Глава 12: Странные Гости

Утро в монастыре было тихим — не той тяжёлой, давящей тишиной, которая бывает перед бурей или после битвы, когда ещё не остыли клинки и в воздухе пахнет кровью и потом, а той особенной, уютной тишиной, которая бывает только в домах, где мирно спят дети, и где за окном, вместо багрового неба и двух окровавленных лун, светит настоящее, живое солнце. Его лучи — золотистые, тёплые — пробивались сквозь узкие, стрельчатые окна монастыря, ложились на каменный пол золотистыми, дрожащими полосами, в которых плясали миллионы мельчайших пылинок, кружащихся в вечном, неторопливом танце. Где-то вдалеке, за стенами, пели птицы — громко, заливисто, как будто радовались каждому новому дню, и их пение было таким же мирным, таким же обычным, каким оно было до войны, до Милины, до Фрост, до всего того кошмара, который теперь казался страшным сном, от которого просыпаешься в холодном поту и долго не можешь понять, где ты и что с тобой. Ли Мей проснулась рано — даже раньше, чем обычно. Её тело, привыкшее к тысячелетним режимам тренировок и боёв, подняло её за минуту до того, как за окном запели первые птицы. Она открыла глаза и посмотрела в потолок — высокий, деревянный, с тёмными, почти чёрными балками, на которых ещё сохранились следы резьбы, оставленной мастерами, умершими несколько сотен лет назад. Комната была маленькой, почти спартанской — узкая кровать, на которой она спала, прижавшись спиной к холодной стене, деревянный стул, на котором висело её белое кимоно, старый, потрёпанный ковёр на полу и небольшое зеркало в резной раме на стене. Ничего лишнего. Никаких украшений. Только необходимая строгость, которая всегда сопровождала её в этом мире и в том, откуда она пришла. Она лежала несколько минут, не двигаясь, и слушала, как за стеной тихо дышит Рэй — ровно, глубоко, без тех судорожных всхлипов, которые разрывали тишину в первые дни после того, как Кейн Корсо избил его. Её челюсть давно зажила, глаз открылся, и он уже почти не хромал, когда вставал с постели. Но она всё равно слушала его дыхание, потому что за годы, проведённые в Преисподней и в скитаниях по мирам, она привыкла не доверять тишине. Тишина всегда обманывает. Она села на кровати, свесила ноги на пол, и её ступни — босые, с длинными, ухоженными пальцами и бледной, почти фарфоровой кожей, на которой не было ни одной царапины — коснулись прохладного дерева. Пол был холодным, но она не обращала на это внимания. Она вообще перестала замечать холод после того, как прошла через Преисподню, где холод был не физическим, а тем, от которого замерзает душа. Она оделась быстро, без лишних движений — белое кимоно, подпоясанное широким кожаным ремнём, на котором висел Крисс. Его лезвие, изогнутое, как полумесяц, тускло поблёскивало в лучах утреннего солнца, отражая их, как маленькое, золотое солнце. Волосы она оставила распущенными — они падали на плечи чёрными, блестящими прядями, в которых путались редкие, серебряные нити, которых ещё год назад не было. Она не стала их заплетать. Ей было всё равно. Она вышла из комнаты, и её шаги — тихие, бесшумные — гулко отдавались в пустоте коридора. Коридор был длинным, с высокими потолками и стенами, на которых висели старые, выцветшие гобелены, изображавшие сцены из жизни Будды — его рождение, просветление, смерть. Ли Мей никогда не понимала этих картин. Ей казалось, что все эти истории — о том, как страдать и не жаловаться, — были придуманы теми, кто никогда не страдал по-настоящему. Кухня находилась в западном крыле монастыря, рядом с малой столовой, где они обычно завтракали все вместе — она, Рэй, иногда Лю Цзянь, если тот не был занят медитациями или тренировками. Здесь было светло — высокие окна выходили на сад, где росли старые, корявые сосны и редкие, чахлые кусты сирени, которые никто никогда не поливал. Внутри пахло дымом, сухой травой и ладаном — запахами, которые она уже начала считать родными. Она подошла к плите — старой, чугунной, с медной ручкой и выцветшей эмалью, на которой кое-где виднелись трещины, — налила воды в чайник и поставила его на огонь. Спичка чиркнула, и синеватый огонёк вспыхнул, осветив её лицо на секунду, прежде чем успокоиться и начать ровно греть воду. Пока вода грелась, она достала из шкафчика заварной чайник — глиняный, тёмно-коричневый, с потрескавшейся крышкой, которую она так и не заменила, потому что привыкла к этому шраму, как привыкла к своим собственным шрамам на руках и на душе, — и насыпала в него сухие, сморщенные листья зелёного чая из жестяной банки, которую ей подарила Китана. Чай был недорогим, простым, без добавок, без ароматизаторов, — таким, какой она любила. Вода закипела. Пар поднялся вверх, и комната наполнилась запахом зелёного чая — горьковатым, терпким, но в этой горечи чувствовалась какая-то странная, почти забытая сладость, как в воспоминаниях, которые уже не причиняют боли, но и не дарят радости. Она залила листья кипятком, и они закружились в воде, как маленькие, тёмные бабочки, танцующие свой последний танец. Ли Мей не любила ждать. Она никогда не ждала — ни в бою, ни в жизни. Но чай требовал времени, и она умела ждать, когда это было необходимо. Она стояла у окна, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на сад, на сосны, которые тянулись к небу, и думала о том, что эта война, наконец, закончилась. Шао Кан был мёртв. Милина была мертва. Синдел, её мать, которую она убила собственными руками, тоже была мертва. Враги были повержены, союзники вернулись домой, и никто больше не угрожал их маленькому, странному миру, который назывался BabyBus. Она не знала, рада ли она. Счастье — это чувство, которое она почти забыла. Но внутри неё было что-то, похожее на покой. Или, может быть, просто тишина. Чайник заварился. Она разлила чай в две чашки — одну для себя, другую для Рэя, который, она знала, скоро проснётся, услышав запах. Она поднесла чашку к губам, сделала глоток, и горячий, терпкий чай обжёг её губы, разливаясь по горлу теплом, которое было приятным, почти успокаивающим. — Доброе утро, — раздался голос сзади. Она не обернулась. Она узнала этот голос — тихий, с лёгкой хрипотцой, которая появлялась по утрам, когда голосовые связки ещё не проснулись. — Доброе утро, Рэй, — сказала Ли Мей, и её голос был мягким, почти ласковым. Он подошёл к ней, и его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — тихо ступали по деревянному полу. Его грива, рыжая и пушистая, топорщилась в разные стороны, и он был похож на одуванчик, который пережил бурю и теперь потихоньку расправляет лепестки. — Ты рано встала, — сказал он. — Я всегда рано встаю, — ответила она. Она протянула ему вторую чашку, и он взял её, согрев лапы о тёплую, глиняную поверхность. — Война кончилась, — сказал он, и в его голосе послышалось удивление. — Правда? — Правда, — ответила она. — И мы больше не будем сражаться? — Не будем. — А что мы будем делать? Ли Мей задумалась. Она смотрела на сад, на сосны, на небо, которое было голубым, как сапфир, и думала о том, что это, наверное, и есть жизнь. Когда не надо никуда спешить, никого не убивать, ни от кого не убегать. Просто пить чай по утрам и смотреть, как просыпается мир. — Будем жить, — сказала она наконец, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Это хорошо, — сказал Рэй и сделал глоток. Они стояли у окна, пили чай и смотрели, как восходит солнце. А где-то в соседней комнате Лю Цзянь спал, и его лицо — бледное, с острыми скулами и тёмными кругами под глазами — было спокойным, как у младенца. Ему снились зелёные луга и цветущие сады Эдении, и он улыбался во сне. Война кончилась. Настоящая жизнь только начиналась. Соня Блейд проснулась от того, что кто-то — кажется, Чит — громко чихнул в соседней комнате. Чих был таким внезапным и мощным, что, казалось, стены дрогнули, а где-то на кухне, наверное, звякнула посуда. Соня открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, глядя в потолок — низкий, деревянный, с тёмными, почти чёрными балками, на которых кое-где ещё виднелись следы старой, потрескавшейся краски. В комнате пахло деревом, пылью и чем-то ещё — чем-то неуловимым, что, наверное, было самим временем, застывшим в этих стенах, в этих половицах, в этих потрескавшихся углах, где паутина сплеталась в причудливые, почти кружевные узоры. Она не спала так хорошо уже много лет. Не с тех пор, как её отряд попал в засаду в пустошах Внешнего Мира, когда ей пришлось три дня отстреливаться от таркатанов, прячась в пещере, которая воняла серой и смертью. Не с тех пор, как она потеряла своих людей, одного за другим, и осталась одна, сжимая в руках пустой пистолет и мечтая о том, чтобы кто-то пришёл и спас её. Никто не пришёл. Она спасла себя сама. И с тех пор она спала плохо — урывками, по два-три часа, всегда настороже, всегда готовая выхватить оружие при первом же шорохе. Но сегодня, в этом старом, покосившемся монастыре, в окружении странных существ — говорящих животных, демонов, принцесс из другого мира — она спала как убитая. Провалилась в темноту, как в тёплое, спокойное озеро, и не видела снов. Или видела, но не запомнила. Она села на кровати, и её ступни — босые, с твёрдыми, натруженными подошвами, привыкшими к долгим переходам и тяжёлым ботинкам — коснулись холодного, деревянного пола. Она поёжилась, но не от холода — от привычки. Её пистолет лежал на тумбочке рядом с кроватью, и она машинально проверила его — вынула обойму, посчитала патроны, вставила обратно. Всё было на месте. Всё было готово. — Ну... доброе утро всем, — сказала Соня, выходя в коридор. Её голос был хриплым, как после долгого молчания, и она прочистила горло, но это не помогло. Она шлёпала босыми ногами по деревянному полу, и её шаги — тихие, осторожные — гулко отдавались в пустоте. Коридор был длинным, с высокими потолками и стенами, на которых висели старые, выцветшие гобелены, изображавшие сцены из жизни Будды. Соня никогда не понимала этих картин. Ей казалось, что все эти истории — о том, как страдать и не жаловаться, — были придуманы теми, кто никогда не стрелял из пистолета по живым целям. Она вошла на кухню, и запах зелёного чая ударил ей в лицо — горьковатый, терпкий, но в этой горечи чувствовалась какая-то странная, почти забытая сладость, как в воспоминаниях, которые уже не причиняют боли, но и не дарят радости. Ли Мей стояла у окна, прислонившись плечом к косяку, и в её руке была глиняная, тёмно-коричневая чашка, из которой поднимался тонкий, ароматный пар. Рядом с ней, примостившись на табурете, сидел Рэй, и его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — сжимали такую же чашку, и он пил чай маленькими, осторожными глотками, как будто боялся обжечься. — Так спокойно сегодня, — сказала Соня, и её голос был тихим, почти удивлённым. Она подошла к плите, взяла чайник и налила себе чай в пустую чашку, стоявшую на столе. Чай был горячим, почти обжигающим, и она поднесла его к губам, подула, сделала глоток. — Ага, — ответила Ли Мей, и её голос был ровным, спокойным, как поверхность мёртвого озера. Она сделала глоток из своей чашки, и её лицо — бледное, с острыми скулами и тёмными глазами, в которых отражался утренний свет, — было безмятежным, почти просветлённым. Крисс висел на её поясе, и его изогнутое лезвие тускло поблёскивало в лучах солнца, пробивавшихся через окно. Соня села на табурет напротив Рэя и посмотрела на него. Его челюсть зажила, глаз открылся, и он уже почти не хромал, когда вставал с постели. Но на его лице всё ещё были видны следы недавней боли — тёмные круги под глазами, бледность, которая не проходила, несмотря на отдых и хорошее питание. — Ты как, малыш? — спросила Соня, и её голос был мягче, чем обычно. — Нормально, — ответил Рэй, и его голос был тихим, почти беззвучным, но в этой тишине слышалось что-то, от чего у Сони зачесалась переносица. Он не жаловался. Он никогда не жаловался. Но она видела, как он иногда трогает свою челюсть, когда думает, что никто не смотрит, и как его глаза становятся пустыми, когда он смотрит в одну точку и, наверное, вспоминает тот день, когда Кейн Корсо ударил его в первый раз. — Хорошо, — сказала Соня и сделала ещё глоток. В комнату вошёл Джакс. Он был огромным — даже в этом просторном помещении он занимал собой половину пространства. Его металлические руки, которые он так долго сжимал в кулаки, были расслаблены, и он держал их вдоль тела, как обычный человек. На его лице — квадратном, с тяжёлой челюстью и глубоко посаженными глазами — была лёгкая, едва заметная улыбка. — Доброе утро, — сказал он, и его голос был низким, рокочущим, как далёкий гром. — Доброе, — ответила Соня. — Чем пахнет? — спросил он, подходя к плите. — Чаем, — ответила Ли Мей. — Чай? — переспросил Джакс, и в его голосе послышалось удивление. — А кофе? — Нет, — ответила Ли Мей. Джакс вздохнул, но взял чашку и налил себе чай. — Война кончилась, — сказал он, садясь на табурет рядом с Соней. — Можно было бы и кофе заварить. — Не ной, — ответила Соня, и её голос был строгим, но в этой строгости слышалась улыбка. Они сидели на кухне, пили чай, и за окном светило солнце, и птицы пели, и где-то вдалеке, за парком, лаяла собака. Это был мир. Настоящий мир. Который они заслужили. В комнату вошёл Джонни Кейдж, и его солнечные очки были надвинуты на лоб, а волосы — чёрные, коротко стриженные — торчали в разные стороны, как будто он только что встал с кровати и не успел причесаться. — Доброе утро, народ, — сказал он, и его голос был сонным, но в этой сонливости слышалось удовольствие. — А что у нас на завтрак? — Чай, — ответила Ли Мей. — Только чай? — переспросил Джонни, и его лицо вытянулось. — Только чай, — подтвердила Ли Мей. — А яблоки? — спросил Джонни. — Вон там, — ответила Ли Мей, кивнув на корзину с фруктами, стоявшую на столе. Джонни подошёл к корзине, взял яблоко, надкусил. Сок брызнул в разные стороны, и он вытер его тыльной стороной ладони. — Хорошее яблоко, — сказал он. — Хорошее, — согласился Джакс. Они сидели на кухне, пили чай, ели яблоки и смотрели в окно. И никто не говорил о войне. Никто не говорил о смерти. Никто не вспоминал тех, кого потерял. Потому что это был день отдыха. День, когда можно было просто быть. — А где Китана? — спросил Рэй, нарушая тишину. — Во дворце, — ответила Ли Мей. — Она сказала, что хочет побыть одна. — Понятно, — сказал Рэй, и его голос был тихим. Он знал, что такое «побыть одной». Он сам часто хотел побыть один, когда боль становилась слишком сильной. — А Лю Кан и Лю Цзянь? — спросила Соня. — В храме, — ответила Ли Мей. — Медитируют. — Конечно, — сказал Джонни, и в его голосе послышалась лёгкая, едва заметная насмешка. — Чего ещё делать монахам после войны? — Молиться, — ответила Ли Мей, и её голос был спокойным, как у человека, который не сомневается в том, что говорит. Джонни хотел что-то сказать, но передумал. — Ладно, — сказал он. — Молитва — это хорошо. Он откусил ещё кусок яблока. — Главное, чтобы не надоело. — Не надоест, — ответила Ли Мей. Она допила свой чай, поставила чашку на стол и встала. — Я пойду проверю, как там Рэй, — сказала она, и её голос был мягким, почти ласковым. — Рэй здесь, — сказал Рэй, и в его голосе послышалось удивление. — Я знаю, — ответила Ли Мей. — Но я хочу проверить его челюсть. Она подошла к нему, наклонилась и осторожно, кончиками пальцев, коснулась его щеки. — Не болит? — спросила она. — Немного, — ответил Рэй. — Терпи, — сказала Ли Мей. — Скоро пройдёт. Она убрала руку, и её лицо — бледное, с острыми скулами и тёмными глазами — было спокойным, почти безразличным, но в глазах что-то мелькнуло. Что-то, похожее на любовь. — Я пойду, — сказала она, повернулась и вышла из кухни. Её шаги были тихими, почти бесшумными, и она была похожа не на воина, а на призрак, который скользит по стенам. — Странная она, — сказал Джонни, глядя ей вслед. — Да, — ответила Соня. — Но она — наша. Они снова замолчали. За окном светило солнце, и птицы пели, и где-то вдалеке, за парком, лаяла собака. Это был мир. И они были живы. Открылся портал. Он возник не так, как порталы Рейдена — не со вспышкой молний, не с раскатами грома, не с запахом озона, от которого закладывает уши. Он просто появился — в воздухе, в метре от земли, как будто кто-то невидимый взял и разрезал реальность ножницами, а потом раздвинул края, чтобы посмотреть, что там, с другой стороны. Края портала были неровными, мерцали разными цветами — то голубым, то зелёным, то золотистым, — и оттуда тянуло чем-то незнакомым, но не пугающим. Скорее любопытным. Как запах новой книги, которую ещё никто не открывал. Ли Мей, которая сидела на скамейке у фонтана, вскинула голову. Её рука мгновенно легла на Крисс, и лезвие уже готово было вылететь из ножен. Рэй, стоявший рядом с мороженым в лапе, замер, даже не донеся его до рта. Соня Блейд, которая болтала с Джаксом в двух шагах, положила руку на пистолет. Джонни Кейдж поправил очки и сделал шаг назад, не очень геройски, но с достоинством. Из портала вышел Мигель. Он был высоким — метр восемьдесят шесть, наверное, — и тощим, как жердь, которую забыли прибить к забору. Его русые волосы торчали в разные стороны, как будто он только что встал с кровати и даже не пытался их причесать, а может быть, и не собирался. На нём была обычная, невзрачная одежда — джинсы, растянутая футболка с надписью на непонятном языке, старые кроссовки, которые видали лучшие дни. В его облике не было ничего героического, ничего воинственного, ничего такого, что заставило бы Крисс выскочить из ножен. Но он не боялся. Он вообще, кажется, ничего не боялся. — Так... — сказал Мигель, оглядываясь по сторонам. — Ну... Я вроде же в своём творении. Он повертел головой, разглядывая фонтан, статую Будды вдалеке, двух лун, которые даже днём были видны на небе Эдении — бледные, как воспоминания о прошлой жизни. — Оо... — протянул он, заметив компанию, — какая к-компания прикольная. — А ты кто? — спросила Ли Мей, и её голос был холодным, как лезвие её Крисса. Она не вынула оружие, но её пальцы сжимали рукоять с такой силой, что костяшки побелели. Её глаза — тёмные, глубокие — изучали незнакомца, оценивали, искали угрозу. — Ну, дарова, Ли Мейность, — сказал Мигель, и в его голосе послышалась лёгкая, едва заметная усмешка. Он даже не напрягся. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на неё как на старого знакомого. — Как ты меня назвал? — переспросила Ли Мей, и в её голосе зазвучали металлические нотки. — Ли Мейность, — повторил Мигель, пожав плечами. — А чё? Проблемы? Он улыбнулся. Улыбка его была ленивой, почти сонной, и в ней не было ни вызова, ни страха. — Ты чё, не боишься меня? — спросила Ли Мей, и её голос стал тише, но в этой тишине слышалось напряжение. — С хуяли? — ответил Мигель, и в его голосе послышалось удивление. — Не-а. Он сделал шаг в сторону, обходя Ли Мей по дуге, и его кроссовки — старые, потёртые — бесшумно ступали по каменным плитам. — Мы с тобой каждый день гуляем около леса и озера, — сказал Мигель, и его голос стал задумчивым. — Ну... ты в телефоне, а я в наушниках. — Чё? — переспросила Ли Мей, и её лицо стало напряжённым. — Ты псих? — Всё так говорят, — ответил Мигель, и его улыбка стала шире. Он остановился, вынул руки из карманов и потянулся — так лениво, как будто только что проснулся и ещё не решил, стоит ли вставать с кровати. — Ладно, отдыхайте, — сказал он, махнул рукой и направился в сторону леса. — А я гулять. Он ушёл. Его фигура — высокая, чуть сутулая — скрылась за деревьями, и только шорох листвы напоминал о том, что он здесь был. — Он... кто? — спросил Рэй, и его голос дрожал. — Не знаю, — ответила Ли Мей, и её рука наконец отпустила Крисс. — Но он странный. — Странный — это мягко сказано, — добавил Джонни Кейдж, поправляя очки. — Он не враг, — сказала Китана, которая всё это время стояла в стороне и молчала. — Я не чувствую от него угрозы. — Но он знает тебя, — сказала Соня Блейд. — По имени. — Знает, — подтвердила Ли Мей, и её голос был ровным, спокойным. — Но я его не знаю. Они смотрели в лес, где уже растаяла фигура Мигеля, и каждый думал о своём. Рэй — о том, как этот странный человек назвал Ли Мей «Ли Мейностью». Рэй-второй — о том, почему кто-то, кто не боится Ли Мей, вообще существует. Ли Мей — о том, что в этом мире появляется всё больше загадок, которые она не может решить с помощью меча. А Мигель тем временем шёл по лесу, слушал птиц и думал о том, что неплохо было бы найти здесь скамейку, где можно посидеть и ни о чём не думать. — Интересный тип, — сказал Джакс. — Ага, — ответил Джонни. — Ладно, — сказала Китана, разворачиваясь. — Нам пора. — Куда? — спросил Рэй. — Обратно. Нас ждут. — А он? — спросил Рэй, указывая в сторону леса. — Он сам найдёт дорогу, — ответила Ли Мей. Она взяла Рэя за лапу, и они пошли к дворцу. А в лесу Мигель сел на пенёк, достал из кармана наушники, вставил их в уши и закрыл глаза. Музыка заиграла, и он улыбнулся. — Неплохо, — сказал он. Ветер дул, птицы пели, и где-то далеко, за гранью миров, его ждали другие приключения. Но это — уже совсем другая история. Мигель шёл по лесу не спеша, засунув руки в карманы джинсов. Солнце пробивалось сквозь кроны сосен, и его лучи — золотистые, тёплые — падали на землю, заставляя росу на траве сверкать, как бриллианты. Птицы пели — громко, заливисто, как будто радовались каждому новому дню, и в их пении не было ни страха, ни боли, ни той тоски, которая была там, во Внешнем Мире, когда даже птицы молчали, чувствуя смерть. Война кончилась, Шао Кан был мёртв, и никто больше не угрожал этому странному, уютному миру, который назывался BabyBus. Но Мигеля это не волновало. Он вообще ни о чём не волновался. Волноваться — это слишком много работы. Он нашёл пенёк недалеко от тропинки — старый, трухлявый, поросший мхом и какими-то бледными, почти прозрачными грибами, которые в утреннем свете казались призрачными пальцами, тянувшимися к небу. Пенёк был низким, и Мигелю пришлось согнуть колени, чтобы удобно устроиться на нём. Он сел, вытянул ноги, и его старые, потёртые кроссовки, которые видали лучшие дни, коснулись мягкой, влажной земли. Он достал из кармана наушники. Беспроводные. Чёрные, с блестящими вставками, которые поблёскивали на солнце. Он любил эти наушники — они были его убежищем, его способом отгородиться от мира, когда мир надоедал. А мир надоедал ему часто. Он вставил их в уши, и музыка заиграла. Не та, которую слушают на радио — попса, реклама, бесконечная болтовня диджеев, от которой хочется выть. А та, которую выбирал он сам. Grand Theft Auto IV: The Lost and Damned. Тягучая, мрачная, басистая. Гитары гудели, барабаны били ровно, как сердце, и в этой музыке было что-то от той самой тоски, которая живёт в каждом человеке, который хоть раз чувствовал себя потерянным. — Скучно, — сказал Мигель, и его голос потонул в музыке. Он не знал, кому это сказал. Может быть, себе. Может быть, лесу. Может быть, тем, кто прятался за деревьями и следил за ним — Ли Мей, которая наверняка не поверила, что он просто гуляет. Ему было всё равно. Он закрыл глаза. Музыка заливала уши, и мир исчез. Не стало ни леса, ни солнца, ни птиц, ни пенька, на котором он сидел. Осталась только музыка. И тишина внутри. Гитары завывали, барабаны стучали, и голос певца — хриплый, усталый — рассказывал о чём-то, что Мигель чувствовал, но не мог объяснить. О свободе, которая не приносит счастья. О дорогах, которые ведут в никуда. О братстве, которое распадается, как старый, прогнивший мост. — The Lost and Damned, — прошептал он, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Потерянные и проклятые. Он не был потерянным. Он не был проклятым. Он просто был скучающим подростком, который попал в чужой мир и не знал, что с этим делать. Но музыка делала его причастным к чему-то большему. К чему-то, что было за гранью его понимания. Ветер дул, и листья кружились в воздухе, как маленькие, зелёные бабочки. Где-то вдалеке, за лесом, слышались голоса — наверное, те, кого он встретил у фонтана. Они говорили о чём-то, спорили, но Мигель не слышал их. В его ушах играла другая история. Он открыл глаза и посмотрел на небо. Облака плыли медленно, лениво, как будто у них не было никаких дел, кроме как наслаждаться этим днём. Солнце светило, птицы пели, и где-то далеко, за гранью миров, его ждали другие приключения. Но сейчас ему было лень даже думать о них. — Нужно будет зайти в гости к... — начал он, но не договорил. Ему было лень даже говорить. Он закрыл глаза, откинул голову назад и улыбнулся. Музыка играла, и мир исчез. На этот раз — окончательно. А где-то за деревьями Ли Мей стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него. Её глаза — тёмные, глубокие — были прищурены, и она пыталась понять, кто этот странный человек, который не боится её, который называет её «Ли Мейность», который сидит на пеньке, слушает музыку и ни о чём не беспокоится. — Он не опасен, — сказала Китана, подходя к ней. — Знаю, — ответила Ли Мей. — Но он — загадка. — Может, он просто человек, который хочет побыть один? — предположила Китана. — Может, — ответила Ли Мей, и её голос был ровным, спокойным. Она повернулась и пошла обратно. — Оставь его, — сказала Китана. — Оставляю, — ответила Ли Мей, не оборачиваясь. Они ушли. А Мигель остался сидеть на пеньке, слушать музыку и ни о чём не думать. И это было лучшее, что он мог сделать в этом странном, чужом мире. — Хороший день, — сказал он, обращаясь к пустоте. Пустота не ответила. Но ему и не нужен был ответ. Мигель сидел на пеньке, и его пальцы — длинные, с обкусанными ногтями — сами потянулись к шее. Он поправил православный крестик, который висел на тонкой, потёртой кожаном шнурке. Крестик был старым, серебряным, с почти стёртым распятием — такой обычно передают от бабушек или находят в старых сундуках. Мигель не был религиозным. Он вообще не был ничем. Но крестик носил — то ли по привычке, то ли потому, что он напоминал ему о доме, о той жизни, которая осталась где-то там, за гранью порталов и чужих миров. Он погладил его большим пальцем, чувствуя подушечкой неровности старого металла, и вздохнул. — Ну... Скучно, — сказал он, встал, отряхнул джинсы от трухи, которая прилипла к ним от пенька, и зашагал в сторону парка. Наушники всё ещё были в ушах, и музыка — тягучая, мрачная — продолжала играть, создавая вокруг него невидимый, но плотный кокон, в который не проникали ни чужие голоса, ни чужие мысли. Парк встретил его тишиной. Не той, давящей, которая сжимает горло, а той, спокойной, которая бывает в ранние часы, когда даже птицы ещё не решились нарушить её своими голосами. Фонтан с бронзовым слоном журчал, выбрасывая вверх тонкую струю воды, которая сверкала на солнце, как россыпь бриллиантов. Скамейки были пусты — только на одной, в дальнем конце, кто-то сидел, но Мигель не разглядывал. Он достал из кармана мелок. Белый. Тот, который случайно завалялся после того, как он пытался нарисовать что-то на асфальте перед подъездом, но бросил, потому что рисунок не получался. Он опустился на корточки и, не задумываясь, вывел слово. Буква за буквой. «Хватит». Без восклицательного знака. Без точки. Просто слово, которое повисло в воздухе, как вопрос, на который никто не хотел отвечать. Мигель выпрямился, посмотрел на надпись, и в его глазах — тёмных, с лёгкой, едва заметной усталостью — не было ничего. Ни радости, ни печали. Только пустота. Он убрал мелок в карман и пошёл к скамейке. Рядом с Бао. Тигрёнок сидел, обхватив колени лапами, и смотрел на фонтан. Его полосы на лбу собрались в складки, и он жевал травинку, которую сорвал с газона. Увидев Мигеля, он не шелохнулся — только краем глаза скользнул по нему и снова уставился на воду. — Стоп, — сказал Мигель, и его голос прозвучал громче, чем он ожидал. — Ненавижу этого идиота. Он не объяснил, кого имеет в виду. Может быть, Бао. Может быть, себя. Может быть, всех сразу. — Пойду-ка я отсюда. Он развернулся и зашагал к другой скамейке — той, что стояла под старым дубом, в тени, где было прохладно и тихо. Сел, вытянул ноги и достал из сумки второй телефон. Старый, потрёпанный, с треснутым экраном, который он чинил уже три раза, но лень было менять. Он включил его, открыл браузер и начал листать ленту. Новости, мемы, ещё новости, ещё мемы. Всё одно и то же. Везде одно и то же. — Интересно, а где Милина? — спросил он, и его голос потонул в музыке. Он не ждал ответа. Он вообще не ждал ничего. — А... точно, — сказал он, и его лицо стало задумчивым. — Она же умерла. Китана её убила. Он снова уставился в телефон. Пальцы скользили по экрану, открывая и закрывая вкладки, но он ничего не читал. Он просто смотрел на свет, который исходил от дисплея, и думал о том, как странно устроена жизнь. Кто-то умирает, кто-то рождается, кто-то сидит в парке и листает ленту, потому что ему нечем заняться. — Скучно, — повторил он, но на этот раз — тише, почти шёпотом. Он выключил телефон и убрал его в сумку. Наушники всё ещё играли — гитары выли, барабаны стучали, и голос певца рассказывал о потерянных и проклятых. Мигель закрыл глаза и откинул голову назад. Ветер дул, и листья кружились в воздухе, как маленькие, зелёные бабочки. Где-то вдалеке, за парком, лаяла собака. А он сидел на скамейке и ждал. Чего — он не знал. Может быть, чуда. Может быть, конца. А может быть, просто того момента, когда музыка стихнет и ему придётся встать и куда-то идти. Но музыка не стихала. И он не двигался. Китана стояла у фонтана, скрестив руки на груди, и её тень — длинная, чёрная, с острыми краями — падала на каменные плиты, перекрывая узоры, складывавшиеся в лица умерших императоров. Солнце светило ей в спину, и её волосы — чёрные, как смоль, — блестели, как полированный обсидиан, отражая золотистые блики, которые танцевали на её плечах. Её глаза — тёмные, глубокие, как колодцы, в которых никогда не было дна, — смотрели на Мигеля с холодным, профессиональным любопытством, как у охотника, который рассматривает добычу и решает, стоит ли тратить на неё патроны или можно просто пройти мимо, потому что добыча слишком жалкая, чтобы даже целиться. Она не чувствовала от него угрозы. Вообще никакой. Это было странно — обычно даже самый слабый человек, стоящий перед ней, излучал хоть что-то: страх, напряжение, желание понравиться, хотя бы попытку казаться смелее, чем он есть. Но Мигель не излучал ничего. Он просто сидел, как кусок скалы, который случайно закатился в парк и замер, никого не трогая и никого не боясь. Это раздражало. Загадки, которые нельзя решить мечом, раздражали её больше всего на свете. — Слушай, — сказала Китана, и её голос был ровным, спокойным, как поверхность мёртвого озера, в котором не отражалось даже небо. — Объясни, кто ты. Она не спрашивала. Она требовала. Императрица не спрашивает — она приказывает. А подданные подчиняются. Но Мигель не был её подданным. Он вообще ничьим не был. Он был самим собой — слишком ленивым, чтобы кому-то подчиняться, и слишком равнодушным, чтобы кого-то бояться. Мигель сидел на скамейке, откинув голову назад, и его русые волосы, торчавшие в разные стороны, как будто он только что встал с кровати и даже не пытался их причесать, колыхались на лёгком ветру, который тянул откуда-то с запада, с той стороны, где за лесом простирались холмы. Его глаза — тёмные, с лёгкой, едва заметной усталостью — смотрели в небо, на облака, которые плыли медленно, лениво, как будто у них не было никаких дел, кроме как наслаждаться этим днём. Наушники всё ещё были в ушах, и музыка — тягучая, мрачная, с гитарными переборами, которые, казалось, плакали о чём-то потерянном навсегда, — продолжала играть, создавая вокруг него невидимый, но плотный кокон, в который не проникали ни чужие голоса, ни чужие мысли. Он слышал её голос — не через музыку, а сквозь неё, как слышат далёкий гром сквозь шум дождя. Но он не спешил отвечать. Он вообще никуда не спешил. У него была вся вечность, и он был готов потратить её на то, чтобы сидеть на этой скамейке и смотреть на облака. — Частушка, — сказал Мигель, и его голос был ленивым, почти сонным, как у человека, который только что проснулся и ещё не решил, стоит ли вставать с кровати или можно полежать ещё немного. — Не лезь. Он даже не повернул голову в её сторону. Он просто сидел и смотрел в небо, на облака, которые плыли медленно, лениво, и на одном из них, ему показалось, он увидел лицо. Незнакомое. Красивое. Но он не стал вглядываться — поленился. Китана замерла. Её брови — тонкие, изогнутые — чуть сдвинулись к переносице, и на лбу появилась маленькая, едва заметная складка, которая появлялась у неё только тогда, когда она сталкивалась с чем-то, что не могла понять. Её губы сжались в тонкую линию, и она была похожа не на императрицу, а на кошку, которая увидела мышку, и которая решает, стоит ли играть с ней или можно просто убить, потому что играть слишком утомительно. — Как ты меня назвал? — переспросила Китана, и её голос стал холоднее, чем лезвие её вееров, которые висели на поясе, готовые в любой момент вылететь из ножен и превратить этого странного человека в кровавое месиво. — Частушка? Она произнесла это слово так, будто пробовала его на вкус, и оно показалось ей горьким, чужим, неправильным. Частушка. В её мире не было частушек. Не было таких слов. Не было таких образов. — Ну... — Мигель наконец повернул голову и посмотрел на неё. Его глаза — тёмные, с лёгкой, едва заметной усталостью — встретились с её глазами, и в них не было ни страха, ни вызова. Только усталость. Та самая усталость, которая бывает у человека, который слишком долго живёт в мире, где ему не место, и который уже перестал искать это место. — Как объяснить вам... Он замолчал, и в этой паузе повисло что-то тяжёлое, как грозовая туча, которая никак не могла пролиться дождём. Ветер стих, и птицы, которые ещё минуту назад пели, замолчали, как будто природа затаила дыхание, ожидая, что он скажет. — Я просто обожаю группу «Белый день», — сказал он наконец, и его голос стал тише, почти шёпотом, как у человека, который говорит о чём-то личном, о том, что не принято выносить на публику. — Особенно песню «Ромашка». И «Дарья хороша». Он произнёс эти названия так, будто читал молитву. «Ромашка». «Дарья хороша». Слова, которые ничего не значили для Китаны, но которые для Мигеля были важнее, чем все её веера, чем её трон, чем её война. Потому что музыка была единственным, что оставалось с ним, когда мир становился невыносимым. Он снова замолчал. Китана стояла, не двигаясь, и её веера на поясе тихо звенели, ударяясь друг о друга, и этот звон был единственным звуком, кроме музыки, которая всё ещё играла в наушниках Мигеля, и которая, казалось, была единственным, что удерживало его в этом мире. — И у меня эта музыка ассоциируется с тобой, — сказал он, и его голос был таким же тихим, почти беззвучным, как шёпот листьев, которые ветер срывает с деревьев и кружит в воздухе. Он не улыбнулся. Не отвел взгляд. Он просто смотрел на неё, и в его глазах не было ничего — ни любви, ни ненависти, ни желания. Только констатация факта. Как будто он говорил «трава зелёная» или «вода мокрая». Просто правда. Которая никого не согревает и никого не ранит. Китана молчала. Она смотрела на него, и в её голове крутились мысли, которые она не могла произнести вслух. «Частушка?» — повторяла она про себя, и это слово, такое русское, такое народное, такое неуместное в её устах, звучало почти оскорбительно. Но она не чувствовала обиды. Только недоумение. И ещё что-то, чему она не могла дать имя. Может быть, любопытство. Может быть, усталость. Может быть, тоска по чему-то, чего у неё никогда не было. — Ты странный, — сказала она наконец, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который говорит очевидные вещи, но которые почему-то всё равно нужно произносить вслух. — Всё так говорят, — ответил Мигель, и его губы чуть приподнялись в лёгкой, едва заметной усмешке. Он не обиделся. Он вообще редко обижался. Обижаться — это слишком много работы. Нужно анализировать, переживать, придумывать ответ. А он просто взял и согласился. Он снова откинул голову назад, закрыл глаза и снова уставился в небо. Облака всё так же плыли, ленивые, белые, и одно из них, то самое, с лицом, уже растворилось, превратившись в бесформенную массу, которая никого не напоминала. Китана постояла ещё несколько секунд, глядя на него, а потом развернулась и пошла прочь. Её шаги были бесшумными, и она была похожа не на императрицу, а на призрак, который скользит по парку, напоминая живым о том, что время неумолимо, и о том, что даже самые странные люди когда-нибудь уходят, оставляя после себя только вопросы. — Странный, — повторила она, и её голос потонул в шуме фонтана. — Очень, — согласился кто-то из детей, но Китана не обернулась. А Мигель сидел на скамейке, слушал «Ромашку» и думал о том, что, наверное, это самая грустная песня в мире. О том, что ромашки — это такие маленькие, белые цветы, которые растут в полях, и что у них есть лепестки, которые можно отрывать, гадая «любит — не любит». О том, что Китана, эта суровая воительница, эта императрица, эта женщина, которая убила свою мать и сестру, наверное, никогда не гадала на ромашках. И никогда не поймёт, почему он назвал её «Частушкой». Но ему было всё равно. Ему было всё равно, поймёт она или нет. Он просто слушал музыку и ждал, когда закончится этот день. А когда он закончится — наступит другой. И он снова будет сидеть на скамейке, смотреть на небо и слушать музыку. Потому что это всё, что он умел. И это всё, что ему было нужно. Хэх, — сказал Мигель, и этот звук — лёгкий, почти беззвучный — вырвался из его горла, как вздох уставшего человека, который наконец понял, что откладывать больше нельзя. Он сидел на скамейке, его пальцы — длинные, с обкусанными ногтями — замерли на коленях, и он смотрел на Рэя. В его глазах — тёмных, с лёгкой, едва заметной усталостью — застыло что-то, чего раньше не было. Не насмешка. Не жалость. Стыд. Рэй стоял у фонтана, прислонившись плечом к холодному камню, и его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — были сунуты в карманы его зелёной куртки. Его грива, рыжая и пушистая, топорщилась в разные стороны, и он был похож на одуванчик, который пережил бурю и теперь потихоньку расправляет лепестки. Челюсть его зажила, глаз открылся, но в нём ещё оставалась та особенная, почти незаметная бледность, которая бывает у тех, кто пережил сильную боль и ещё не до конца отошёл от неё. Он заметил взгляд Мигеля — тяжёлый, пристальный, — и его уши прижались к голове. — Что такое? — спросил Рэй, и его голос дрогнул. — Что ты смотришь на меня так? Он не испугался. Он вообще перестал бояться после того, как Кейн Корсо избил его. Но ему было неприятно. В этом взгляде было что-то, что заставляло его чувствовать себя неловко, как будто он стоял перед зеркалом и видел отражение, которое не узнавал. Мигель вздохнул. Вздох его был тяжёлым, как у человека, который собирается открыть дверь в комнату, где хранятся самые страшные воспоминания. Он посмотрел на свои руки, потом снова на Рэя. — Да я писал один фанфик, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Старый. Про тебя. Ну, не совсем старый... Ему пять месяцев. Он замолчал, и в этой паузе повисло что-то тяжёлое, как грозовая туча, которая никак не могла пролиться дождём. Ветер стих, и птицы, которые ещё минуту назад пели, замолчали, как будто природа затаила дыхание, ожидая, что он скажет. — Ну, короче, — продолжил Мигель, и его голос стал тише, почти беззвучным, — типо вы в Смертельном Турнире. — Ну... — перебил Рэй, и его голос был напряжённым. — Вы и сейчас тут. — Да, — кивнул Мигель. — Но события другие. Он снова замолчал. Его пальцы — длинные, с обкусанными ногтями — сжались в кулаки, и он почувствовал, как ногти впиваются в ладони, оставляя маленькие, почти незаметные полумесяцы. — И? — спросил Рэй, и в его голосе послышалось нетерпение. Мигель поднял голову. Его глаза — тёмные, с лёгкой, едва заметной усталостью — встретились с глазами Рэя, и в них не было ни страха, ни вызова. Только стыд. — И я написал, что тебя изнасиловали, — сказал он, и его голос дрогнул. — И ты родил в семь лет монстра. От Шан Цунга. Слова упали в тишину, как камни. Тяжёлые, холодные, они давили на плечи, на грудь, на голову, не давая вздохнуть. Рэй замер. Его лицо — бледное, с ещё не до конца зажившими следами побоев — стало белым, как мел. Его глаза — большие, карие, с золотистыми искорками — расширились, и в них застыл ужас, который он не мог скрыть. — Что? — прошептал он, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Ты... ты написал это? — Написал, — ответил Мигель, и в его голосе не было оправдания. Только правда. — И мне стыдно. Он снова посмотрел на свои руки, на ногти, которые оставили следы на ладонях, и подумал о том, что, наверное, это самый страшный момент в его жизни. Не тот, когда он писал этот фанфик. А тот, когда он признался в этом. Рэй молчал. Он стоял у фонтана, и его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — дрожали. Вода из хобота бронзового слона била струёй, сверкая на солнце, как россыпь бриллиантов. Птицы снова запели, но их пение казалось чужим, далёким, как музыка из другой жизни. — Зачем? — спросил Рэй, и его голос дрожал. — Зачем ты это сделал? — Не знаю, — ответил Мигель, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Наверное, я хотел написать что-то страшное. Что-то, что заставит читателя чувствовать. Не думал, что это будет про тебя. Настоящего тебя. Он поднял голову и посмотрел на Рэя. — Прости. Рэй молчал. Он смотрел на Мигеля, и в его глазах — больших, карих, с золотистыми искорками — застыло что-то, чего раньше не было. Не гнев. Не обида. Понимание. — Ты псих, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным. — Всё так говорят, — ответил Мигель, и его губы чуть приподнялись в лёгкой, едва заметной усмешке. Они замолчали. Ветер дул, и листья кружились в воздухе, как маленькие, зелёные бабочки. — Ладно, — сказал Рэй, отрываясь от фонтана. — Пойду я. — Куда? — спросил Мигель. — Не знаю, — ответил Рэй. — Просто пойду. Он пошёл прочь, не оглядываясь. Его шаги были тихими, но уверенными. Мигель остался сидеть на скамейке, глядя ему вслед. — Прости, — повторил он, но Рэй уже не слышал. Ветер дул, и птицы пели. А где-то далеко, в другом мире, другой Рэй — тот, из фанфика, — спал и видел сны. Или не спал. Или , когда его кто-нибудь спасёт. Но это уже совсем другая история. Хэх, — сказал Мигель, и этот звук — лёгкий, почти беззвучный — вырвался из его горла, как вздох уставшего человека, который наконец понял, что откладывать больше нельзя. Он сидел на скамейке, его пальцы — длинные, с обкусанными ногтями — замерли на коленях, и он смотрел на Рэя. В его глазах — тёмных, с лёгкой, едва заметной усталостью — застыло что-то, чего раньше не было. Не насмешка. Не жалость. Стыд. Рэй стоял у фонтана, прислонившись плечом к холодному камню, и его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — были сунуты в карманы его зелёной куртки. Его грива, рыжая и пушистая, топорщилась в разные стороны, и он был похож на одуванчик, который пережил бурю и теперь потихоньку расправляет лепестки. Челюсть его зажила, глаз открылся, но в нём ещё оставалась та особенная, почти незаметная бледность, которая бывает у тех, кто пережил сильную боль и ещё не до конца отошёл от неё. Он заметил взгляд Мигеля — тяжёлый, пристальный, — и его уши прижались к голове. — Что такое? — спросил Рэй, и его голос дрогнул. — Что ты смотришь на меня так? Он не испугался. Он вообще перестал бояться после того, как Кейн Корсо избил его. Но ему было неприятно. В этом взгляде было что-то, что заставляло его чувствовать себя неловко, как будто он стоял перед зеркалом и видел отражение, которое не узнавал. Мигель вздохнул. Вздох его был тяжёлым, как у человека, который собирается открыть дверь в комнату, где хранятся самые страшные воспоминания. Он посмотрел на свои руки, потом снова на Рэя. — Да я писал один фанфик, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Старый. Про тебя. Ну, не совсем старый... Ему пять месяцев. Он замолчал, и в этой паузе повисло что-то тяжёлое, как грозовая туча, которая никак не могла пролиться дождём. Ветер стих, и птицы, которые ещё минуту назад пели, замолчали, как будто природа затаила дыхание, ожидая, что он скажет. — Ну, короче, — продолжил Мигель, и его голос стал тише, почти беззвучным, — типо вы в Смертельном Турнире. — Ну... — перебил Рэй, и его голос был напряжённым. — Вы и сейчас тут. — Да, — кивнул Мигель. — Но события другие. Он снова замолчал. Его пальцы — длинные, с обкусанными ногтями — сжались в кулаки, и он почувствовал, как ногти впиваются в ладони, оставляя маленькие, почти незаметные полумесяцы. — И? — спросил Рэй, и в его голосе послышалось нетерпение. Мигель поднял голову. Его глаза — тёмные, с лёгкой, едва заметной усталостью — встретились с глазами Рэя, и в них не было ни страха, ни вызова. Только стыд. — И я написал, что тебя изнасиловали, — сказал он, и его голос дрогнул. — И ты родил в семь лет монстра. От Шан Цунга. Слова упали в тишину, как камни. Тяжёлые, холодные, они давили на плечи, на грудь, на голову, не давая вздохнуть. Рэй замер. Его лицо — бледное, с ещё не до конца зажившими следами побоев — стало белым, как мел. Его глаза — большие, карие, с золотистыми искорками — расширились, и в них застыл ужас, который он не мог скрыть. — Что? — прошептал он, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Ты... ты написал это? — Написал, — ответил Мигель, и в его голосе не было оправдания. Только правда. — И мне стыдно. Он снова посмотрел на свои руки, на ногти, которые оставили следы на ладонях, и подумал о том, что, наверное, это самый страшный момент в его жизни. Не тот, когда он писал этот фанфик. А тот, когда он признался в этом. Рэй молчал. Он стоял у фонтана, и его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — дрожали. Вода из хобота бронзового слона била струёй, сверкая на солнце, как россыпь бриллиантов. Птицы снова запели, но их пение казалось чужим, далёким, как музыка из другой жизни. — Зачем? — спросил Рэй, и его голос дрожал. — Зачем ты это сделал? — Не знаю, — ответил Мигель, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Наверное, я хотел написать что-то страшное. Что-то, что заставит читателя чувствовать. Не думал, что это будет про тебя. Настоящего тебя. Он поднял голову и посмотрел на Рэя. — Прости. Рэй молчал. Он смотрел на Мигеля, и в его глазах — больших, карих, с золотистыми искорками — застыло что-то, чего раньше не было. Не гнев. Не обида. Понимание. — Ты псих, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным. — Всё так говорят, — ответил Мигель, и его губы чуть приподнялись в лёгкой, едва заметной усмешке. Они замолчали. Ветер дул, и листья кружились в воздухе, как маленькие, зелёные бабочки. — Ладно, — сказал Рэй, отрываясь от фонтана. — Пойду я. — Куда? — спросил Мигель. — Не знаю, — ответил Рэй. — Просто пойду. Он пошёл прочь, не оглядываясь. Его шаги были тихими, но уверенными. Мигель остался сидеть на скамейке, глядя ему вслед. — Прости, — повторил он, но Рэй уже не слышал. Ветер дул, и птицы пели. А где-то далеко, в другом мире, другой Рэй — тот, из фанфика, — спал и видел сны. Или не спал. Или ждал, когда его кто-нибудь спасёт. Но это уже совсем другая история. Открылся портал в тронном зале дворца Китаны. Не так, как открывал их Рейден — с молниями, громом и запахом озона, от которого закладывает уши. Этот портал был другим — тихим, почти незаметным. Он просто появился в центре зала, как разрыв в реальности, который затянулся бы за секунду, если бы из него не начали выходить люди. Края портала мерцали голубым и золотистым, и оттуда тянуло чем-то незнакомым, но не пугающим. Скорее, официальным. Как запах свежего полицейского участка. Китана, которая сидела на троне, закинув ногу на ногу, и изучала карту Эдении, разложенную на коленях, подняла голову. Её веера были сложены и убраны за пояс, но её рука уже лежала на них — на всякий случай, на случай, если из портала выскочит кто-то, кто захочет её убить. Рядом, у стены, стояла Джейд, и её копьё было наготове. Ли Мей сидела на подоконнике, свесив ноги вниз, и крутила в пальцах метательный нож — не для угрозы, а просто чтобы занять руки. Из портала вышел Ондин. Он был высоким — метр восемьдесят, наверное, — и его синяя кожа блестела в золотистом свете, как мокрая рыба, которую только что вытащили из воды. Его красные, длинные волосы были собраны в низкий хвост, и несколько прядей выбились вперёд, обрамляя лицо с острыми скулами и тёмными глазами, в которых не было ни страха, ни удивления. Он был в форме МВД — тёмно-синей, с погонами майора, которые поблёскивали золотыми звёздами. На груди висел значок, и на нём было написано что-то, что Китана не могла прочитать с такого расстояния. В руках он держал копьё — длинное, с острым наконечником и синим древком, на котором были вырезаны руны, которые светились тусклым, голубоватым светом. — Так... — сказал Ондин, оглядываясь по сторонам. — Где мы? Портал точно правильно сработал? Он повернул голову, и его глаза — тёмные, глубокие — встретились с глазами Китаны. Он не испугался. Он не удивился. Он просто смотрел, как смотрят на незнакомую местность, когда приезжаешь в командировку и не знаешь, где находится гостиница. Из портала следом вышла Андайн. Она была высокой — почти такого же роста, как Ондин, — и её синяя чешуя блестела, как броня. Её огненно-красные волосы были собраны в высокий хвост, и её единственный глаз — левый, потому что правый был скрыт чёрной повязкой — смотрел на мир с той особенной, хищной уверенностью, которая бывает у тех, кто привык командовать. На ней была форма МВД — такая же тёмно-синяя, как у Ондина, но с погонами подполковника и нашивками на рукаве. Её сапоги — красные, высокие — гулко стучали по каменным плитам, и её хвост, длинный, рыбий, колыхался за ней, как знамя. — Так... — сказала Андайн, и её голос был низким, рокочущим, как далёкий гром. — А где мы? Она повернулась к Ондину, и в её глазах — тёмных, глубоких — было недоумение. — Не знаю, — ответил Ондин, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не привык удивляться. — А вы кто? — спросила Китана, и её голос был холодным, как лёд. Она не встала с трона. Она не сделала ни одного лишнего движения. Только её рука, лежавшая на веерах, чуть сжалась. Ондин повернулся к ней. Его глаза — тёмные, глубокие — встретились с её глазами, и в них не было ни страха, ни вызова. — Я? — переспросил он, и в его голосе послышалось лёгкое, едва заметное удивление. — Я Ондин. Заместитель начальника УМВД города BabyBus. — Что? — переспросила Китана, и её голос стал холоднее. — Тут же нет УМВД. — В вашем мире нету, — ответил Ондин, и его голос был ровным, спокойным, как поверхность мёртвого озера. — А в нашем — есть. — А я... — сказала Андайн, и её голос был низким, рокочущим, — начальник УМВД. Она сделала шаг вперёд, и её сапоги гулко ударили по каменным плитам. Её хвост — длинный, рыбий — колыхнулся за ней. — Имею дочь Ондину и сына Зака, — продолжила она, и в её голосе послышалась гордость. — Дочь похожа на меня, а сын — на отца. — А... кто твой муж? — спросила Джейд, и её голос был ровным, спокойным, но в этой ровности слышалось любопытство. — Шериф Лабрадор, — ответила Андайн, и её голос стал твёрже. — Ч-чё? — переспросила Китана, и её голос дрогнул. — У него же нету мужа. — У вас нету, — ответила Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — У нас он мой. Она улыбнулась. Улыбка её была хищной, но в ней чувствовалось что-то тёплое. — Вы Милину ищете? — спросила Ли Мей, и её голос был ровным, спокойным. — Она мертва. — Нет, — ответила Андайн, и её голос стал твёрже. — Она у нас в тюрьме уже сидит. Она повернулась к Китане. — А помнишь, как ты нам помогала? — спросила Андайн, и в её голосе послышалось что-то, похожее на надежду. — Э-э... нет, — сказала Китана, и её голос был ровным, спокойным, но в этой ровности слышалось недоумение. — Понятно, — сказала Андайн, и её голос стал тише. — У тебя Альцгеймер. Китана хотела что-то сказать, но передумала. Она только сжала веера крепче. — Зачем вы здесь? — спросила она, и её голос был холодным, как лёд. — Проверить, — ответил Ондин, и его голос был ровным, спокойным. — У нас была информация, что в вашем мире неспокойно. Но, видимо, информация устарела. — Устарела, — подтвердила Андайн, и её голос был низким, рокочущим. — Но мы всё равно проверим. Она повернулась к порталу. — Пойдём, Ондин, — сказала она. — Пойдём, — ответил Ондин. Они шагнули в портал, и он закрылся за ними, как будто его и не было. Китана сидела на троне, и её рука всё ещё лежала на веерах. — Что это было? — спросила Джейд. — Не знаю, — ответила Китана, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Но мне это не нравится. — Мне тоже, — сказала Ли Мей. Они замолчали. В зале было тихо. Только ветер шумел за окнами. И где-то далеко, в багровом небе, кричал павлин. Портал открылся неожиданно. Не с грохотом, не со вспышкой молний, как у Рейдена, а с тихим, почти музыкальным звоном, похожим на удар колокольчика в старой синтоистской святыне. Воздух в центре тронного зала дрогнул, замерцал, и из ниоткуда — из самой пустоты, которая вдруг стала плотной, как желе, — начало формироваться сияющее голубое кольцо. Оно расширялось медленно, но неумолимо, и его края переливались всеми оттенками сапфира и лазурита, отбрасывая на мраморный пол причудливые, танцующие тени. Где-то глубоко внутри этого кольца, как будто из другого измерения, доносились приглушённые звуки — голоса, шаги, звон оружия, — но разобрать их было невозможно. Китана, сидевшая на троне, подняла голову. Её рука, лежавшая на подлокотнике, медленно сжалась в кулак, и её веера — сложенные, убранные за пояс — тихо звякнули, ударяясь друг о друга. Джейд, стоявшая у стены, перехватила копьё, и её зелёные глаза — яркие, как изумруды — сузились. Ли Мей, сидевшая на подоконнике, перестала крутить в пальцах метательный нож и замерла, её лицо было спокойным, но в глазах — тёмных, глубоких — застыло напряжение. Портал расширился, и из него вышел кто-то. Маленький. Рыжий. Львёнок. Он был похож на Рэя. Так похож, что Китана на секунду замерла, не веря своим глазам. Та же рыжая, пушистая грива, топорщившаяся в разные стороны, как у одуванчика, который пережил бурю и теперь потихоньку расправляет лепестки. Та же походка — лёгкая, чуть вразвалку, но в ней чувствовалась неуверенность, как у человека, который привык, что земля под ногами может уйти в любую секунду. Те же глаза — большие, карие, с золотистыми искорками, которые когда-то горели озорством, а теперь потухли, как угли в давно остывшем костре. Но что-то было не так. Что-то, что Китана не могла определить сразу. Рэй — тот, который стоял у фонтана, тот, который пережил войну, тот, который укусил Кано и выжил после побоев Кейна Корсо, — замер, когда увидел его. Его лапа с мороженым, которое он держал в руке, опустилась, и мороженое начало таять, стекая по вафельному рожку и капая на каменные плиты. Он смотрел на этого другого Рэя, и в его глазах — больших, карих, с золотистыми искорками — застыло что-то, чего раньше не было. Не страх. Понимание. — Че? — сказал Рэй, и его голос дрогнул. — Э-это я? Другой Рэй шагнул вперёд. Его шаги были неуверенными, и он слегка припадал на одну лапу — старый перелом, который сросся неправильно. Бинты на его челюсти были не такие аккуратные, как у первого Рэя, — они были грязными, кое-где порванными, и под ними виднелись следы запёкшейся крови. Глаза его были мутными, как будто он не спал несколько ночей, и на его шерсти, на боку, темнел старый, давно заживший, но всё ещё заметный шрам. — Х-ха... — сказал он, и в его голосе не было радости. Только усталость. Та самая усталость, которая бывает у человека, который перестал верить, что завтра будет лучше. Он посмотрел на обычного Рэя. Долго. Так, что у того зачесалась переносица. А потом сказал: — Меня изнасиловали. Голос его был ровным, спокойным, как у человека, который говорит о погоде или о том, что трава зелёная. Но в этой ровности слышалось такое, от чего у Китаны, которая слышала крики умирающих и стоны проклятых, зачесалась переносица. — Я знаю, — сказал обычный Рэй, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он не мог объяснить, откуда знает. Он просто знал. Как будто этот другой Рэй был его отражением в кривом зеркале — таким же, но другим. Сломанным. — Тебе тяжело, наверное, было? — спросил обычный Рэй, и в его голосе послышалось что-то, похожее на сочувствие. Другой Рэй опустил голову. Его грива — рыжая, пушистая — была спутанной, кое-где свалявшейся, и он не пытался её поправить. Он смотрел на свои лапы — маленькие, с обкусанными когтями — и не знал, что сказать. А потом сказал: — Я хотел умереть. Слова упали в тишину, как камни. Тяжёлые, холодные, они давили на плечи, на грудь, на голову, не давая вздохнуть. Китана сжала веера крепче. Джейд опустила копьё. Ли Мей замерла, и в её глазах — тёмных, глубоких — застыло что-то, похожее на боль. — Я ненавижу Шан Цзуна и Куан Чи, — продолжил другой Рэй, и его голос стал тише, почти беззвучным. — Благо Милина, Китана, Ли Мей и Таня были рядом. Ещё и Синдел. Он замолчал, и в этой паузе повисло что-то тяжёлое, как грозовая туча, которая никак не могла пролиться дождём. — Я... пойду, — сказал он наконец, развернулся и шагнул обратно в портал. Голубой свет окутал его фигуру, и через секунду он исчез. Портал закрылся с тихим, жалобным звоном, и его края сомкнулись, как будто его и не было. — Что? — сказала Китана, и её голос дрожал. — А Милина почему рядом была? А Таня? Она не понимала. Милина была её врагом. Таня была предательницей, которая служила Шао Кану, которая умерла от руки Лю Цзяня. Почему в той истории они были рядом? Вошёл Мигель. Он появился из-за колонны, где стоял и слушал, и его лицо — бледное, с русой, вечно взлохмаченной чёлкой — было спокойным, но в глазах — тёмных, с лёгкой, едва заметной усталостью — застыло что-то, похожее на понимание. — Это не те Милина и Таня, о которых ты думаешь, — сказал Мигель, и его голос был ленивым, почти сонным. — А о каких? — спросила Китана, и её голос стал холодным, как лёд. — Щас, — сказал Мигель, доставая из кармана телефон — старый, потрёпанный, с треснутым экраном, который он чинил уже три раза. Он вбил в поисковик «Милина и Таня из MK 1» и начал читать вслух, листая страницы, на которых были написаны истории, перевернувшие всё, что Китана знала о себе, о своей сестре, о мире. — Милина — законная наследница трона Внешнего Мира, — читал Мигель, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который пересказывает чужую историю. — Её родители — император Джеррод и императрица Синдел. У неё есть младшая сестра-близнец — Китана. В этой хронологии Милина не клон. Она — родная сестра Китаны. Старшая. — Что? — выдохнула Китана, и её лицо побледнело. — Я... я не... — Дай договорить, — перебил Мигель, и его голос стал твёрже. Он продолжил читать: — Милина больна Таркатом — болезнью, которая постепенно превращает её в монстра. Она скрывает это ото всех, кроме самых близких. Таня — глава Умгади, элитной стражи, защищающей королевскую семью. Её долг — хранить целомудрие и верность клятве. Но она нарушает её, потому что... — он сделал паузу, подбирая слова, — потому что она любит Милину. И Милина любит её. — Они что — любовницы? — спросила Джейд, и её голос дрогнул. — Да, — ответил Мигель, и его голос был ровным, спокойным. — В этой хронологии они любят друг друга. Таня рискует своей жизнью и положением ради Милины. А Милина готова на всё, чтобы защитить Таню. Китана сидела на троне, и её руки, лежавшие на подлокотниках, дрожали. Она смотрела на Мигеля, и в её глазах — тёмных, глубоких — застыло непонимание. — Всмысле, Милина родилась с Таркатой? — спросила она, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Да, — ответил Мигель. — Она не клон. Она — твоя сестра. Родная. И она не чудовище. Она — жертва. Китана закрыла глаза. Она думала о Милине, которую убила. О её розовом кимоно. О её пасти, полной игл. О её безумном смехе. И она не могла совместить этот образ с тем, что услышала сейчас. — Стоп, стоп, стоп, — сказала Китана, и её голос стал выше, почти на грани истерики. — Какая ещё игра? Почему Милина моя родная сестра? Всмысле, мы любим там друг друга? Всмысле, Милина родилась с Таркатой? — Ты с не той хронологии, — сказал Мигель, и его голос был усталым, как у человека, который уже устал объяснять. — Тебе не понять. Он убрал телефон в карман, повернулся и пошёл к выходу. — Пойду, прогуляюсь, — сказал он, не оборачиваясь. — Подожди, — сказала Китана, но он уже вышел за дверь. Она осталась сидеть на троне, и её руки всё ещё дрожали. — Что это было? — спросила Джейд. — Не знаю, — ответила Китана, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она смотрела на то место, где только что был портал, и думала о том, что мир, возможно, сложнее, чем она думала. И что где-то там, в другой хронологии, её сестра не была чудовищем. А была жертвой. Которая нуждалась в помощи. И которую она не смогла спасти. — Я... пойду, — сказал обычный Рэй, развернулся и пошёл к выходу. Он не знал, куда идёт. Он просто знал, что ему нужно побыть одному. — Рэй, — позвала Ли Мей. — Я скоро, — ответил он, не оборачиваясь. Он вышел за дверь, и его шаги затихли в коридоре. Ли Мей осталась сидеть на подоконнике, сжимая в пальцах метательный нож. — Странный день, — сказала она. — Странный, — согласилась Китана. Они замолчали. В зале было тихо. Только ветер шумел за окнами, и где-то далеко, в багровом небе, кричал павлин. Мигель вышел из дворца и направился в парк. Он шёл не спеша, засунув руки в карманы джинсов, и его тень — длинная, худая — скользила за ним по асфальту, как призрак, который не знает, куда идти, но и оставаться на месте не хочет. Солнце светило ярко, и его лучи — золотистые, тёплые — падали на землю, заставляя росу на траве сверкать, как бриллианты. Птицы пели — громко, заливисто, как будто радовались каждому новому дню, и в их пении не было ни страха, ни боли, ни той тоски, которая была там, во Внешнем Мире, когда даже птицы молчали, чувствуя смерть. Он шёл по знакомой тропинке, мимо старых дубов, под которыми когда-то прятались от дождя, мимо кустов сирени, из которых дети строили шалаши, мимо песочницы, где когда-то строили замки, которые тут же разрушали, потому что строить было не так весело, как ломать. Но Мигель не замечал этих деталей. Он смотрел себе под ноги, на свои старые, потёртые кроссовки, которые видали лучшие дни, и думал о том, что только что произошло. Другой Рэй. Портал. История о том, что Китана — не единственная, что где-то там, в другой хронологии, её сестра не была чудовищем. И что он, Мигель, рассказал им всё это, и они поверили. Или не поверили. Ему было всё равно. Он дошёл до парка. Фонтан с бронзовым слоном журчал, выбрасывая вверх тонкую струю воды, которая сверкала на солнце, как россыпь бриллиантов. Скамейки были пусты. Только на одной, у самого края, сидел воробей и чистил пёрышки, не обращая внимания на приближающегося человека. Мигель подошёл к скамейке, сел, откинулся на спинку и закрыл глаза. Он чувствовал тепло на лице, слышал пение птиц, шум воды и где-то далеко — голоса детей, которые играли в парке. Это был мир. Настоящий мир. Который он спас? Или не спас? Он не знал. Он даже не был уверен, что хочет это знать. Он вздохнул, провёл рукой по волосам — русые, вечно взлохмаченные, они торчали в разные стороны, как будто он только что встал с кровати и даже не пытался их причесать, — и подумал о том, что, наверное, пора возвращаться. В свой мир. Туда, где его ждали — или не ждали, ему было всё равно. Главное, что он сделал то, что хотел. И теперь мог уйти. Он щёлкнул пальцами. Не громко, не театрально — просто щёлкнул, как щёлкают, когда хотят привлечь внимание официанта. И воздух перед ним дрогнул. Портал открылся не так, как те, что открывал Рейден — с молниями, громом и запахом озона, от которого закладывает уши. И не так, как портал другого Рэя — тихий, почти музыкальный, с мерцанием голубого и золотистого. Этот портал был другим. Он был чёрным. Абсолютно чёрным, как ночь без звёзд, и его края пульсировали красным, как сердцебиение умирающего зверя. Из него тянуло холодом — не тем, который бывает от льда, а тем, который бывает от могилы, когда опускаешь руку в свежую землю и чувствуешь, как где-то там, глубоко, ещё теплится жизнь, но уже недолго. Мигель встал со скамейки, посмотрел на парк, на фонтан, на деревья, на небо, и улыбнулся. Улыбка его была лёгкой, почти незаметной, и в ней не было ни грусти, ни радости. Только усталость. — Прощайте, — сказал он, и его голос потонул в шуме фонтана. Он шагнул в портал. Чёрный свет окутал его фигуру, и через секунду он исчез. Портал закрылся с тихим, жалобным скрипом, как старая дверь, которую закрывают в последний раз. Исчез и он. Парк опустел. Только воробей, сидевший на скамейке, чирикнул, перелетел на дерево и затих. — Странный, — сказал кто-то из детей, которые видели это, но их голос потонул в шуме фонтана. А где-то далеко, в другом мире, Мигель уже шёл по улице, засунув руки в карманы, и думал о том, что неплохо было бы зайти в магазин и купить хлеба. Но это уже совсем другая история.