портит их. Делает мягкими. А мягкие — проигрывают. — И что ты предлагаешь? — Устроим показательную порку. Выберем кого-нибудь из учеников — самого слабого, самого тихого, — и проработаем его при всех. Чтобы остальные поняли: жаловаться и плакать нельзя. Только терпеть и молчать. — А если кто-то расскажет родителям? — Кто? — Леон усмехается, и эта усмешка заставляет детей вздрогнуть. — Дети? Кому они расскажут? Родителям? А родители кому? Мне. А я скажу, что их ребёнок врун и лентяй. Что он не старается, не слушается, срывает занятия. И кто поверит — заслуженный наставник, который вырастил десятки героев, или какой-то капризный щенок, который не умеет держать удар? Голограмма замирает, и из молнии вылетает следующий ролик. На этот раз — Грейс. Она стоит в пустом классе, перед ней сидит Роберт. Роберт сжался в комок, его уши прижаты к голове, хвост дрожит. — Ты хочешь уйти? — спрашивает Грейс, и её голос так мягок, что кожу сводит от этой сладости. — Почему? Разве тебе у нас плохо? Мы кормим тебя, учим, защищаем. — Нет, — шепчет Роберт. — Но я... я не хочу быть героем. Я хочу рисовать. — Рисовать? — Грейс наклоняет голову, и в этом движении столько фальшивого сочувствия, что Лю Цзянь сжимает кулаки. — Рисовать ты можешь и после занятий. А героем ты будешь сейчас. Потому что мы в тебя верим. Неужели ты нас подведёшь? — Я не... — Ты хороший мальчик, Роберт. Хорошие мальчики не расстраивают своих учителей. Роберт опускает голову, и слёзы капают на стол. — Значит, я останусь, — говорит он едва слышно. — Умница, — Грейс гладит его по голове, и в её глазах — победа. Из молнии вылетает третий ролик. Тёмная комната. В углу — Алиса. Она сидит, обхватив колени лапами, и раскачивается вперёд-назад. — Я боюсь, — шепчет она. — Если я не выиграю турнир, Леон скажет, что я слабак. А Грейс будет молчать. Её молчание... хуже крика. — А что они сделают, если ты проиграешь? — спрашивает тот, кто записывает разговор. — Ничего. Просто посмотрят на меня. И в этом взгляде будет столько разочарования... лучше бы они ударили. Четвёртый ролик. Буся и Мия. Они стоят у окна, глядя на улицу. — Мне кажется, или они специально нас разделяют? — спрашивает Мия. — Кто? — Учителя. Они не дают нам дружить. Помнишь, когда мы с тобой начали общаться, Грейс сказала, что мы отвлекаемся и пересадила нас за разные парты? — А мне Леон сказал, что Дэн плохо на меня влияет, — добавляет Буся. — Что он глупый и шумный, и я должна держаться от него подальше. — А ты веришь? — Не знаю. А ты? — Тоже не знаю. Пятый ролик. Ния и Вася. — У меня такое чувство, что они нас проверяют, — говорит Ния. — Каждый день. Каждое слово. Каждый взгляд. — А ты не параноик? — усмехается Вася. — Может быть. Но почему тогда я не могу уснуть по ночам? Почему мне снятся кошмары, в которых Леон кричит, а Грейс молча смотрит? — Это просто стресс. Турнир скоро. — Я не про турнир. Я про школу. Голограммы гаснут одна за другой. Последняя искра умирает в воздухе, и наступает тишина. Такая густая, что слышно, как бьются сердца двадцати семи детей. Рейден всё ещё стоит на крыше. Теперь его фигура кажется меньше — может быть, потому, что он опустил плечи, может быть, потому, что дети перестали смотреть на него и уставились в землю. — Вот ваши доказательства, — говорит он, и его голос звучит тише обычного. — Я собирал их месяцами. Каждый ролик, каждое слово, каждый вздох. Я ждал, когда Леон и Грейс одумаются. Ждал, когда кто-то из детей придёт и попросит помощи. Но никто не пришёл. Вы боялись. И я вас не виню. Он спускается с крыши — медленно, осторожно, как отец, который боится напугать собственных детей. — Вы не одни, — говорит он. — Запомните это. Что бы ни случилось, вы не одни. Роберт поднимает голову. Его лицо мокрое, но глаза — ясные. Первый раз за много месяцев в них нет страха. — Я ухожу, — говорит он. — Я не хочу больше бояться. Мия встаёт рядом с ним. — И я. Алиса сжимает лапу Бусы. — Мы тоже. Один за другим поднимаются ученики. Кто-то уверенно, кто-то всё ещё сомневаясь, но они встают. Двадцать семь детей, которые решили, что хватит. — Пойдёмте, — говорит Лю Цзянь. — Я знаю одно место, где вас не тронут. Пока не решите, что делать дальше. Он открывает ворота, и дети, молча, друг за другом, выходят на улицу. Рейден остаётся стоять во дворе, глядя им вслед. — Ты идёшь? — спрашивает Лю Кан. — Нет, — отвечает бог. — Я подожду Леона и Грейс. У нас будет разговор. Долгий разговор. В школу пришли Леон и Грейс. Они появились на пороге ровно в десять утра — как по расписанию, как делали это каждый день. Леон — в своём золотистом доспехе, начищенном до блеска, с мечом на поясе и с выражением лица, которое должно было внушать уважение и страх одновременно. Грейс — в тёмно-синем костюме с высоким воротником, с неизменной улыбкой, которая не касалась глаз. Они шли по коридору, не подозревая, что дворец пуст. Что в классах нет учеников. Что их школа — отныне лишь здание. Пустая оболочка. Они вышли во двор. Рейден стоял в центре, скрестив руки на груди. Его мантия была неестественно неподвижной, хотя ветер давно сорвал бы с любого другого полы и разметал их в клочья. Слева от бога — Лю Цзянь, с посохом, без рясы, в чёрных штанах и с красной повязкой на голове. Справа — Лю Кан, спокойный, расслабленный внешне, но каждый мускул его тела был напряжён, как тетива перед выстрелом. — Вы прибыли, — сказал Рейден. Леон остановился. Грейс тоже. Они переглянулись — быстрый, тревожный взгляд, который не укрылся от братьев. — Что вам надо? — спросила Грейс недовольно. Её голос был ровным, но в конце фразы проскользнула едва заметная вибрация — будто она сдерживала дрожь. — У нас уроки скоро. Дети ждут. Вы мешаете учебному процессу. — Думаю, уроков сегодня не будет, — ответил Рейден. — Да и вообще никогда не будет. Повисла тишина. Такая густая, что, казалось, её можно было резать ножом. — Это ещё что значит? — спросил Леон. Он положил лапу на рукоять меча — не угрожающе, скорее автоматически, как делают солдаты в минуту опасности. — Это значит, что ваша школа закрыта, — сказал Рейден. Леон замер. Грейс перестала улыбаться. Её лицо вдруг стало старым — не в смысле морщин, а в смысле пустоты, которая проступила сквозь маску доброжелательности. — Э-э! — выдохнул Леон, делая шаг вперёд. — Ты кто такой, чтобы закрывать нашу академию? Ты! Кто! Такой! Он почти кричал. Голос его звенел, срывался на высокие ноты, и в этом крике было что-то отчаяное — как у человека, который вдруг понял, что его мир рушится, но ещё не готов это принять. — Ты знаешь кто, — спокойно ответил Рейден. — И больше ты сюда не явишься никогда. — Это мы ещё посмотрим! — взвизгнула Грейс. Она сделала шаг назад, её хвост распушился, зрачки расширились. — Это наша школа! Наша! Мы её строили! Мы её создавали! Вы не имеете права! — Имею, — ответил Рейден, и его голос вдруг стал тяжёлым, как наковальня. — Потому что вы не учили детей. Вы их ломали. — Дети пойдут в обычные школы, — сказал Лю Цзянь, выступая вперёд. — Будут жить обычной жизнью. Не вашей. Не геройской. Обычной. Человеческой. — Да я вас! — заорал Леон, выхватывая меч. Клинок сверкнул на солнце — широкий, тяжёлый, с зазубринами, которые оставляли глубокие раны. — Я вас всех!.. — Что ты? — перебил Рейден. — Что ты сделаешь? Ударишь бога? Ударишь бога, который одним движением пальцев может отправить тебя в иное измерение? Леон замер. Меч дрожал в его лапе. — Есть такая поговорка, — сказал Лю Кан, делая шаг в сторону, чтобы видеть обоих учителей сразу. — Что за поговорка? — спросила Грейс. Её голос стал тихим-тихим, почти шёпотом. — Не шути с Богом, — ответил Лю Кан. Грейс побледнела. Леон тоже. Их лица вытянулись, стали серыми, будто кто-то выключил внутри них свет. — Или что? — спросил Леон, и в его голосе не было уже ни крика, ни угрозы — только пустота. — Или твоя школа сгорит дотла вместе с вами, — сказал Рейден, и его голос был спокоен, как поверхность мёртвого озера. — Или ваш дом. Или дом вашей семьи. Я не трону детей — они не виноваты. Но вы, Леон и Грейс, вы ответите за каждую слезу, за каждый сломанный характер, за каждую испорченную жизнь. — Ты не посмеешь, — прошептала Грейс. — Я бог, — ответил Рейден. — Я посмею всё. Он щёлкнул пальцами. И школа загорелась. Не снаружи — изнутри. Из каждого окна повалил чёрный дым, из каждой двери вырвалось пламя. Стекло лопалось с визгом, стены трещали, и запах гари разнёсся по всему двору. — Нет! — закричал Леон. — Нет! НЕТ! Он бросился к зданию, но невидимая стена отбросила его назад. Он упал на спину, меч вылетел из лапы и зазвенел по асфальту. — Ты... ты не имеешь права, — выдавила Грейс, глядя на пожар. Её глаза были мокрыми. — Это всё, что у нас было... — Это всё, что вы заслужили, — сказал Лю Цзянь. — Вы думали, что добро можно творить злом. Что цель оправдывает средства. Что дети — это материал, а не люди. Вы ошибались. — А теперь уходите, — добавил Лю Кан. — Пока Рейден не передумал. Пока огонь не перекинулся на соседние дома. Леон поднялся. Он был бледен, шатался, но в его глазах горела ненависть. — Мы ещё вернёмся, — прохрипел он. — Мы построим новую школу. В другом месте. С другими детьми. И вы не сможете нас остановить. — Вернётесь — и я приду снова, — ответил Рейден. — И в следующий раз огонь будет не только в школе. В следующий раз он будет в вас. Грейс схватила Леона за лапу и потащила прочь. Они шли быстро, почти бежали, спотыкаясь и оглядываясь. Школа горела, и в этом пожаре сгорали их мечты, их планы, их жизнь. Они скрылись за поворотом. — Всё кончено, — сказал Лю Цзянь, глядя на огонь. — Нет, — ответил Рейден. — Это только начало. — В смысле? — спросил Лю Кан. — Они не успокоятся. Леон и Грейс будут мстить. Они найдут способ. Может быть, не завтра. Может быть, не через год. Но они вернутся. — И что тогда? — спросил Лю Цзянь. — Тогда мы будем ждать, — сказал Рейден. — И будем готовы. Он поднял руку, и огонь погас. От школы остались только стены — чёрные, обугленные, с выбитыми окнами и обвалившейся крышей. Она стояла, как скелет, как напоминание о том, что бывает с теми, кто путает добро с насилием. — Пойдёмте, — сказал Лю Цзянь. — Надо проверить, как там дети. И найти им новое место. Они пошли прочь из двора, оставляя за спиной дымящиеся руины. А где-то вдалеке, за городом, в лесу, двадцать семь детей сидели на поляне, слушали пение птиц и учились дышать свободно. Некоторые плакали. Некоторые улыбались. Но все они впервые за долгое время не боялись. И это было главным. — Я отомщу, — прошипел Леон, когда они с Грейс почти уже скрылись за поворотом. Его голос был низким, хриплым, полным такой ненависти, что, казалось, воздух вокруг задрожал, а листва на ближайших деревьях съёжилась, будто от мороза. Глаза леопарда горели жёлтым огнём — не тем, что согревает, а тем, что выжигает всё на своём пути. — Я отомщу. Вы пожалеете, что связались с нами. Вы все пожалеете. Каждый из вас. Каждый, кто был сегодня в этом дворе. Каждый, кто посмел поднять на меня голос. Вы будете умолять о пощаде, но я не сдамся. Я найду вас. Где бы вы ни были. В лесу, в городе, в другом измерении — я вас найду. И я заставлю вас заплатить. Грейс ничего не сказала. Она только крепче сжала лапу Леона и ускорила шаг. Её глаза — пустые, мёртвые, как у куклы, у которой вынули душу, — смотрели прямо перед собой, но в них не было ни страха, ни злости, ни даже боли. Только холодная, просчитанная решимость. Она уже не улыбалась. Та мягкая, лживая улыбка, которой она прикрывала свои настоящие намерения, исчезла окончательно, обнажив под собой нечто жёсткое, высушенное, похожее на старую кожу, которая трескается и рассыпается в пыль. — Мы вернёмся, — тихо сказала Грейс, когда они отошли на безопасное расстояние. — Мы построим новую школу. В другом городе. В другой стране. В другом мире. Мы найдём новых детей. Новых учеников. И мы сделаем их идеальными героями. Такими, которых не сломают ни проповеди, ни боги, ни братья-монахи. — Ты права, — кивнул Леон, сжимая кулаки. — Мы вернёмся. И тогда... Он не договорил. Мир вокруг полыхнул голубым светом. Это не была молния в привычном понимании — не тонкая извилистая нить, которая на секунду разрезает небо и исчезает. Это был столб света, шириной в несколько метров, который ударил с небес прямо в землю, выжигая траву, плавя асфальт, превращая камни в раскалённую лаву. Леон и Грейс замерли, прикрывая лица лапами. Свет был таким ярким, что даже сквозь закрытые веки он проникал внутрь головы, заставляя мозг пульсировать болью. А потом свет погас. И в центре выжженной земли, в облаке пара и дыма, стоял Рейден. Он был огромным — неестественно огромным, как будто его фигура раздулась от гнева, впитав в себя всю ярость грозовых небес. Мантия его, обычно тёмно-синяя, сейчас переливалась всеми оттенками фиолетового и чёрного, а молнии, расшитые по краям, пульсировали в такт его дыханию. Соломенная шляпа исчезла — возможно, слетела, возможно, он сам сорвал её в приступе ярости. Его лицо было обнажено, и впервые за всё время Леон и Грейс увидели глаза бога по-настоящему — без тени, без прикрытия, без намёка на снисхождение. Это были глаза, которые видели рождение и смерть вселенных. Глаза, перед которыми трепетали демоны и падали ниц короли. Глаза, которые сейчас смотрели на двух зверей с таким презрением, что, казалось, сама земля под их ногами начала проваливаться. — Что ты сказал? — спросил Рейден. Голос его был тихим. Слишком тихим. Таким тихим, что Леон и Грейс замерли, как кролики перед удавом, как мыши перед котом, как листья перед ураганом. Никто не умеет пугать так, как те, кто не повышает голоса. Крик можно заглушить криком. А тишину — нет. Тишина проникает внутрь, заполняет лёгкие, сжимает сердце, заставляет каждую клеточку тела кричать от ужаса, но не издавать ни звука. — Я... я ничего... — начал было Леон, но Рейден шагнул вперёд, и леопард замолчал, проглотив конец фразы вместе с языком. — Ты сказал: «Я отомщу», — произнёс бог, и каждое слово падало на землю, как камень, оставляя вмятины в асфальте. — Я слышал. Боги слышат всё. Даже то, что шепчут в подушку по ночам. Даже то, что боятся сказать сами себе в минуту слабости. Даже то, что прячут в самых глубоких уголках своей души, надеясь, что никто не найдёт. Он поднял руку. Ладонь его светилась — ровным, пульсирующим светом, в котором переплетались голубые и белые нити, и в этом свечении было что-то гипнотическое. Невозможно было отвести взгляд, хотя хотелось бежать, прятаться, зарыться в землю, стать маленьким и незаметным, раствориться в воздухе, исчезнуть, как будто тебя никогда и не было. — Я проведу суд над вами, — сказал Рейден. — Прямо сейчас. Здесь. В этом месте. В эту минуту. — Суд? — переспросила Грейс, и в её голосе впервые прозвучала настоящая паника — не та, которую она показывала ученикам, чтобы держать их в страхе, а та, которая разрывает грудную клетку изнутри, заставляя сердце биться так часто, что оно вот-вот остановится. — Какой суд? Ты не имеешь права! Ты бог, а не судья! У нас есть права! У нас есть адвокаты! У нас есть... — У вас нет ничего, — перебил Рейден. — Ни прав, ни защиты, ни будущего, ни прошлого, которое можно было бы назвать светлым. Вы сами выбрали свой путь. Каждое утро вы просыпались и делали выбор — продолжать или остановиться. Вы продолжали. Вы всегда продолжали. И теперь вы пожнёте то, что посеяли. — Какое право ты имеешь нас судить?! — закричал Леон, и его крик был похож на вой раненого зверя. — Мы никого не убивали! Мы не крали! Мы не насиловали! Мы просто учили детей! Строго, да, но строгость — это не преступление! — Строгость — не преступление, — согласился Рейден. — Но жестокость — да. Подавление воли — да. Использование детей как инструментов для удовлетворения собственных амбиций — да. Вы не учили их. Вы их ломали. Вы вырезали из них всё живое, всё настоящее, всё, что делало их личностями, и пытались заменить это своими шаблонами. Вы хотели не героев. Вы хотели марионеток. И вы почти добились своего. Рейден щёлкнул пальцами. Мир взорвался белым светом. Лю Цзянь и Лю Кан, стоявшие до этого в стороне, почувствовали, как земля уходит из-под ног, как воздух становится плотным и липким, как время замедляется, растягивается, как карамель, которую тянут в нитку, а потом останавливается совсем. На секунду — или на вечность, невозможно было понять — они потеряли ощущение собственного тела. Не было ни рук, ни ног, ни головы, ни сердца. Только сознание, парящее в пустоте, и где-то далеко-далеко — голос Рейдена, который читал что-то на языке, которого никто из них не знал, но который они почему-то понимали. Когда свет погас, они стояли на ровной каменной площадке. Она была огромной — километр в длину и километр в ширину, выложенная идеально гладкими плитами чёрного базальта, отполированными до зеркального блеска. В этих плитах отражалось небо — но не то небо, к которому они привыкли. Здесь не было ни облаков, ни солнца, ни луны, ни звёзд. Был только бесконечный серый купол, без начала и без конца, который давил на психику своим равнодушием. В центре площадки возвышался трон. Он был вырезан из цельной скалы — чёрной, с красными прожилками, которые пульсировали, как кровь в венах. Спинка трона уходила вверх на несколько метров, заканчиваясь двумя изогнутыми рогами — или это были молнии, застывшие в камне? На подлокотниках лежали черепа — не человеческие, не звериные, какие-то другие, с длинными клювами и тремя глазницами. На сиденье лежала книга. Старая. Огромная. В кожаном переплёте, который когда-то был коричневым, но от времени и прикосновений тысяч рук потемнел до черноты. Медные застёжки, покрытые зелёной патиной, держали страницы, пожелтевшие, выцветшие, но всё ещё крепкие. От книги пахло пылью веков, кровью и чем-то ещё — чем-то, что невозможно описать словами, но что чувствовалось на уровне инстинктов: запахом правды, которая не нуждается в доказательствах. — Где мы? — спросил Леон, оглядываясь. Его голос эхом разнёсся по площадке, отразился от невидимых стен и вернулся обратно, искажённый, чужой, будто говорил не он, а кто-то другой, спрятанный глубоко внутри. — В месте, где не действуют ваши законы, — ответил Рейден, поднимаясь на трон. Он сел — не плюхнулся, не опустился, а именно сел, как садятся короли, как садятся судьи, как садятся те, кто знает, что их слово будет последним. — Здесь нет адвокатов, нет свидетелей, нет апелляций, нет подкупа, нет лжи. Только я, книга и вы. Только правда и наказание. Он взял книгу. Она открылась сама — не там, где были закладки, а в самом начале, на первой странице. И Рейден начал читать. Не вслух — губы его двигались, но слов не было слышно. Вместо этого слова возникали прямо в головах у Леона, Грейс, Лю Цзяня и Лю Кана. Они вливались в сознание, как вода в трещины сосуда, заполняя его до краёв, вытесняя всё остальное — мысли, чувства, воспоминания. «Я, Рейден, Бог Грома, Хранитель Земного Царства, Защитник Невинных, Каратель Злых, именем Совета Старших Богов и собственной властью открываю судебное заседание над гражданами Леоном и Грейс, обвиняемыми в совершении преступлений против духа, личности и будущего». — Что за суд? — спросил Леон, пытаясь перекричать голос в своей голове. Рейден поднял на него глаза. В них не было ни гнева, ни презрения — только бесконечная, вселенская усталость. — Этот суд решит, куда вы попадёте после того, как я вынесу приговор, — сказал он. — В Рай или в Преисподнюю. Грейс ахнула. Леон побледнел так сильно, что его пятна стали почти невидимы на серой шерсти. — Рай? Ад? — переспросил он, и его голос сорвался на писк, на котором держатся все его иллюзии о собственной силе. — Ты... ты серьёзно? Ты не можешь быть серьёзным. Это... это средневековье какое-то. Это варварство. Это... — Это справедливость, — перебил Рейден. — То, чего вы никогда не знали и не понимали. Он открыл книгу на той странице, где были записаны их имена. — Леон, бывший наставник Школы супергероев, — начал он читать, и каждое слово падало на каменные плиты, как удар молота. — Обвиняется в психологическом насилии над несовершеннолетними, в подавлении воли, в создании системы страха и подчинения, в использовании учеников для достижения личных целей, в манипуляции доверием родителей, в уничтожении индивидуальности, в превращении детей в послушных солдат, в отрицании их права на собственные желания и мечты. — Это не правда! — закричал Леон. — Я хотел как лучше! — Ты хотел как лучше для себя, — поправил Рейден, не повышая голоса. — Ты хотел славы. Ты хотел, чтобы твою школу знали. Чтобы твоё имя произносили с трепетом. А дети были лишь ступеньками на лестнице к твоему величию. Он перевернул страницу. — Грейс, бывшая учительница Школы супергероев, — продолжил он. — Обвиняется в психологическом насилии над несовершеннолетними, в использовании молчания как оружия, в подавлении эмоций, в создании атмосферы постоянного страха перед разочарованием, в манипуляции чувством вины, в уничтожении самооценки, в превращении детей в тени, которые боятся сделать шаг без твоего разрешения. — Я их любила, — прошептала Грейс, и в её голосе впервые за долгое время прозвучало что-то человеческое. — Я правда их любила. — Ты любила власть над ними, — ответил Рейден. — Ты любила, когда они смотрели на тебя снизу вверх. Когда боялись твоего неодобрения. Когда улыбались тебе, даже если внутри у них всё кипело от боли. Ты любила не их. Ты любила отражение себя в их глазах. Рейден закрыл книгу. Звук получился тяжёлым, окончательным, как крышка гроба, которая захлопывается навсегда. — Приговор, — сказал он. — Леон и Грейс, вы отправляетесь в Преисподнюю. На пять лет. Без права досрочного освобождения. Без права апелляции. Без права на помилование. — НЕТ! — закричал Леон. — ТЫ НЕ МОЖЕШЬ! У ТЕБЯ НЕТ ПРАВА! — Имею, — ответил Рейден. Он поднял руку. В его ладони засверкала молния — не та, что пугает грозой, а та, что открывает порталы между мирами. Она росла, пульсировала, раскалывалась на тысячи нитей, которые сплетались в круг, в воронку, в бездну. — Ты не посмеешь! — заорала Грейс, отступая назад. — Мы нужны этому миру! Мы... — Этому миру не нужны палачи в масках учителей, — сказал Рейден. — Этому миру нужна тишина. Хотя бы на пять лет. Он щёлкнул пальцами. Пол под ногами Леона и Грейс разверзся. Чёрная бездна, из которой тянуло холодом, запахом серы и чем-то ещё — чем-то древним, всепожирающим, что не знает пощады, — открыла свою пасть. Оттуда донёсся далёкий вой — не звериный, не человеческий, а какой-то другой, от которого кровь стынет в жилах. — НЕТ! — заорал Леон, хватаясь за край. Когти его скребли по базальту, оставляя белые полосы, но камень был слишком гладким, слишком твёрдым. — ПОЖАЛУЙСТА! — закричала Грейс, и её маска упала окончательно, обнажив под собой не злодейку, не учительницу, а просто старую, уставшую кошку, которая боится темноты. — ПОЖАЛУЙСТА, НЕ НАДО! МЫ ВСЁ ПОНЯЛИ! МЫ ИСПРАВИМСЯ! — Поздно, — сказал Рейден. — Вы должны были исправиться тогда, когда первый ребёнок заплакал от вашего взгляда. Вы должны были остановиться тогда, когда первый ученик сказал: «Я боюсь». Вы не остановились. Вы продолжили. И теперь вы ответите. Он махнул рукой. Бездна взревела — и поглотила их. Леона и Грейс утянуло вниз, в черноту, из которой нет возврата. Ещё секунду слышался их крик, потом ещё — и тишина. Пол сомкнулся. Каменные плиты встали на место, как будто ничего не было. Только лёгкий запах серы напоминал о том, что здесь только что произошло нечто, что не сотрётся из памяти никогда. — Всё кончено, — сказал Лю Кан, первым нарушая молчание. Голос его звучал глухо, как будто он сам не до конца верил в то, что произошло. — Да, — ответил Рейден, поднимаясь с трона. — Всё кончено. Для них. А для вас — только начинается. Он подошёл к братьям и положил руки им на плечи. В его прикосновении не было силы — только тепло. Живое, человеческое тепло, которое так редко исходит от богов. — Вы хорошо поработали, — сказал он. — Теперь дети в безопасности. А вы… вы можете возвращаться. В свой мир. В свой монастырь. В свою лапшу. — А что будет с детьми? — спросил Лю Цзянь. — Куда они пойдут? — В обычные школы, — ответил Рейден. — В обычную жизнь. Может быть, кто-то из них захочет стать героем. Может быть, нет. Но теперь это будет их выбор. Не ваш. Не мой. Их. Он щёлкнул пальцами в последний раз. Белый свет снова заполнил всё вокруг. А когда он погас, Лю Цзянь и Лю Кан стояли на крыльце своего монастыря. Вдали, за лесом, в городе, двадцать семь детей пили чай с печеньем, слушали сказки и учились улыбаться без страха. А где-то глубоко под землёй, в месте, где нет времени, два бывших учителя начинали свой путь сквозь пять лет ада. И каждый день, каждый час, каждую минуту они вспоминали тех, кому сделали больно. Это было их наказание. И это было только начало. Преисподняя встретила их не жарой. Жара — это когда в пустыне в полдень, когда пот течёт градом и воздух дрожит над песками. Здесь было не жарко. Здесь было горячо — горячо, как в печи, которую топили тысячу лет, не закрывая дверцы. Горячо настолько, что первая мысль, которая возникла в голове у Леона, была не «где я?», не «что со мной?», а «как я ещё жив?». Он лежал на чём-то твёрдом и шершавом. Под лапами — камень. Не гладкий базальт, как в зале суда, а неровный, пористый, обжигающий подушечки. Если бы он был человеком, он бы сказал, что камень напоминает застывшую лаву — чёрную снаружи, но внутри всё ещё тлеющую. Леон попытался встать и закричал — колено, которым он опирался о землю, обожглось так, будто он сунул его в кипящее масло. — Не дёргайся, — раздался голос Грейс. Она сидела в трёх метрах от него, привалившись спиной к стене — если эту неровную, покрытую натёками застывшего камня поверхность можно было назвать стеной. Её костюм — когда-то тёмно-синий, с высоким воротником и серебряными нашивками — превратился в грязные лохмотья. Левая бретелька порвалась, и Грейс придерживала её лапой, чтобы ткань не сползала. Шерсть на морде обгорела — на правой щеке, возле уха, зияла проплешина, под которой виднелась розовая, воспалённая кожа. — Где мы? — спросил Леон, оглядываясь. Голос его был хриплым, горло саднило — будто он надышался дымом. — Где? — переспросила Грейс, и в её голосе не было сарказма — только пустота. — А ты не догадываешься? Преисподняя. Ад. Нижний мир. Как хочешь называй. Рейден сдержал слово. — Не может быть, — прошептал Леон. — Это... это ошибка. Мы не заслужили. Мы... Он не договорил. Потому что в этот момент поднял голову и увидел небо. Неба не было. Был свод — низкий, тёмно-красный, как запёкшаяся кровь, который пульсировал в такт чему-то огромному и живому, что находилось за его пределами. По этому своду ползли тучи — не белые, не серые, а чёрные, с багровыми прожилками, которые время от времени вспыхивали, озаряя всё вокруг нездоровым, больным светом. Из этих туч не шёл дождь. Из них сыпался пепел. Мелкий, горячий, он ложился на плечи, на голову, на лапы, и от него хотелось чихать, но чихать было страшно — казалось, что если открыть рот, то внутрь залетит искра и выжжет лёгкие изнутри. Огонь был везде. Он лизал стены, вырывался из трещин в полу, струился по потолку, как вода — но не вниз, а в стороны, подчиняясь каким-то своим, неведомым законам. В этом огне не было ничего живого. Он не грел — он жёг. Он не освещал — он выедал глаза. Иногда из пламени вырывались языки чёрного дыма, и тогда воздух становился таким густым, что его можно было жевать. А ещё здесь были трупы. Они лежали повсюду. В трещинах, в углах, прямо на полу — без разбора, без порядка, без намёка на погребальный ритуал. Одни были свежими — Леон видел кошку, чья шерсть ещё сохранила свой рыжий цвет, хотя уже начала сворачиваться и отпадать клочьями. Другие — старыми, почти разложившимися, так что невозможно было понять, кем они были при жизни. Третьи — обгоревшими дочерна, и их тела напоминали головешки, в которых всё ещё теплится огонь. И все они смотрели. Пустыми глазницами, выжженными орбитами, иногда — живыми, полными ужаса глазами, которые не могли закрыться, потому что веки давно сгорели или высохли. Они смотрели на Леона и Грейс, и в этих взглядах было что-то, от чего леопард захотел стать маленьким, незаметным, раствориться в воздухе. — Не смотри на них, — сказала Грейс, но сама не могла отвести взгляд от одного трупа — маленького, детского, с игрушкой в обгоревшей лапе. Кажется, это был заяц. Или кролик. Невозможно было разобрать. — Я не могу, — ответил Леон. — Они на меня смотрят. — Они мёртвые. Они не могут смотреть. — А вот могут. Они замолчали. Где-то вдалеке раздался крик — не человеческий, не звериный, а какой-то другой, от которого кровь стынет в жилах. Ему ответил второй, третий, десятый — и скоро весь ад наполнился воплями, которые складывались в нестройный, чудовищный хор. — Надолго ли мы здесь? — спросил Леон, когда крики стихли. — Рейден сказал — на пять лет, — ответила Грейс. — Но я не знаю, как здесь считают время. Может быть, здесь пять лет — это пять дней. А может быть, пять лет — это вечность. — А может быть, — раздался голос откуда-то сверху, — пять лет здесь — это пять тысяч лет наверху. Леон и Грейс подняли головы. На выступе скалы, метрах в пяти над ними, стоял кто-то. Он был высоким — выше любого человека, выше любого зверя, которого они когда-либо видели. Его тело было закутано в жёлтые одежды — такие яркие, что они казались живыми пятнами среди чёрного и красного ада. Из-под капюшона свисали чёрные, длинные волосы — или это были верёвки? Или змеи? Грейс не могла разобрать. Лицо незнакомца скрывала тень, но горели глаза — два жёлтых огня, в которых не было ни капли сострадания. Незнакомец спрыгнул вниз. Приземлился он бесшумно, как будто весил не больше пушинки, и подошёл к Леону и Грейс. Огонь вокруг него расступался — не потому, что он его боялся, а потому, что он сам был огнём. Настоящим, живым, древним. — Вы мои рабы, — сказал он, и в его голосе не было вопроса — только утверждение. — Кто ты? — спросил Леон, пытаясь встать. Ноги не слушались. Колено, обожжённое о камень, пульсировало болью, но леопард заставил себя подняться. — Ты кто такой, чтобы называть нас рабами? Незнакомец чуть приподнял голову, и свет упал на его лицо. Это было лицо человека — нет, не человека. Лицо воина. Обожжённое, покрытое шрамами, с пустыми глазницами, из которых вырывалось пламя. Верхняя челюсть была обнажена — губы сгорели или были срезаны, и зубы, жёлтые, острые, скалились в вечной усмешке. На лбу — татуировка в виде скорпиона, чей хвост загибался и уходил под кожу. — Меня зовут Ханзо Хасаси, — сказал он. — Но вы будете называть меня Скорпион. Потому что для таких, как вы, у меня нет другого имени. — Скорпион? — переспросила Грейс. — Какое странное имя. — Моё жало — это моя месть, — ответил он, и в его голосе проскользнуло что-то, от чего Грейс захотелось забиться в угол. — Я умер дважды. Я терял семью, клан, свою человечность. Я прошёл через ад и вернулся. А вы… вы даже не знаете, что такое настоящая боль. Он подошёл к Леону, наклонился и посмотрел ему прямо в глаза. Пламя в его глазницах отразилось в зрачках леопарда. — Теперь вы здесь надолго, — сказал Скорпион. — И вы будете работать. Вы будете страдать. Вы будете учиться тому, чему не учили своих учеников — уважению, смирению и цене каждого слова. — Мы не будем работать на тебя! — выкрикнул Леон, но его крик прозвучал жалко и беспомощно. — Будете, — спокойно ответил Скорпион. — Или я нашью вас на камни и буду каждый день отрубать вам по лапе, а потом прижигать раны огнём, чтобы вы не умерли от потери крови. У меня есть вечность. И у меня много терпения. Он повернулся к Грейс. — А ты, — сказал он. — Ты будешь учить других рабов. Не тому, как ломать детей — а тому, как терпеть. Как выживать. Как не сойти с ума, когда каждый день похож на предыдущий, и нет ни солнца, ни луны, ни надежды. — У меня нет надежды, — прошептала Грейс. — Это хорошо, — кивнул Скорпион. — Надежда делает боль невыносимой. Без неё — легче. Он отошёл на несколько шагов и взмахнул рукой. Из огня появились цепи — чёрные, тяжёлые, с шипами внутри. Они обвили шеи Леона и Грейс, затянулись, но не задушили — только обозначили, кто здесь хозяин. — Вставайте, — сказал Скорпион. — Рабочий день начинается. Леон и Грейс поднялись. Цепи зазвенели. Огонь вокруг них завыл, как будто радовался новым игрушкам. — Вы думали, что знаете, что такое ад, — сказал Скорпион, ведя их вглубь Преисподней. — Вы ошибались. Настоящий ад начинается тогда, когда ты понимаешь, что никто не придёт тебя спасать. Ни боги, ни друзья, ни семья. Только ты и твоя боль. И теперь это ваш дом. Они шли по коридору из огня. Слева и справа горели костры, в которых корчились чьи-то тела — знакомые, незнакомые, все как одно — несчастные. Грейс узнала одного — кажется, это был торговец, который когда-то обманул её с поставками формы для школы. Он смотрел на неё пустыми глазами и улыбался — не зло, а благодарно, как будто её приход был для него утешением. — Не смотри по сторонам, — приказал Скорпион. — Смотри только вперёд. На меня. Я ваш бог теперь. Ваш судья. Ваш палач. И ваша единственная надежда на то, что когда-нибудь вы увидите белый свет. — Ты сказал, что надежды нет, — напомнил Леон. — Я сказал, что её нет у вас, — ответил Скорпион, не оборачиваясь. — У меня она есть. Но вам до неё как до звёзд. — А здесь есть звёзды? — спросила Грейс. Скорпион остановился. Повернулся. Пламя в его глазах полыхнуло ярче. — Нет, — сказал он. — Здесь нет звёзд. Здесь только я, мои рабы и огонь, который никогда не гаснет. Он усмехнулся — вернее, его обнажённые зубы сложились в пародию на улыбку. — Добро пожаловать в ад, учителя. Теперь вы ученики. И ваша первая лекция начинается прямо сейчас. Он щёлкнул пальцами, и цепи дёрнулись, потащив Леона и Грейс за собой — в темноту, в огонь, в вечность, у которой не было конца и края. А где-то наверху, в мире живых, двадцать семь детей пили чай с печеньем и улыбались солнцу, которое наконец-то выглянуло из-за туч. Они не знали, что произошло с их бывшими учителями. И знать не хотели. Потому что некоторые двери лучше не открывать. А некоторые адреса — не запоминать. — Это урок для вас, — сказал Скорпион, и его голос раскатился по коридору, отражаясь от стен, умножаясь, превращаясь в хор из тысяч голосов. — Урок, который вы должны были выучить ещё там, наверху, когда впервые подняли лапу на ребёнка. Но вы не выучили. Вы решили, что правила для вас не писаны. Что вы особенные. Что боги не смотрят в вашу сторону. Он остановился. Резко развернулся — плащ его взметнулся, и от него повеяло жаром, как из распахнутой печи. Леон и Грейс врезались в него, потому что цепи не давали затормозить вовремя, и отшатнулись, обжигаясь о его доспехи. — Вы думали, что ваша ложь — это правда, — продолжил Скорпион, наклоняясь к ним. — Что если повторять её достаточно часто, она станет реальностью. Что если закрыть глаза на страдания детей, то эти страдания исчезнут. Что если не смотреть на слёзы, то их нет. — Это не правда, — прошептала Грейс, отступая назад. — Это не правда. Мы не хотели никому зла. Мы хотели как лучше. — Это не правда, — передразнил её Скорпион, и его голос стал тонким, писклявым, похожим на голос самого Леона, когда тот оправдывался перед родителями. — Это не правда. Мы не хотели никому зла. Мы хотели как лучше. Вы слышали себя? Вы слышали, что вы несёте? Он выпрямился и поднял руку. Из огня вырвался кнут — длинный, чёрный, с металлическими шипами на конце, которые светились красным, как раскалённые угли. Скорпион щёлкнул им, и звук разнёсся по коридору, заставив других рабов вздрогнуть и забиться в углы. — Вы реально думали, что сможете обмануть Бога? — спросил он. — Бога, который видел рождение вселенной? Который присутствовал при сотворении первых звёзд? Который наблюдал за тем, как первые живые существа выползали из океана на сушу? Вы, две ничтожные букашки, решили, что умнее его? — Мы не думали... — начал Леон, но Скорпион щёлкнул кнутом, и леопард замолчал, прижав уши к голове. — Нет, вы не думали, — согласился Скорпион. — Вы вообще не умеете думать. Если бы вы умели думать, вы бы поняли, что рано или поздно правда вылезет наружу. Что тайное становится явным. Что каждая слеза, которую вы выжали из детей, упадёт на ваши собственные головы. Он шагнул вперёд и ткнул пальцем в грудь Леона. Палец был горячим — он прожёг дыру в остатках доспеха леопарда, и тот закричал от боли. — Он читает ваши мысли, — сказал Скорпион, и его голос вдруг стал спокойным, почти ласковым. — Рейден. Бог Грома. Он знает всё, что вы думали, что вы говорили, что вы делали. Он знает каждый ваш шаг, каждый вздох, каждое мгновение слабости. И правда не скроется. Никогда. Потому что правда — это не то, что вы говорите. Правда — это то, что вы делаете. — Мы не хотели... — снова попыталась сказать Грейс. — Закрой рот, — перебил Скорпион. — Я не закончил. Он прошёлся перед ними, заложив руки за спину, как учитель перед классом. Только вместо доски у него был огонь, а вместо учеников — две дрожащие фигуры, чья гордость сгорела ещё в первые минуты их пребывания в аду. — Вы учили детей, что цель оправдывает средства, — продолжал Скорпион. — Вы говорили им, что страх — это мотивация. Что боль — это рост. Что слезы — это слабость, а слабость нужно искоренять. Вы превратили их в машины для убийств, в роботов, которые не умеют чувствовать, потому что чувства мешают выполнять приказы. Вы вынули из них души. А души, между прочим, бессмертны. И они помнят всё. Он остановился напротив них и посмотрел сверху вниз. — Теперь вы будете на их месте, — сказал он. — Вы будете чувствовать то, что чувствовали они. Вы будете бояться так, как боялись они. Вы будете плакать так, как плакали они. И каждый раз, когда вы захотите пожалеть себя, вы вспомните их лица. Их глаза. Их голоса, которые умоляли вас остановиться. — Мы не можем, — прошептал Леон. — Мы не выдержим. — Выдержите, — ответил Скорпион. — Потому что у вас нет выбора. Потому что я не дам вам умереть. Смерть — это лёгкий путь. А вы заслужили тяжёлый. Он щёлкнул пальцами, и цепи дёрнулись, потащив их дальше — вглубь Преисподней, туда, где огонь был ещё жарче, а крики ещё громче. — Урок первый, — сказал Скорпион, шагая впереди. — Смирение. Вы не центр вселенной. Вы — пыль на подошвах тех, кого вы обидели. И пока вы не поймёте это, вы будете здесь. Год за годом. Век за веком. — А если мы поймём? — спросила Грейс. — Если поймёте — возможно, я отпущу вас. Не в рай, нет. Но хотя бы в чистилище. Там хотя бы нет огня. Там только холод. И тишина. И вы сможете думать о том, что натворили. — Холод лучше, чем огонь, — сказал Леон. — Все так думают, — ответил Скорпион. — Пока не попадают в холод. Там другая боль. Беззвучная. Бесконечная. От неё не спрятаться даже в огне. Он замолчал. И они шли дальше — сквозь огонь, сквозь крики, сквозь трупы, которые тянули к ним свои обгоревшие руки, прося о помощи, которую никто не мог дать. — Запомните этот день, — сказал Скорпион, когда они вошли в огромный зал, где на стенах были подвешены десятки цепей. — Это первый день вашей новой жизни. Сегодня вы узнали, что бога нельзя обмануть. Завтра вы узнаете, что себя — тоже. Он пристегнул их цепи к стене и отошёл. — Отдыхайте, — сказал он. — Завтра рано вставать. Работы много. Ад не терпит бездельников. Он исчез в огне, оставив их одних. Грейс опустилась на колени и заплакала. Леон стоял, глядя на цепи, и думал о том, что где-то там, наверху, двадцать семь детей пьют чай с печеньем и улыбаются солнцу. И впервые в жизни он понял, что такое настоящая зависть. Не та, что заставляет хотеть чужое. А та, что заставляет ненавидеть себя за то, что ты не можешь быть на их месте. Он сел на пол, положил голову на лапы и закрыл глаза. Ад встретил их молчанием. Но это было не то молчание, которое успокаивает. Это было молчание, которое ждёт. Которое наблюдает. Которое знает, что рано или поздно они заговорят — и тогда оно их поглотит. — Это урок для вас, — шепнул кто-то из теней. — Урок, который вы никогда не забудете. Леон вздрогнул, но не поднял головы. Он знал, что это правда. И эта правда была хуже любой лжи.