Глава 11: Тасман

Бао шёл по лесу осторожно, почти крадучись. Земля под ногами была влажной после вчерашнего дождя, и он старался ступать на корни, выступавшие из земли, как кости древних великанов, — там было суше и меньше шансов, что из-под листвы выползет что-то скользкое и ядовитое. Лес молчал, и эта тишина была не той, спокойной и убаюкивающей, которая бывает в солнечный день, когда птицы перекликаются в кронах, а ветер шевелит листву. Это была тишина настороженная, будто сама природа затаила дыхание, ожидая чего-то. Его полосы на лбу собрались в складки, и он то и дело останавливался, прислушиваясь. Хвост его — пушистый, с чёрными кольцами — замер, не дёргался, как обычно, а прижался к земле, как у охотничьей собаки, которая взяла след. «Змеи, — думал он, и от этой мысли по спине бежали мурашки. — Только бы не наступить. Только бы не заметить. Только бы они меня не заметили». В их мире, в BabyBus, змей почти не было — городские парки регулярно обрабатывали, и редкая пресмыкающаяся могла пробраться сквозь асфальт и бетон. Но здесь, в Эдении, в этом лесу, который Китана присоединила к их миру, природа была настоящей. Дикой. Неподвластной. И в ней водились те, кто мог укусить, задушить, убить. Бао обошёл стороной старый, трухлявый пень, поросший мхом и какими-то бледными, почти прозрачными грибами. Из-под пня тянуло сыростью и чем-то сладковатым — может быть, гниющими фруктами, может быть, чем-то похуже. Он ускорил шаг, но не побежал, потому что бежать в незнакомом лесу — значит привлекать внимание. А внимание здесь было лишним. Он уже почти вышел на поляну, когда услышал треск. Не ветки — что-то другое. Более тяжёлое. Более уверенное. Кто-то не прятался. Кто-то шёл прямо на него. Бао замер. Его сердце, которое ещё секунду назад билось ровно, вдруг пропустило удар, а потом забилось так часто, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Он медленно, очень медленно, повернул голову в сторону звука. Из дупла старого, корявого дерева, которое росло на краю поляны, выходил тот, кого Бао никогда раньше не видел, но кого сразу узнал. Как узнают хищника, даже если никогда не встречали его вживую. По осанке. По взгляду. По тому, как он двигался — плавно, но в этой плавности чувствовалась скрытая сила, как у сжатой пружины, готовой в любой момент распрямиться. Это был Тасман. Он был невысоким — даже ниже Бао, — но в его коренастой, мускулистой фигуре чувствовалась такая мощь, что становилось не по себе. Его тело было покрыто коротким, густым мехом сине-серого цвета, который становился темнее на пушистом, коротком хвосте и задних лапах . Шерсть отсутствовала на ступнях и ушах, и эти голые участки кожи, бледно-розовые, почти белые, выделялись на фоне тёмного меха, как шрамы. Морда его была серой, с небольшими, карими глазами, которые смотрели на Бао с лёгким, едва заметным презрением . На передних лапах и на пояснице белела широкая, яркая полоса, которая, казалось, светилась в полумраке леса . Тасман вышел из дупла и остановился. Он не спешил. Он смотрел на Бао, и в его взгляде не было ни угрозы, ни дружелюбия. Только спокойная, выверенная уверенность зверя, который знает, что он сильнее, и который не сомневается, что в любой момент может доказать это. — Ты кто такой? — спросил Тасман, и его голос был низким, хрипловатым, с лёгкой, едва заметной хрипотцой, которая делала его похожим на звук старого, проигрывателя, который вот-вот сломается. Он сделал шаг вперёд, и его лапы — короткие, но сильные — бесшумно ступили на мягкую, влажную землю. — Я первый спросил, — ответил Бао, и его голос дрожал, но он старался говорить твёрдо, не показывать страха. Тасман усмехнулся. Усмешка его была кривой, невесёлой, и она не коснулась глаз — они остались такими же холодными, пустыми. — Первый спросил? — переспросил он, и в его голосе послышалась насмешка. — А ты, я смотрю, смелый. Или глупый. — И то, и другое, — ответил Бао, и его полосы на лбу собрались в складки. Он не знал, зачем сказал это. Может быть, чтобы показать, что не боится. Может быть, чтобы отвлечь внимание. Может быть, просто от страха. Тасман подошёл ближе. Теперь они стояли друг напротив друга — маленький, полосатый тигрёнок и коренастый, сине-серый зверь с белой полосой на спине. Их разделяло всего несколько шагов. — Ты зря гуляешь один, — сказал Тасман, и его голос стал тише, почти шёпотом. — В этом лесу водятся те, кто посильнее тебя. — Знаю, — ответил Бао, и его хвост, который до этого лежал на земле, медленно поднялся. — И ты всё равно идёшь? — Иду. Тасман снова усмехнулся. На этот раз его усмешка была почти искренней. — Ты мне нравишься, — сказал он. — Такие, как ты, редко встречаются. Он развернулся и пошёл обратно к дуплу, не оглядываясь. — Иди своей дорогой, — бросил он через плечо. — Только будь осторожен. Этот лес не прощает ошибок. Бао стоял на месте, глядя ему вслед. Его сердце всё ещё колотилось, но страх уже проходил, сменяясь чем-то другим. Любопытством. — Кто ты? — спросил он, когда Тасман уже почти скрылся в дупле. Тасман остановился. Не обернулся. — Тасман, — ответил он. — А ты? — Бао. — Запомню, — сказал Тасман и исчез в темноте дупла. Бао постоял ещё несколько секунд, а потом развернулся и пошёл обратно. Быстро, почти бегом, не разбирая дороги. Он должен был рассказать остальным. А лес снова замер в тишине. Только ветер шевелил листву, и где-то далеко, в горах, кричала птица. Через полчаса после того, как Бао, дрожащий и бледный, выбежал из леса и, задыхаясь, рассказал остальным о странном сине-сером звере с белой полосой на спине, который вышел из дупла старого дерева и посмотрел на него так, будто решал, стоит ли его убивать, — Ли Мей решила пойти в лес одна. Она не сказала никому, куда направляется. Просто накинула белое кимоно, проверила, на месте ли Крисс, и вышла за дверь монастыря, не оглядынувшись. Рэй, который сидел на циновке у стены и пил чай из глиняной кружки, спросил было: «Ты куда?» — но она ответила коротко: «Погуляю». И он не стал задавать больше вопросов, потому что знал: когда Ли Мей говорит «погуляю», это значит, что кто-то скоро пожалеет о том, что родился на свет. Лес встретил её всё той же настороженной тишиной, которая была здесь и час назад, когда Бао бродил между стволами, боясь наступить на змею. Но сейчас тишина была другой — более плотной, более тяжёлой, как будто лес затаил дыхание, ожидая чего-то. Ли Мей шла не спеша, её босые ступни бесшумно ступали на мягкую, влажную землю, покрытую ковром из опавших листьев и сосновых иголок. Ветки не хлестали её по лицу — она уворачивалась от них автоматически, не думая, не замечая. Её глаза — тёмные, глубокие — скользили по стволам, по кустам, по теням, которые прятались между деревьями. Она знала, что идёт не просто так. Она чувствовала его присутствие — незнакомца, того, кто напугал Бао. Её ноздри раздувались, вбирая запахи леса, и среди запахов хвои, мха и влажной земли она улавливала что-то чужое. Звериное. Опасное. Тасман вышел из-за старого, корявого дуба, ствол которого был покрыт глубокими, извилистыми трещинами, похожими на морщины древнего старика. Он не прятался — он просто стоял, прислонившись плечом к шершавой коре, и его карие глаза — маленькие, внимательные — смотрели на Ли Мей с лёгким, едва заметным презрением. Его сине-серая шерсть сливалась с тенью, и только белая полоса на спине выделялась в полумраке, как светлячок в ночи. — Проваливай отсюда, — сказал Тасман, и его голос был низким, хрипловатым, с лёгкой, едва заметной хрипотцой. — Иначе тебе не поздоровится. Он не угрожал. Он просто констатировал факт, как человек, который говорит «трава зелёная» или «вода мокрая». В его тоне не было агрессии — была уверенность. Уверенность зверя, который знает, что он сильнее, и который не сомневается, что в любой момент может доказать это. Ли Мей остановилась. Она стояла на расстоянии нескольких метров от него, и её белое кимоно колыхалось на лёгком ветру, который тянул откуда-то сверху, с вершин деревьев. Её лицо было спокойным, почти безразличным, но в глазах — тёмных, глубоких — загорелся огонь. — Че ты тявкнул? — спросила она, и её голос был тихим, почти ласковым, но в этой ласковости слышалось такое, от чего даже Тасман, который не боялся никого и ничего, на секунду замер. Её кулаки сжались. Когти — длинные, острые — впились в ладони, оставляя маленькие, кровавые полумесяцы. Она не чувствовала боли. Она вообще ничего не чувствовала, кроме той холодной, выверенной ярости, которая поднималась из глубины её тысячелетней души, как лава из жерла вулкана. Её лицо, обычно такое спокойное и непроницаемое, стало недовольным. Брови — тонкие, изогнутые — чуть сдвинулись к переносице, и на лбу появилась маленькая, едва заметная складка. Губы сжались в тонкую линию, и она была похожа не на демона, который прошёл через Преисподнюю, а на кошку, которая увидела мышку и решила, что играть больше не хочет — хочет убивать. Она сделала шаг вперёд. Не резко, не угрожающе — плавно, как кошка, которая крадётся к добыче, уверенная, что добыча никуда не денется. Её босые ступни бесшумно коснулись земли, и в этом шаге было что-то от того самого приговора, который выносят без свидетелей и апелляций. — Я смотрю, у тебя жизней много, — сказала Ли Мей, и её голос был холодным, как лёд, как лезвие её Крисса, который висел на поясе, готовый в любой момент вылететь из ножен. Тасман не успел ответить. Не успел даже открыть рот. Потому что Ли Мей уже была рядом. Она не атаковала с дистанции — не метнула в него нож, не использовала магию. Она подошла вплотную, схватила его за грудки — её пальцы, длинные, с острыми когтями, вцепились в его сине-серую шерсть, сжались на ней с такой силой, что Тасман почувствовал, как его шкура натягивается, готовая порваться. А потом она ударила. Её кулак — тяжёлый, как молот, — врезался в его морду. Удар был резким, коротким, без замаха, без разворота корпуса — она просто ударила, вложив в этот удар всю свою тысячелетнюю силу. Звук был глухим, влажным, как удар мокрой тряпкой о камень, и Тасман почувствовал, как его голова дёргается в сторону, а во рту появляется солёный, металлический привкус крови. Он не упал. Он устоял на ногах, шатнулся, но устоял. Его карие глаза — маленькие, злые — смотрели на Ли Мей с удивлением и яростью. Он не ожидал такого. Он ожидал, что эта женщина в белом, которая выглядела хрупкой и беззащитной, испугается, уйдёт, оставив его в покое. Но она не ушла. Она ударила. — Ты... — начал он, и его голос был хриплым, прерывистым, потому что говорить было больно. — Молчи, — перебила Ли Мей, и её голос был таким же холодным, как и её кулак. Она отпустила его и отступила на шаг. Её руки, сжатые в кулаки, дрожали — не от страха, от напряжения. Она не хотела его убивать. Пока. Она хотела, чтобы он понял: этот лес, эта земля, этот мир — больше не его. Они — её. И она не позволит никому угрожать тем, кто ей дорог. — Если ты ещё раз приблизишься к этому лесу, — сказала Ли Мей, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине слышалось такое, от чего у Тасмана пробежали мурашки по спине, — я убью тебя. Не покалечу. Не прогоню. Убью. Она развернулась и пошла обратно, не оглядываясь. Её белое кимоно колыхалось на ветру, и она была похожа не на демона, а на ангела мести, который пришёл в этот лес, чтобы навести порядок. Тасман остался стоять на месте, прижимая лапу к разбитой морде, и смотрел ей вслед. Кровь текла между его пальцами, капая на землю, и он не вытирал её. Он смотрел и думал о том, что этот мир, возможно, стал опаснее, чем он думал. — Ли Мей, — прошептал он, запоминая имя. А Ли Мей уже выходила из леса, и её шаги были лёгкими, почти невесомыми, как у человека, который только что сделал то, что должен был сделать, и не испытывает по этому поводу никаких эмоций. — Бао, — позвала она, когда вошла в монастырь. — Всё в порядке. Он больше не придёт. Бао поднял голову от кружки с чаем, и его глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками — расширились. — Ты... ты его убила? — Нет, — ответила Ли Мей, садясь на циновку рядом с ним. — Но он запомнит этот день. — А если он вернётся? — спросил Рэй, и его голос дрожал. — Не вернётся, — ответила Ли Мей. Она не знала, правда ли это. Но она знала, что должна верить. Потому что если она перестанет верить, то всё, что она сделала, потеряет смысл. А в лесу, у старого, корявого дуба, Тасман стоял и смотрел на свою разбитую морду, отражавшуюся в маленькой, мутной лужице. — Ли Мей, — повторил он. — Я запомню. Он улыбнулся — криво, невесело, — и исчез в темноте леса, растворившись в тени, как будто его и не было. Китана сидела на троне, закинув ногу на ногу, и её пальцы — длинные, бледные, с идеально овальными ногтями — медленно барабанили по резному подлокотнику. Её веера были сложены и убраны за пояс, но она держала руку на них — на всякий случай, на случай, если кто-то посмеет войти без стука. Тронный зал был пуст, только редкие лучи золотистого света падали на мозаичный пол, складываясь в причудливые, похожие на лица умерших императоров узоры. Где-то вдалеке, за стенами дворца, кричали птицы — не те, которые замолкают, когда чувствуют опасность, а те, которые просто живут и радуются жизни, не подозревая, что в этом мире, где правит Китана, даже радость может быть оружием. — Приведите мне этого Тасмана, — сказала Китана, и её голос был холодным, как лёд, как лезвие её вееров, которые она ещё не вынула, но уже готовилась вынуть. — Или кто он там? Она не смотрела на Джейд, когда говорила это — она смотрела в окно, за которым синело небо, и думала о том, что этот мир, возможно, ещё можно спасти. Но для этого нужны солдаты. А солдаты не рождаются — они становятся. Или их заставляют. — Хорошо, — ответила Джейд, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не задаёт лишних вопросов, потому что знает: Китана не терпит возражений. Она развернулась и вышла из тронного зала, её зелёный костюм колыхнулся на ветру, и её копьё, которое она держала в руке, сверкнуло в свете, отражая золотистые блики. Её шаги — тихие, почти бесшумные — затихли в коридоре. Лес встретил её всё той же настороженной тишиной, которая была здесь и утром, когда Бао бродил между стволами, боясь наступить на змею, и когда Ли Мей, сжав кулаки, ударила Тасмана в морду, показав ему, кто здесь хозяин. Но сейчас тишина была другой — более плотной, более тяжёлой, как будто лес затаил дыхание, ожидая, что Джейд пришла не просто так. Она не звала его. Она шла, и её ноги сами несли её туда, где, она знала, он прятался. Она чувствовала его присутствие — чужое, звериное, враждебное. Её ноздри раздувались, вбирая запахи леса, и среди запахов хвои, мха и влажной земли она улавливала тот самый, который искала. Тасман вышел из-за старого, корявого дуба — того самого, ствол которого был покрыт глубокими, извилистыми трещинами, похожими на морщины древнего старика. Он стоял, расставив лапы, и его карие глаза — маленькие, внимательные — смотрели на Джейд с вызовом. Его сине-серая шерсть была взъерошена, и на морде, на правой щеке, темнел синяк — след от удара Ли Мей. — Эй! — сказал Тасман, и его голос был низким, хрипловатым, с лёгкой, едва заметной хрипотцой. — Уходи. Он преградил ей дорогу, и в его позе было что-то от того самого вызова, который он бросал всем, кто осмеливался приблизиться к его лесу. Он не боялся её — он вообще никого не боялся, кроме, может быть, той странной женщины в белом, которая ударила его так, что у него до сих пор звенело в ушах. Джейд остановилась. Она стояла на расстоянии нескольких метров от него, и её зелёный костюм выделялся на фоне серых стволов, как яркое пятно на старой, выцветшей картине. Её глаза — зелёные, как изумруды, — смотрели на него с холодным, профессиональным любопытством, как у охотника, который рассматривает добычу и решает, стоит ли тратить на неё патроны. — Тебя как зовут? — спросила Джейд, и её голос был ровным, спокойным, как поверхность мёртвого озера. Тасман усмехнулся. Усмешка его была кривой, невесёлой, и она не коснулась глаз — они остались такими же холодными, пустыми. — А... это важно? — переспросил он, и в его голосе послышалась насмешка. — Ну, Тасман. И что? Он не успел договорить. Джейд сделала шаг вперёд — резкий, стремительный, как удар молнии. Её рука схватила его за плечо, и её пальцы — длинные, сильные — сжались на его сине-серой шерсти с такой силой, что он почувствовал, как его шкура натягивается, готовая порваться. — Пошли, — сказала Джейд, и её голос был таким же холодным, как и её хватка. Она потащила его за собой, не обращая внимания на его сопротивление, на его попытки вырваться, на его глухие, сдавленные проклятия. Тасман упирался, скрёб когтями землю, но Джейд была сильнее. Она волокла его по лесу, как мешок с картошкой, не оглядываясь, не замедляясь, и её зелёный костюм мелькал между стволами, как яркая, но смертоносная птица. Она привела его в тронный зал. Дверь открылась с глухим, тяжёлым стуком, и Джейд втолкнула Тасмана внутрь, так что он чуть не упал, споткнувшись о собственные лапы. Он выпрямился, отряхнулся и поднял голову. Его карие глаза — маленькие, злые — встретились с глазами Китаны. Китана сидела на троне, и её поза была расслабленной, почти ленивой, но в этой расслабленности чувствовалась такая сила, что Тасман невольно напрягся. Её веера были на поясе, но её рука лежала на них, и он знал, что если он сделает хотя бы одно неверное движение, эти веера превратятся в смертоносное оружие. — Ну, привет, Тасман, — сказала Китана, и её голос был холодным, как лёд, как лезвие её вееров, которые она ещё не вынула, но уже готовилась вынуть. — Ты кто? — спросил Тасман, и его голос дрожал — не от страха, от злости. — Я Китана, — ответила она, и в её голосе послышалась гордость. — Императрица Эдении и BabyBus. Тасман усмехнулся. Усмешка его была кривой, невесёлой, и она не коснулась глаз. — И что тебе надо от меня? — Ты мне будешь помогать, — сказала Китана, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не привык, чтобы ему отказывали. — Что? — переспросил Тасман, и его голос сорвался на высокую, почти истеричную ноту. — На каком основании? Я не буду помогать тебе. Дружба — для неудачников. И я ненавижу слабых. — Не переживай, — ответила Китана, и её губы чуть приподнялись в лёгкой, едва заметной усмешке. — Слабых тут нет. В отличие от тебя. — Что? — заорал Тасман, и его лицо побагровело от злости. Он рванул с места, его короткие, сильные лапы оттолкнулись от пола, и он бросился на Китану, целясь ей прямо в грудь. Его когти, длинные, острые, были выпущены, и он был похож на маленькую, но смертоносную торпеду, которая летит к цели, не зная пощады. Китана даже не шелохнулась. Только её рука метнулась к поясу, и веер раскрылся с металлическим звоном, который разнёсся по залу, заставляя стены дрожать. Лезвия — тонкие, острые, с зазубринами — блеснули в свете, и Тасман, который уже был в нескольких сантиметрах от неё, вдруг затормозил, вонзив когти в пол, оставляя глубокие, чёрные борозды на мраморных плитах. Он замер. Его глаза — маленькие, злые — смотрели на веер, который был нацелен ему в горло, и он понимал, что если сделает ещё одно движение, эти лезвия вонзятся в его плоть, и он умрёт, даже не успев закричать. — Я не советую тебе на меня нападать, — сказала Китана, и её голос был холодным, как лёд, как лезвие её веера, который она держала в руке. Тасман отступил на шаг. Его грудь тяжело вздымалась, и он сжимал кулаки, но он понимал, что это не та битва, которую он может выиграть. — Что ты хочешь? — спросил он, и его голос был тихим, почти беззвучным, но в этой тишине слышалось такое, от чего у Джейд, стоявшей у стены, зачесалась переносица. — Ты будешь сражаться со мной против армии Шао Кана, — сказала Китана, и её голос был ровным, спокойным, как поверхность мёртвого озера. — ЧТООО? — заорал Тасман, и его голос разнёсся по залу, отражаясь от стен, возвращаясь эхом, превращаясь в какофонию, от которой у стражников, стоявших у входа, зазвенело в ушах. — НЕТ! — Закрой рот, — сказала Китана, и её голос был таким же холодным, как и её веер. — Это не обсуждается. Тасман хотел возразить, но его слова застряли в горле. Он смотрел на Китану, на её веер, на её спокойное, непроницаемое лицо, и понимал, что спорить бесполезно. Она не отступит. Она не передумает. Она — императрица, а императрицы не меняют своих решений. — В случае отказа, — сказала Китана, и её голос стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине слышалось такое, от чего у Тасмана перехватило дыхание, — тебя казнят. Тасман молчал. Он стоял в центре тронного зала, сжимая кулаки, и его карие глаза — маленькие, злые — смотрели на Китану. Он ненавидел её. Он ненавидел этот дворец, этот мир, этих людей, которые заставляли его делать то, чего он не хотел. Но он знал, что выхода нет. — Хорошо, — сказал он наконец, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Я буду сражаться. Китана кивнула и убрала веер за пояс. — Умный выбор, — сказала она, и в её голосе послышалось удовлетворение. Тасман развернулся и пошёл к выходу, его шаги были тяжёлыми, нехотя. Он не оглядывался. Он знал, что если оглянется — увидит её улыбку. А её улыбку он не хотел видеть. — И запомни, — сказала Китана ему вслед, и её голос был холодным, как лёд. — Ты теперь — мой солдат. И я не прощаю предательства. Тасман не ответил. Он вышел из зала, и дверь закрылась за ним с глухим, тяжёлым стуком. — Ты уверена? — спросила Джейд, подходя к трону. — Нет, — ответила Китана, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Но выбора у меня нет. Она смотрела на дверь, за которой скрылся Тасман, и думала о том, что этот мир, возможно, ещё можно спасти. Если они не сломаются. Если они будут верить. Если они найдут в себе силы сражаться. А за окном синело небо, и где-то далеко, в лесу, кричали птицы. — Сегодня мы снова вторгнемся во Внешний Мир, — сказала Китана, и её голос, холодный и ровный, прокатился по тронному залу, как далёкий гром, который ещё не знает, куда ударить. Она сидела на троне, закинув ногу на ногу, и её пальцы — длинные, бледные, с идеально овальными ногтями — медленно барабанили по резному подлокотнику. Её веера были сложены и убраны за пояс, но она держала руку на них — на всякий случай, на случай, если кто-то посмеет войти без стука. Тронный зал был пуст, только редкие лучи золотистого света падали на мозаичный пол, складываясь в причудливые, похожие на лица умерших императоров узоры. Где-то вдалеке, за стенами дворца, кричали птицы — не те, которые замолкают, когда чувствуют опасность, а те, которые просто живут и радуются жизни, не подозревая, что в этом мире, где правит Китана, даже радость может быть оружием. — А где Лю Кан, Лю Цзянь, Соня Блейд, Джонни Кейдж и Джакс? — спросил Чит, и его оранжевые глаза — большие, овальные, с вертикальными зрачками — расширились. Он стоял у колонны, прислонившись плечом к холодному мрамору, и его хвост — длинный, полосатый — нервно дёргался из стороны в сторону. Он не боялся войны. Он боялся неизвестности. А неизвестность всегда была хуже любой войны. — Не переживай, — сказала Джейд, и её голос был спокойным, как поверхность мёртвого озера. Она стояла у окна, прислонившись плечом к косяку, и её зелёный костюм выделялся на фоне золотистого света, как яркое пятно на старой, выцветшей картине. Её копьё было воткнуто в пол рядом с ней, и она лениво крутила его в пальцах, проверяя баланс. — Они все в монастыре Лю Цзяня. Готовятся. Чит кивнул, но его хвост не переставал дёргаться. Он не был уверен, что это хорошая новость. Когда все лучшие воины собираются в одном месте, это обычно означает, что скоро случится что-то очень плохое. — А мы? — спросил Лео, и его голос дрожал. Он стоял чуть позади, за спиной Чита, и его пятнистая шерсть, обычно такая яркая и блестящая, сейчас казалась тусклой, серой, как у старого, больного зверя. Его хвост был поджат, и он то и дело оглядывался на дверь, как будто ожидал, что из-за неё вот-вот выскочит кто-то страшный. — Мы идём с вами? — спросил он, и в его голосе слышался страх, смешанный с надеждой. — Вы остаётесь, — ответила Китана, и её голос был холодным, как лёд. — Присмотрите за городом. — Но... — начал было Лео, но Китана подняла руку, и он замолчал, проглотив конец фразы вместе с языком. — Никаких «но», — сказала она, и её голос стал твёрже. — Вы нужны здесь. Она встала с трона, и её юбка — тёмно-синяя, почти чёрная, с золотой вышивкой — колыхнулась, коснувшись пола. Её шаги были бесшумными, её босые ступни почти не касались мраморных плит, и она была похожа не на императрицу, а на призрак, который скользит по замку, напоминая живым о том, что время неумолимо. — Собирайтесь, — сказала она, обращаясь к Джейд. — Через час выступаем. — Есть, — ответила Джейд, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не задаёт лишних вопросов, потому что знает: Китана не терпит возражений. Она развернулась и вышла из тронного зала, и её зелёный костюм мелькнул в темноте коридора. — А что будет с нами? — спросил Рэй, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он сидел на циновке у стены, прижавшись спиной к холодному камню, и его челюсть, замотанная белыми бинтами, всё ещё болела, и каждый вдох отдавался тупой, пульсирующей болью. Его глаза — один здоровый, второй заплывший — смотрели на Китану с надеждой и страхом. — Вы будете ждать, — ответила Китана, и её голос был мягче, почти ласковым. — Вы будете верить. И вы будете готовиться. — К чему? — спросил Бао, и его полосы на лбу собрались в складки. — К тому, что мы победим, — ответила Китана, и её губы чуть приподнялись в лёгкой, едва заметной улыбке. Она повернулась и пошла к выходу, и её фигура — высокая, стройная, в тёмно-синем — растворилась в темноте. — Держитесь, — сказала она, и её голос донёсся уже из коридора. — Держимся, — ответил Рэй, но его голос был тихим, почти беззвучным. Он не знал, услышала ли она его. Но он знал, что должен верить. А за окном синело небо, и где-то далеко, в лесу, кричали птицы. Ли Мей вошла в тронный зал бесшумно, как призрак. Её белое кимоно колыхалось на ветру, и Крисс на поясе тускло поблёскивал в золотистом свете, отражая его, как маленькое, золотое солнце. Волосы её были распущены, и они падали на плечи чёрными, блестящими прядями, в которых путались редкие, серебряные нити — то ли украшения, то ли первые признаки старения, которые невозможно было скрыть даже магией. Её лицо было спокойным, почти безразличным, но в глазах — тёмных, глубоких, как колодцы, в которых никогда не было дна, — застыла тревога. Она не спала всю ночь — знала, что сегодня они снова пойдут во Внешний Мир, и не могла сомкнуть глаз, ворочаясь на жёсткой циновке и слушая, как за стеной тихо дышит Рэй, которому снились, наверное, кошмары. Она остановилась у входа, и её тень — длинная, чёрная, с острыми краями — упала на мозаичный пол, перекрывая узоры, складывавшиеся в лица умерших императоров. Джейд, стоявшая у окна, повернула голову и посмотрела на неё с лёгким, едва заметным любопытством. Китана, сидевшая на троне, оторвала взгляд от карты Внешнего Мира, разложенной на коленях, и подняла голову. — Ты пойдёшь с нами, — сказала Китана, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не привык, чтобы ему отказывали. Это не был вопрос. Это было утверждение. Приказ. Императрица не спрашивает — она приказывает. А подданные подчиняются. Ли Мей не сдвинулась с места. Она стояла у входа, скрестив руки на груди, и её пальцы — длинные, с острыми когтями — сжимали рукава кимоно. Её лицо ничего не выражало, только глаза — тёмные, глубокие — смотрели на Китану, и в них не было ни страха, ни вызова. Только спокойная, выверенная уверенность человека, который знает себе цену и не собирается её ронять. — Я без Рэя не пойду, — сказала Ли Мей, и её голос был тихим, но в этой тишине слышалось такое, от чего даже Джейд, которая слышала крики умирающих и стоны проклятых, невольно выпрямилась. Она не сказала «я не пойду». Она сказала «я без Рэя не пойду». Разница была огромной. Она была готова идти. Она была готова сражаться. Она была готова умереть. Но не одна. Рядом с тем, кого считала своим сыном. Китана откинулась на спинку трона. Её пальцы — длинные, бледные, с идеально овальными ногтями — перестали барабанить по подлокотнику. Она смотрела на Ли Мей, и в её глазах — тёмных, глубоких — что-то изменилось. Не гнев, нет. Уважение. — Рэй — ребёнок, — сказала Китана, и её голос стал мягче, почти ласковым. — Он не воин. — Он — мой сын, — ответила Ли Мей, и её голос был твёрдым, как сталь. — И он будет там, где я. Она сделала шаг вперёд, и её белое кимоно колыхнулось, как знамя. Её шаги были бесшумными, но в этой бесшумности слышалась угроза. Она не приближалась к трону — она просто шла к тому месту, где, как она знала, её ждали. — Ты не можешь взять ребёнка на войну, — сказала Джейд, и её голос был ровным, спокойным, как поверхность мёртвого озера. Она отлепилась от окна и сделала шаг к Ли Мей, и её копьё, которое она держала в руке, сверкнуло в свете. — Могу, — ответила Ли Мей, и её голос был таким же ровным. — И возьму. Она остановилась в нескольких метрах от трона, и её глаза — тёмные, глубокие — встретились с глазами Китаны. — Рэй пойдёт с нами, — сказала Ли Мей, и в её голосе не было вопроса — только утверждение. — А если его убьют? — спросила Китана, и её голос был холодным, как лёд. — Не убьют, — ответила Ли Мей, и её голос был твёрдым, как сталь. — Я не дам. Китана молчала несколько секунд. Её пальцы снова забарабанили по подлокотнику, и этот звук — сухой, ритмичный — был единственным, что нарушало тишину, кроме их дыхания. — Хорошо, — сказала Китана наконец, и её голос был таким же холодным, как и её веера. — Рэй идёт. Ли Мей кивнула. Ни слова благодарности. Ни слова облегчения. Просто кивок. Она повернулась и пошла к выходу, и её белое кимоно колыхалось на ветру, и она была похожа не на воина, а на ангела мести, который пришёл в этот мир, чтобы защищать тех, кто дорог. — Я приведу его, — сказала она, не оборачиваясь, и вышла из зала. Дверь закрылась за ней с глухим, тяжёлым стуком. — Она сумасшедшая, — сказала Джейд, и в её голосе послышалось уважение. — Да, — ответила Китана, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Но она — наша. Она снова склонилась над картой, и её пальцы — длинные, бледные — побежали по линиям, отмечая точки, которые видели только она и те, кто умел читать карты старых эденийских мастеров. А в коридоре Ли Мей шла к комнате, где ждал Рэй. Её шаги были лёгкими, почти невесомыми, и она была похожа не на воина, а на тень, которая скользит по стенам. — Рэй, — позвала она, открывая дверь. — Да? — ответил он, поднимая голову от циновки, на которой сидел, обхватив колени лапами. — Мы идём на войну, — сказала Ли Мей, и её голос был мягким, почти ласковым. — Ты со мной? Рэй смотрел на неё. Его челюсть всё ещё болела, его глаз всё ещё почти не видел, и он чувствовал себя маленьким, слабым, беспомощным. Но он смотрел на Ли Мей, на её спокойное, уверенное лицо, и знал: с ней он не пропадёт. — Да, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. Он поднялся, поправил свою гриву, которая топорщилась в разные стороны, и подошёл к ней. — Я готов. Ли Мей улыбнулась. Её улыбка была редкой, почти забытой, и в ней было что-то от того, кто нашёл то, что искал. Или, может быть, от того, кто понял, что искать нужно не только себя. — Тогда идём, — сказала она, взяла его за лапу и повела к выходу. А за окном синело небо, и где-то далеко, в лесу, кричали птицы. Они отправились к монастырю, чтобы уже оттуда двинуться вместе с остальными. Дорога заняла не больше получаса — через парк, мимо фонтана с бронзовым слоном, затем через пустырь, где ветер гонял сухие листья, и наконец в лес, где сосны стояли плотной стеной. Рэй шёл, держа Ли Мей за лапу, и его ноги едва касались земли, но он старался не отставать и не жаловаться. Челюсть всё ещё болела, глаз почти не открывался, но он молчал. Он знал: если он скажет, что ему больно, Ли Мей может передумать брать его с собой. А он хотел быть там. Хотел видеть. Хотел помочь. Хотя бы просто присутствием. Когда они вошли в монастырь, там уже царила та особенная, напряжённая тишина, которая бывает перед большой битвой. Лю Кан сидел на скамье у стены, затягивая шнурки на своих боевых сапогах. Лю Цзянь стоял у статуи Будды, закрыв глаза, и его губы что-то беззвучно шептали — может быть, молитву, может быть, просто слова, которые никто не должен был слышать. Соня Блейд проверяла пистолет — вынула обойму, проверила патроны, вставила обратно, и этот механический щелчок был единственным звуком, нарушавшим тишину. Джонни Кейдж сидел на подоконнике, прислонившись плечом к косяку, и крутил в пальцах солнечные очки — надевал, снимал, надевал снова. Джакс стоял у входа, скрестив мощные руки на груди, и его металлические кисти тускло поблёскивали в свете лампад, отражая золотистые блики. — Так, все в сборе? — сказал Лю Цзянь, открывая глаза. Он обвёл взглядом присутствующих — пересчитал, проверил, убедился, что никто не забыт. Кивнул своим мыслям. — Отправляемся. Он поднял руку, и в воздухе перед ним начала открываться дверь. Портал был багровым, пульсирующим, с краями, которые переливались всеми оттенками красного и фиолетового. Из него потянуло жаром — сухим, обжигающим, пахнущим серой и горелым металлом. Тот самый запах, который они уже знали. Запах Внешнего Мира. — Идём, — сказала Ли Мей, сжав лапу Рэя крепче. Они шагнули в портал. Мир вокруг них сжался, выдохнул, сложился в точку — и развернулся заново. Они стояли на каменной площадке, окружённой чёрными, потрескавшимися скалами, которые торчали из земли, как рёбра дохлого великана. Небо было багровым, низким, и две луны — большая и маленькая — висели над головой, как два окровавленных глаза. Вдали виднелись шпили дворца Шао Кана — чёрные, острые, они уходили в небо, как копья, направленные против богов. — Не думал, что я снова окажусь здесь, — сказал Джонни Кейдж, и его голос дрожал. Он надел очки, и они сразу запотели — воздух был влажным, тяжёлым, пропитанным магией. Он протёр их о футболку и снова надел. — Я слышала, что мы будем сражаться в Колизее Шао Кана, — сказала Джейд, и её голос был ровным, спокойным, как поверхность мёртвого озера. Она стояла чуть впереди, и её копьё было наготове. — Идём осторожно, — сказал Рэй, и его голос прозвучал тихо, но твёрдо. Никто не улыбнулся. Никто не сказал, что ребёнок не должен учить взрослых. Потому что он был прав. Они пошли. Тропинка вилась между скалами, и каждый шаг давался с трудом — земля была неровной, каменистой, и то и дело приходилось перешагивать через трещины, из которых тянуло жаром и запахом серы. Тишину нарушали только их шаги и редкие, отдалённые крики — непонятно, зверей или людей. Им преградила дорогу Таня. Она вышла из-за скалы неожиданно, как призрак, и её жёлто-чёрный костюм выделялся на фоне чёрных камней, как язык пламени. Она была высокой, стройной, с длинными, чёрными волосами, которые струились по плечам, как водопад. На лице её застыла лёгкая, надменная улыбка, а в руках она держала тонфы — два коротких, деревянных оружия, обмотанных чёрной кожей, с металлическими наконечниками, которые могли раздробить кости. — Вы никуда не пройдёте, — сказала Таня, и её голос был мягким, почти ласковым, но в этой ласковости слышалось что-то змеиное, скользкое. Она встала в боевую стойку, и её тонфы описали в воздухе короткую дугу, сверкнув в багровом свете. — Нас много, ты одна, — сказал Лю Кан, и его голос был ровным, спокойным. Он сделал шаг вперёд, и его драконы на куртке блеснули, как живые. — У тебя нет шансов выиграть. — Я займусь ей, — сказал Лю Цзянь, и его голос был тихим, почти безразличным. Он вышел вперёд, и его посох — семифутовая палка из тикового дерева, закалённая в масле, с драконьей головой на навершии — с глухим стуком коснулся земли. Таня усмехнулась. — Монах? — спросила она, и в её голосе послышалась насмешка. — Ты смешон. — Посмотрим, — ответил Лю Цзянь. Они начали бой. Таня атаковала первой — её тонфы вращались в руках, как пропеллеры, и каждый удар был быстрым, точным, смертоносным. Она кружилась, как вихрь, и её движения были плавными, почти танцевальными, но в этой плавности чувствовалась скрытая сила. Лю Цзянь не отступал. Его посох двигался как продолжение его тела — блокировал, отводил, парировал. Металл звенел, искры летели в разные стороны. Таня попыталась обойти его с фланга, но Лю Цзянь уже ждал её — его посох описал дугу, и удар пришёлся ей в плечо. Она отшатнулась, зашипела от боли, и её тонфы выпали из рук. Лю Цзянь ударил снова — в колено, в живот, в грудь. Таня упала на колени, и её лицо — прекрасное, надменное — было искажено гримасой боли и удивления. — Ты... — прохрипела она, и её голос был тихим, почти беззвучным. — Я, — ответил Лю Цзянь. Он опустил посох, и его лицо было спокойным, как у человека, который только что сделал скучную работу. — Я должна вам сказать... — сказала Таня, и её голос дрожал. Она подняла голову, и её глаза — тёмные, глубокие — смотрели на них с мольбой и отчаянием. — Рядом здесь... Милина. И она наблюдает за вами. Она замолчала, и её грудь тяжело вздымалась. — Идите осторожно... Она хотела сказать что-то ещё, но не успела. Её глаза закатились, и она упала на землю — бездыханная, мёртвая. — Она умерла, — сказал Джакс, и в его голосе послышалось удивление. — Она была ранена раньше, — ответила Соня Блейд, и её голос был холодным, как лёд. — Мы просто добили. Лю Цзянь стоял над телом Тани, и его лицо ничего не выражало. Ни жалости. Ни радости. Только спокойствие. — Идёмте, — сказала Китана, и её голос был холодным, как лёд. — Нам надо поймать Милину. Они пошли дальше. Тропинка вилась между скалами, и каждый шаг приближал их к Колизею, где, наверное, их уже ждали. Или не ждали. Или ждали, но не те, кого они хотели встретить. Им пришлось срезать путь через лес — не тот, привычный, с соснами и берёзами, а какой-то странный, чужой. Деревья здесь были огромными, с тёмно-зелёными, почти чёрными кронами, которые смыкались над головой, почти не пропуская багровый свет двух лун. Ветви свисали до земли, как пальцы утопающих, и кора была покрыта какими-то странными, светящимися наростами. Воздух был влажным, тяжёлым, и каждый вдох давался с трудом. — Я не помню этих джунглей, — сказала Джейд, и её голос дрогнул. Она шла впереди, и её копьё было наготове. — Я... тоже, — сказала Китана, и в её голосе послышалось недоумение. Она оглядывалась по сторонам, и в её глазах — тёмных, глубоких — застыла тревога. — Пойдёмте, — сказала она, и они пошли. Джунгли были живыми. Ветви шевелились без ветра, и листья шептали что-то на незнакомом языке. Где-то вдалеке, за деревьями, раздался крик. Крик павлина. — Что? — переспросил Лю Кан, и его голос дрогнул. — Павлин? Их тут не должно быть. — Ага, — сказала Ли Мей, и её голос был ровным, спокойным, но в этой ровности слышалось напряжение. Они пошли дальше. Крик повторился — ближе, громче, настойчивее. — Откуда эти джунгли? — спросил Лю Кан, и его голос дрожал. Никто не ответил. Только ветер шумел в листве, и где-то далеко, в багровом небе, кричал павлин. Они шли по мосту, и под ногами скрипели старые, прогнившие доски, которые, казалось, вот-вот провалятся под тяжестью шагов. Мост висел над глубоким оврагом, на дне которого темнела вода — или не вода, а что-то более густое, вязкое, что не отражало даже багровый свет двух лун, висевших низко над горизонтом, как два окровавленных глаза. Перила были сгнившими, кое-где обломанными, и Рэй, который шёл рядом с Ли Мей, старался держаться ближе к середине, чтобы случайно не задеть то, что могло рассыпаться в труху от одного прикосновения. Ветер выл в ущелье, и его вой был похож на плач — или на предупреждение. Они уже почти дошли до конца моста, когда Джейд, которая шла впереди, остановилась и подняла руку. Все замерли. В тишине, нарушаемой только воем ветра и редкими, отдалёнными криками — непонятно, зверей или людей, — она указала вперёд. — Смотрите, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом. За мостом, на небольшом холме, поросшем странными, фиолетовыми цветами, которые, казалось, светились в темноте, стояла статуя Будды. Она была старой — древней, наверное, старше даже этого мира. Камень, из которого её вырезали, был серым, почти чёрным, и весь покрыт трещинами, в которых нарос мох — не зелёный, как в их мире, а какой-то бледный, почти прозрачный, похожий на паутину. Будда сидел в позе лотоса, но его поза была неестественной — тело наклонено вперёд, голова опущена, плечи сгорблены, как будто он устал сидеть так тысячу лет и ждал, когда кто-то освободит его от этой ноши. Его лицо было разрушено — нижняя часть отсутствовала, и только глаза, полузакрытые, смотрели на мир с той самой лёгкой, загадочной улыбкой, которая, казалось, говорила: «Я всё знаю, и меня это не удивляет». — Видимо, здесь был храм, — сказала Ли Мей, и её голос был ровным, спокойным, как поверхность мёртвого озера, но в этой ровности слышалось напряжение. Она подошла к статуе, провела пальцами по камню, и её ладонь — бледная, с длинными, острыми когтями — коснулась трещины, которая шла от плеча Будды до самого основания. — Войдём туда, — сказала Китана, и её голос был холодным, как лёд. Она не ждала ответа. Она просто пошла вперёд, к зданию, которое виднелось за статуей — старому, полуразрушенному храму, стены которого были покрыты плющом и каким-то странным, серебристым мхом, который светился в темноте, как лунный свет. Они вошли внутрь, и их шаги — тихие, осторожные — гулко отдавались в пустоте. Храм был мрачным. Не тем мраком, который пугает, а тем, который давит — на плечи, на грудь, на голову, не давая вздохнуть полной грудью. Стены были каменными, голыми, без фресок, без украшений, только кое-где виднелись остатки росписи — чёрные, изящные иероглифы на пожелтевшей штукатурке, которые никто уже не мог прочитать. Потолок был высоким, но казалось, что он вот-вот обрушится — балки трещали, и с них сыпалась труха, которая оседала на плечи, на головы, на одежду. Где-то капала вода — или не вода, а что-то более густое, медленное, что падало на каменный пол с тяжёлым, мокрым звуком. — Здесь чьё-то логово, — сказала Ли Мей, и её голос был полон недоверия. Она оглядывалась по сторонам, и её рука лежала на рукояти Крисса, готовая в любой момент выхватить его. — Чьё? — спросил Джонни Кейдж, и его голос дрожал. Он стоял чуть позади, и его солнечные очки запотели от влажности. — Либо Куан Чи, — ответил Лю Кан, и его голос был ровным, спокойным, — либо Шан Цзуна. Он подошёл к стене, провёл пальцем по старой, потрескавшейся штукатурке, и его пальцы — сильные, с мозолями от меча — оставили на ней тёмные, влажные следы. — Здесь пахнет магией, — добавил он. — Старой. Опасной. Они прошли в главный зал. Он был огромным — с высокими, стрельчатыми окнами, за которыми виднелось багровое небо, и полом, выложенным мраморной плиткой, которая была разбита и покрыта трещинами, как паутина. В центре зала, на возвышении, стоял алтарь — каменный, чёрный, с вырезанными на нём рунами, которые светились тусклым, зелёным светом. Алтарь был окружён колоннами, на которых были вырезаны лица — не человеческие, не звериные, какие-то другие, с длинными клювами и тремя глазницами. Свет в зале был странным — ядовито-зелёным. Он исходил откуда-то сверху, от потолка, который был покрыт каким-то светящимся мхом, и падал на пол, делая всё вокруг призрачным, почти нереальным. Стены были покрыты теми же светящимися рунами, и их свет пульсировал в такт чему-то, напоминающему медленное, больное сердцебиение. — Что это? — спросил Рэй, и его голос дрожал. Он прижался к Ли Мей, и его лапы — маленькие, дрожащие — вцепились в её кимоно. — Магия, — ответила Ли Mей, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Очень старая. Очень злая. Они увидели записку. Она лежала на алтаре — маленький, пожелтевший лист бумаги, сложенный вчетверо, с неровными краями, как будто его вырвали из блокнота второпях. На листе были написаны иероглифы — чёрные, изящные, но в их изяществе чувствовалась какая-то угроза, как в красоте ядовитой змеи. — Что там? — спросила Соня Блейд, и её голос был холодным, как лёд. Лю Цзянь подошёл к алтарю, взял записку и развернул её. Его пальцы — длинные, с мозолями от посоха — дрожали, и эта дрожь была единственным, что выдавало его волнение. — Здесь написано, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который читает приговор, — что этот храм был построен Куан Чи. Здесь он изучал древние ритуалы. Здесь он создал свою первую армию нежити. Он замолчал и перевёл взгляд на алтарь, на чёрный камень, на котором когда-то, наверное, приносили жертвы. — А ещё, — добавил он, — здесь он скрывает что-то важное. — Что? — спросил Лю Кан. Лю Цзянь покачал головой. — Не сказано. Но написано: «Тот, кто найдёт это, обретёт силу, способную уничтожить любого врага». В зале повисла тишина. Только ветер выл за окнами, и где-то далеко, в багровом небе, кричал павлин. — Мы должны найти это, — сказала Китана, и её голос был холодным, как лёд. — Или уничтожить, — добавила Ли Мей, и её голос был таким же холодным. Они стояли в ядовито-зелёном свете, и их тени — длинные, чёрные — падали на пол, как крылья хищных птиц. — Идёмте, — сказала Китана, и они пошли дальше, в глубь храма, где, наверное, их ждали новые тайны. Или смерть. Они шли дальше по коридору, и с каждым шагом воздух становился всё плотнее, тяжелее, как будто сам храм не хотел, чтобы они углублялись в его недра. Стены здесь были уже не просто голыми — они были покрыты барельефами, изображавшими сцены, от которых у детей замирало сердце. Танцующие скелеты в развевающихся саванах сжимали в костлявых пальцах отрубленные головы, из пустых глазниц которых тянулись струйки чёрного дыма. Жертвоприношения — фигуры в длинных балахонах с капюшонами, скрывавшими лица, заносили ритуальные ножи над обнажёнными телами, и каменная кровь, выкрашенная в багровый цвет, казалось, всё ещё не высохла, поблёскивая в тусклом свете. Фигуры в капюшонах, казалось, провожали их взглядами пустых глазниц, и каждый раз, когда свет падал на них под другим углом, выражение их каменных лиц менялось — с равнодушного на угрожающее, с угрожающего на торжествующее. И вдруг заиграла музыка. Она была странной — не такой, какую они слышали раньше. В ней не было ни торжественности похоронного марша, ни печали элегии, ни той древней, забытой силы, которая звучала в мелодиях Эдении, когда Китана была маленькой и её мать пела ей колыбельные. Она была... египетской. Тягучей, завораживающей, с переливами флейт, которые, казалось, плакали о чём-то, потерянном навсегда, и глухими ударами барабанов, которые отдавались в самой глубине сознания, заставляя сердце биться в такт этому древнему, дикому ритму. — Блять... — выдохнул Джонни Кейдж, и его голос дрожал — не от страха, от недоумения. — А причём тут Египет вообще? Он оглядывался по сторонам, и его солнечные очки запотели от влажности, которая, казалось, просачивалась из самих стен. Он снял их, протёр о свою чёрную футболку с надписью «Hollywood», но туман не исчезал — он был в воздухе, в свете, в этом странном, давящем ощущении, что они находятся не в храме Куан Чи, построенном в Преисподней из обсидиана и костей, а где-то совсем в другом месте, где законы реальности не работают так, как должны. Где время течёт вспять, где мёртвые разговаривают с живыми, где боги умирают и воскресают каждое полнолуние. — Не знаю, — ответила Китана, и её голос был холодным, как лёд, как лезвие её вееров, которые она сжимала в руках, готовая в любой момент атаковать. — Но мне это не нравится. Она шла впереди, и её веера на поясе тихо звенели, ударяясь друг о друга, и этот звон был единственным звуком, кроме музыки, которая, казалось, преследовала их, просачиваясь сквозь стены, сквозь пол, сквозь само время, из другого измерения, где египетские фараоны правили миром, где Изида оплакивала Осириса, где Анубис взвешивал сердца мёртвых на своих весах из перьев истины. Дверь в конце коридора была массивной, каменной, с вырезанными на ней иероглифами, которые светились тусклым, золотистым светом, пульсируя в такт чему-то, напоминающему медленное, больное сердцебиение. Иероглифы были древними — старше Эдении, старше Внешнего Мира, старше даже самих Старших Богов, которые когда-то создали эту вселенную из хаоса и пустоты. Они означали слова, которые нельзя произносить вслух, имена, которые нельзя называть, ритуалы, которые нельзя прерывать. Дверь открылась без скрипа, без усилий — просто растворилась в воздухе, как утренний туман под лучами солнца, пропуская их в огромный, круглый зал. В центре зала стоял он. Куан Чи. Он был высоким — выше всех, кто стоял перед ним, — и его худое, почти истощённое тело было закутано в чёрные, расшитые золотом одежды, которые струились по полу, как чёрная река, несущаяся к водопаду. Его лицо было бледным, как у мертвеца, который пролежал в склепе тысячу лет, но глаза — чёрные, глубокие, как две бездонные ямы, — горели зелёным, нездоровым светом, который не отражался ни в чём, не освещал ничего, просто существовал сам по себе, как напоминание о том, что в этой вселенной есть вещи, которые невозможно понять. Его волосы — длинные, чёрные, с редкими серебряными прядями — падали на плечи, и на его голове, на лбу, светился тот же зелёный символ, что и на дверях, пульсируя в такт его дыханию. Он улыбался. Улыбка его была тонкой, как лезвие бритвы, и не касалась глаз — они оставались холодными, пустыми, как у куклы, у которой вынули душу, но оставили тело, чтобы оно пугало детей. — Вы раскрыли моё секретное логово, — сказал Куан Чи, и его голос был мягким, вкрадчивым, как шёлк, который скользит по коже, оставляя неприятное, липкое ощущение. — Похвально. Он не двигался с места. Его руки висели вдоль тела, длинные, бледные пальцы были расслаблены, но в этой расслабленности чувствовалась скрытая сила, как у сжатой пружины, готовой в любой момент распрямиться и нанести удар. — Что тебе нужно, Куан Чи? — прорычала Китана, и её рык был низким, гортанным, полным ненависти, которая копилась в ней тысячелетиями. Она сделала шаг вперёд, и её веера раскрылись с металлическим звоном, который разнёсся по залу, заставляя стены дрожать. — Мне? — переспросил Куан Чи, и его голос стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине слышалось такое, от чего у детей, стоявших позади, зачесалась переносица. — Мне нужно только одно — чтобы вы знали. Он начал рассказывать. Голос его лился, как ядовитый мёд, сладкий и смертоносный одновременно. Он говорил о том, как нашёл Шиннока, падшего старшего бога, заточённого в Преисподней, о том, как освободил его, о том, как стал его главным колдуном . Говорил о Шао Кане, о Шан Цзуне, о том, как он помогал им, зная, что они предадут друг друга, и как он сам предавал их, когда это было выгодно. Говорил о кланах ниндзя — о Лин Куэй и Ширай Рю, о том, как натравил их друг на друга, как заставил Скорпиона поверить, что Саб-Зиро убил его семью, как лично уничтожил клан Ширай Рю и семью Ханзо Хасаши . Говорил о том, как обманул Рейдена, как украл амулет Шиннока, как создал свою армию нежити. Он говорил долго, и его голос становился всё тише, всё задумчивее, как у человека, который перебирает старые воспоминания, которые хотел бы забыть, но не может. — Я манипулировал всеми, — сказал Куан Чи, и его глаза — чёрные, глубокие — сверкнули зелёным светом. — Шао Каном, Шан Цзуном, Рейденом, Скорпионом, Саб-Зиро. Я играл с ними, как с куклами, и они даже не подозревали об этом. Я убил семью Скорпиона собственными руками. Я заставил его поверить, что это сделал Саб-Зиро. Я сделал его своим личным убийцей. И он служил мне. — Он — демон, — сказал Куан Чи, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Я превратил его в демона. Он замолчал и перевёл взгляд на детей, которые стояли позади, прижавшись друг к другу. — А теперь, — сказал он, и его голос стал громче, — я хочу захватить Внешний Мир. А потом — Эдению. А потом — Земное Царство. Я создам новую армию, сильнее, чем армия Короля Драконов. Я воскрешу мёртвых воинов и заставлю их служить мне. И никто, — он поднял руку, и его пальцы — длинные, бледные — сжались в кулак, — никто не остановит меня. Он закончил. В зале повисла тишина. — Ты такой идиот, Куан Чи, — сказал Джонни Кейдж, и его голос был полон сарказма. Он вышел вперёд, поправил очки и скрестил руки на груди. — Разве по-твоему злодеи, как ты, должны раскрывать свои же планы врагам? Браво. Он захлопал в ладоши — медленно, с издевкой, и каждый хлопок был похож на пощёчину. — Браво, браво, браво. Куан Чи смотрел на него, и его улыбка не исчезала. Она становилась только шире. — Ты думаешь, я рассказал вам всё? — спросил он, и его голос был тихим, почти ласковым. — Нет. Я рассказал вам только то, что вы и так могли бы узнать. А настоящее... Он замолчал и поднял руку. — Вы узнаете, когда будет слишком поздно. Он щёлкнул пальцами, и свет в зале погас. — Куан Чи! — крикнула Китана, но ответа не было. Только ветер выл за окнами, и где-то далеко, в багровом небе, кричал павлин. — Держите себя в руках, Императрица, — сказал Лю Цзянь, и его голос был ровным, спокойным, как поверхность мёртвого озера, но в этой ровности слышалось напряжение, как у человека, который держит в руках хрупкую вазу и боится, что она выскользнет и разобьётся на тысячи осколков. Он положил свою широкую, мозолистую ладонь на плечо Китаны, и она вздрогнула — не от прикосновения, от того, что чужое тепло напомнило ей о том, как она замёрзла внутри за последние минуты, пока слушала безумный, сладкий шёпот Куан Чи, который лился, как ядовитый мёд, разъедая душу. Они стояли на пороге храма, который уже начал издавать странные, тревожные звуки — камни скрежетали, стены дрожали, и с потолка сыпалась мелкая, серая пыль, оседая на плечах, на головах, на одежде. Где-то глубоко под землёй, там, где, наверное, находилось сердце этого проклятого места, раздавался глухой, ритмичный гул, похожий на сердцебиение умирающего зверя. Храм умирал. Или, может быть, он просто засыпал, устав ждать тех, кто должен был в него войти, но опоздал на несколько тысяч лет. — Спокойно... — сказал Лю Цзянь, и его голос стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине слышалось обещание. — Скоро всё кончится. Китана подняла голову. Её глаза — тёмные, глубокие, как колодцы, в которых никогда не было дна, — были красными, как будто она плакала, хотя никто не видел её слёз. Её лицо — бледное, с острыми скулами и тонкими губами, которые она сжимала так сильно, что они почти исчезли, — было напряжённым, как струна, готовая лопнуть. Её веера были всё ещё раскрыты, и лезвия — тонкие, острые, с зазубринами, — дрожали в её руках, отражая багровый свет двух лун. — Надеюсь, — сказала Китана, и её голос был тихим, почти беззвучным, но в этой тишине слышалось такое, от чего у Джонни Кейджа, стоявшего позади, зачесалась переносица. Она убрала веера за пояс, и металл тихо звякнул, ударившись о кожу. Она выпрямилась — не гордо, как подобает императрице, а устало, как человек, который нёс на плечах тяжёлый груз и вдруг понял, что до конца пути ещё далеко. — Идёмте, — сказала Китана, и её голос стал твёрже. — Нам надо дальше. Они вышли из храма, и первый шаг на каменную, потрескавшуюся землю Внешнего Мира дался им с трудом — ноги не слушались, и каждый думал о том, что оставляет позади что-то важное. Что-то, что уже никогда не вернётся. А храм начал проваливаться под землю. Не так, как рушатся здания от ветхости, когда стены трескаются, крыша обрушивается, и камни падают вниз, поднимая облака пыли. Иначе. Он уходил вниз плавно, почти бесшумно, как корабль, который погружается в пучину, и вода смыкается над его мачтами, не оставляя даже пузырьков. Каменные стены таяли в воздухе, растворялись, превращались в серый, липкий туман, который оседал на землю и впитывался в неё, как будто её не существовало. Крыша опускалась, сжималась, и через несколько секунд на том месте, где ещё минуту назад стоял древний храм Куан Чи, была только чёрная, потрескавшаяся земля и редкие кусты с фиолетовыми, светящимися цветами, которые, казалось, насмехались над ними. — Что? — выдохнул Лю Цзянь, и его голос дрожал. Он подошёл к тому месту, где ещё недавно была дверь, и опустился на колени. Его пальцы — длинные, с мозолями от посоха — коснулись земли, но она была твёрдой, холодной, без единой трещины, как будто храма никогда не существовало. Как будто они пришли сюда не вчера, не час назад, а в какой-то другой жизни, которая уже закончилась. — Куда он делся? — спросила Ли Мей, и её голос был ровным, спокойным, но в этой ровности слышалось напряжение. Она стояла чуть поодаль, и её рука лежала на рукояти Крисса, готовая в любой момент выхватить его. — Магия, — ответил Лю Кан, и его голос был холодным, как лёд. — Очень старая. Очень сильная. Они пошли дальше вглубь джунглей. Растения здесь стали ещё гуще, ещё темнее, и их чёрные, почти безлистые ветви сплетались над головой в плотный, непроницаемый шатёр, который почти не пропускал багровый свет двух лун. В воздухе пахло гнилью, сыростью и чем-то ещё — чем-то сладковатым, приторным, от чего у детей, которые шли в середине, защищённые взрослыми, засосало под ложечкой. Где-то вдалеке, за деревьями, слышались шаги — не их, чужие, и каждый раз, когда они приближались, тишина становилась плотнее, тяжелее, как вода в глубоком колодце. — Мне эти джунгли не нравятся, — сказал Рэй, и его голос дрожал. Он шёл, держа Ли Мей за лапу, и его ладони были холодными и липкими от пота. Его челюсть всё ещё болела, и каждый шаг отдавался тупой, пульсирующей болью, но он не жаловался. Он только сжимал её лапу крепче и старался не смотреть по сторонам. — Всем не нравятся, — ответил Лю Кан, и его голос был ровным, спокойным, но в этой ровности слышалось напряжение. Он шёл впереди, и его драконы на куртке блестели в тусклом свете, как живые. Они добрались до конца джунглей неожиданно. Деревья расступились, и перед ними открылась поляна — небольшая, круглая, с выжженной, чёрной землёй, на которой не росло ничего, даже сорняков. В центре поляны стоял каменный, грубо вытесанный столб, покрытый рунами, которые светились тусклым, красным светом. Небо здесь было видно лучше — две луны, большая и маленькая, висели низко, и их свет падал на землю, делая всё вокруг призрачным, почти нереальным. — Чё? — сказал Джонни Кейдж, и его голос был полон недоумения. — И всё? Он оглядывался по сторонам, и его солнечные очки блестели в свете. — Было видео, что джунгли огромные и ведут дальше. — Что-то Рейден пропал, — сказал Лю Цзянь, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он стоял у столба, и его пальцы — длинные, с мозолями — касались рун, которые пульсировали под его ладонью, как живое сердце. — Идёмте дальше, — сказала Китана, и её голос был холодным, как лёд. Она пошла вперёд, и её шаги были уверенными, но в этой уверенности слышалась усталость. Они пошли дальше, и джунгли сомкнулись за их спинами, как пасть гигантского зверя. Они увидели лестницу в подземелье. Она была старой — каменные ступени, стёртые тысячами ног, уходили вниз, в темноту, и оттуда тянуло холодом и запахом сырости. Перила были сгнившими, кое-где обломанными, и Рэй, который шёл рядом с Ли Мей, старался держаться ближе к стене, чтобы случайно не задеть то, что могло рассыпаться в труху от одного прикосновения. Ступеньки скрипели под ногами, и этот скрип был похож на старую, забытую мелодию, которую играют на расстроенном пианино в пустом зале. Они вошли туда и попали в Яму Плоти Шан Цзуна. Это было место, которое невозможно описать словами, потому что слов, чтобы описать такой ужас, не придумали даже в Преисподней. Стены были покрыты чем-то, что когда-то было плотью — она наросла слоями, как сталактиты в пещере, и пульсировала, переливалась, дышала. Под ногами хлюпало — не вода, не грязь, что-то более густое, липкое, и каждый шаг оставлял след, который тут же заполнялся чёрной, маслянистой жидкостью. В воздухе пахло так, как пахнет на бойне, когда мясо уже начало протухать, но его ещё не успели выбросить. — Что за дичь? — сказал Джонни Кейдж, и его голос дрожал. Он снял очки, протёр их о футболку и снова надел, но туман не исчезал — он был в воздухе, в свете, в этом странном, давящем ощущении, что они находятся не в подземелье, а внутри живого существа, которое переваривает их заживо. Сюда вошла Синдел. Она появилась из темноты, как призрак — её белое платье колыхалось на ветру, которого здесь не было, и её корона — золотая, с драгоценными камнями — тускло поблёскивала в свете, отражая багровые блики. Её лицо было спокойным, почти безразличным, и только глаза — пустые, мёртвые, как у куклы, у которой вынули душу, — смотрели на Китану с высоты её роста. — Мама? — сказала Китана, и её голос дрогнул. Она сделала шаг вперёд, и её веера раскрылись с металлическим звоном, но она не подняла их — она держала их опущенными, как будто боялась, что если поднимет, то это станет реальностью. — Дочь, — сказала Синдел, и её голос был тихим, почти ласковым, но в этой ласковости слышалось что-то змеиное, скользкое. — Зачем ты предала отца? — Он мне не отец! — сказала Китана, и её голос сорвался на крик. — Мой отец — король Джеррод. — Твой отец — Шао Кан, — сказала Синдел, и её голос стал холодным, как лёд. — Нет! — закричала Китана, и её веера взметнулись вверх. — Тогда ты умрёшь, как отец, — сказала Синдел, и её руки, которые висели вдоль тела, вдруг поднялись, и из её ладоней вырвался чёрный, пульсирующий свет. Китана не стала ждать. Её веера описали в воздухе короткую, смертоносную дугу, и лезвия — тонкие, острые, с зазубринами — встретились с шеей Синдел. Звук был влажным, глухим, как удар топора по гнилому дереву. Голова Синдел отделилась от тела и покатилась по полу, оставляя за собой кровавый след. Её глаза — пустые, мёртвые — смотрели в потолок, и на её губах застыла лёгкая, загадочная улыбка. Тело рухнуло на колени, потом на пол, и из шеи хлынула кровь — чёрная, густая, она смешалась с жидкостью, покрывавшей пол. Китана опустила веера. Её руки дрожали, и её лицо было бледным, как у статуи, которую кто-то забыл в саду под дождём. — Ты... убила свою мать? — сказал Рэй, и его голос дрожал. Он смотрел на тело Синдел, на её отрубленную голову, и не мог отвести взгляд. — Зачем? Китана повернулась к нему. Её глаза — тёмные, глубокие — были полны слёз, но она не плакала. — Моя мать мертва, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Пусть не мучается и ляжет в покой. Она убрала веера за пояс, повернулась и пошла вперёд, не оглядываясь. — Идёмте, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, как поверхность мёртвого озера. Двинулись за ней. А Яма Плоти Шан Цзуна стонала, пульсировала и дышала. Шан Цзун тут ещё ублюдок, — сказал Рэй, и его голос, несмотря на боль в челюсти и усталость, которая наваливалась на плечи тяжёлым, мокрым одеялом, прозвучал твёрдо. Он стоял чуть позади Ли Мей, прижимая лапу к груди, и его глаза — один здоровый, второй заплывший — смотрели на Яму Плоти, на стены, покрытые живой, пульсирующей плотью, на пол, который хлюпал под ногами, как болото, и на тело Синдел, которое уже начало растворяться в этой липкой, чёрной жиже, оставляя после себя только корону — золотую, с драгоценными камнями, которая тускло поблёскивала в багровом свете, как последнее напоминание о том, что когда-то здесь была королева. — Не матерись! — сказала Ли Мей, и её голос был резким, как удар хлыста. Она повернулась к нему, и её глаза — тёмные, глубокие — сверкнули в полумраке. — Ну а что? — ответил Рэй, и в его голосе послышалось упрямство, которое появлялось у него, когда он был уверен, что прав. — Разве я не прав? Он посмотрел на неё снизу вверх, и его лицо — бледное, с замотанной челюстью и заплывшим глазом — было серьёзным, почти взрослым. Ли Мей замолчала. Она смотрела на него, и в её глазах что-то изменилось. Не гнев — понимание. — Да, — сказала она наконец, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Ты прав. Она опустилась на корточки, взяла его за плечи — осторожно, почти невесомо, боясь причинить боль, — и посмотрела ему прямо в глаза. — Но, пожалуйста, не говори так, — сказала она, и в её голосе слышалась просьба. — Пожалуйста. Рэй хотел что-то сказать, но не успел. Сюда вошла Милина. Она появилась из темноты, как призрак — её розовое кимоно колыхалось на ветру, которого здесь не было, и саи на поясе позвякивали, ударяясь друг о друга, и этот звук был похож на смех. Или на предупреждение. Её волосы — чёрные, как смоль, которые обычно были собраны в пучок, — растрепались и падали на лицо, закрывая глаза, но даже сквозь пряди было видно, что она улыбается. — Вы не пройдёте дальше, — сказала Милина, и её голос был мягким, почти ласковым, но в этой ласковости слышалось что-то змеиное, скользкое. Она встала в боевую стойку, и её саи сверкнули в свете. — Я ждала тебя, — сказала Китана, и её голос был холодным, как лёд. Она вышла вперёд, и её веера раскрылись с металлическим звоном, который разнёсся по залу, заставляя стены дрожать. — Теперь я могу убить тебя! — Ха-ха-ха-ха-ха, — рассмеялась Милина, и её смех был громким, истеричным, почти безумным. — А ты попытайся. Началась драка. Милина атаковала первой — её саи вращались в руках, как пропеллеры, и каждый удар был быстрым, точным, смертоносным. Она кружилась, как вихрь, и её розовое кимоно развевалось, как знамя. Китана не отступала. Её веера двигались как продолжение её тела — блокировали, отводили, парировали. Металл звенел, искры летели в разные стороны. Милина ударила Китану в плечо. Саи вошёл в плоть, и Китана закричала — не от боли, от ярости. — Агрх... — сказала Китана, и её голос дрожал. Боль была сильной. Она разливалась по телу, как огонь, заставляя её мышцы сжиматься, а дыхание — прерываться. Но она не остановилась. Она ударила апперкотом — снизу вверх, вкладывая в этот удар всю свою силу, всю свою ненависть, всю свою боль. Милина отлетела к стене и ударилась о каменные плиты, которые треснули от этого удара, разлетаясь в стороны. — Я... убью тебя, — сказала Милина, и её голос был тихим, почти беззвучным, но в этой тишине слышалось такое, от чего у детей, стоявших позади, зачесалась переносица. Она поднялась, шатаясь, и её розовое кимоно было разорвано. — Убью, — повторила она. — Не успеешь, — ответила Китана. Она кинула веер. Не тот, что был в её руке, а тот, что висел на поясе. Металлическое лезвие, вращаясь, как маленькая, смертоносная мельница, вонзилось в живот Милины. Кровь брызнула во все стороны — алая, яркая, она оросила пол, и в её брызгах на секунду отразился свет, превратив их в россыпь кровавых бриллиантов. Милина замерла. Её глаза — тёмные, глубокие — расширились, и в них застыл ужас. — Что... — прошептала она. Китана подняла руку. Телекинез — древняя магия, которую она унаследовала от своей матери, — заставила веер раскрыться внутри живота Милины. Лезвия — тонкие, острые, с зазубринами — раздвинулись, разрезая плоть, кости, внутренности. Милина была разрублена на две части. Её тело рухнуло на пол, и её розовое кимоно, пропитанное кровью, расплылось по полу, как цветок, который сломали и бросили в грязь. Глаза её — тёмные, глубокие — смотрели в потолок, и в них застыло удивление. — Я давно хотела это сделать, — сказала Китана, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она опустила руку, и веер, вылетев из тела Милины, упал на пол, звякнув, как похоронный колокол. — Уходим отсюда, — сказала Китана. — Да поскорее. Они покинули это проклятое место. Яма Плоти Шан Цзуна стонала, пульсировала и дышала за их спинами, но они не оглядывались. Они шли вперёд — к свету, к воздуху, к свободе. Они дошли до Колизея. Он был огромным — каменная арена, окружённая высокими стенами, на которых сидели тысячи зрителей. Нет, не зрителей — воинов. Солдат Шао Кана. Таркатаны с лезвиями вместо рук, шоканцы с четырьмя руками, кентавры с луками и копьями, и люди — те, кто предал свои миры и продал души императору. Они кричали, свистели, топали ногами, и их крики были похожи на рёв дикого зверя. В центре арены, на возвышении, стоял Шао Кан. Он был огромным — даже сидя, он возвышался над стоявшими рядом воинами. Его шлем с двумя загнутыми назад рогами делал его похожим на демона из древних легенд. Лицо скрывала маска, но глаза — красные, светящиеся — горели из-под неё, как угли в костре. Он был облачён в чёрный доспех с золотыми вставками, а в руках держал молот — такой большой, что обычный человек не смог бы поднять его и одной рукой. — Шао Кан! — сказала Китана, и её голос разнёсся по арене, заставляя толпу замолчать. — С этого момента я предлагаю закончить всё здесь. И прямо сейчас! — Хо-хо-хо, — рассмеялся Шао Кан, и его смех был громким, раскатистым, как гром. — Предательница явилась. Он встал, и его фигура — огромная, массивная, закованная в чёрные доспехи — нависла над ними, как гора над долиной. — Ну что же, вызов принят! Сюда пришли они. Барака — таркатан с лезвиями вместо рук, с пастью, полной игл, — стоял слева, его жёлтые глаза горели ненавистью. Рептилия — зелёная, чешуйчатая, с жёлтыми глазами-змейками, — зашипел, и его раздвоенный язык высунулся изо рта. Ермак — в чёрных доспехах, с красными глазами, — сжимал в руках цепи. Шан Цзун — старый, худой, с длинной бородой, — улыбался своей тонкой, лживой улыбкой. Куан Чи — в чёрном, с зелёными глазами, — стоял чуть поодаль, и его амулет в виде черепа тускло поблёскивал. И Рейн — высокий, стройный, с длинными, чёрными волосами и тёмной кожей, — держал в руках катану. — Так, — сказала Китана, и её голос был холодным, как лёд. — Я займусь Шао Каном. — Я — Рептилией, — сказала Ли Мей, и её голос был ровным, спокойным. — Я — Рейном, — сказал Джонни Кейдж, и в его голосе послышался вызов. — Я — Шан Цзуном, — сказал Лю Кан, и его голос был твёрдым, как сталь. — А я — Ермаком, — сказал Джакс, и его металлические руки сжались в кулаки с характерным жужжанием сервоприводов. — Я отомщу за потерянные руки. — А я — Куан Чи, — сказала Соня Блейд, и её пистолет был наготове. И началась последняя битва. Последняя битва началась не с крика — с тишины. Колизей Шао Кана,这座 высеченная из чёрного обсидиана арена, на которой тысячи лет лилась кровь воинов и стонали зрители, в этот миг замер. Даже трибы, обычно ревущие и требующие зрелищ, притихли, чувствуя, что сейчас произойдёт нечто, что не впишется даже в их кровавые летописи. Багровый свет двух лун — большой, налитой кровью, и маленькой, бледной, как трупная бледность, — заливал гладкий каменный пол арены, делая его похожим на зеркало, в котором отражалась смерть. Зрители — таркатаны с лезвиями вместо рук, шоканцы с четырьмя могучими лапами, кентавры с луками и копьями, и люди, предавшие свои миры ради места в Внешнем Мире, — застыли в ожидании. — Оставьте Шао Кана мне, — сказала Китана, и её голос был холоден, как лезвие её вееров. Она не ждала ответа. Её веера уже были в руках. Когда стихли шаги расходующихся по своим целям союзников, Китана шагнула в центр арены. Китана против Шао Кана: Танец с тираном Шао Кан спустился с трона. Каждый шаг его — тяжёлый, неумолимый — заставлял каменные плиты вибрировать. Красные глаза за маской горели, как угли в погребальном костре. Он поднял молот — тот самый, которым сокрушал миры, — и его чёрный металл блеснул в багровом свете, отражая две луны. — Ты думаешь, что сможешь меня победить, падчерица? — прорычал Шао Кан, и его голос прокатился по арене, как раскат грома. — Я не твоя падчерица, — ответила Китана, и её веера раскрылись с металлическим звоном. — Моё имя — Китана. Дочь Джеррода. Королева Эдении. Шао Кан рассмеялся. Смех его был грубым, рокочущим, полным такого презрения, что даже трибы на мгновение замерли. — Королева ничего? — он сделал шаг вперёд, и земля под его ногами прогнулась. — Ты — ничто. И ты умрёшь ничем. Он атаковал первым. Молот его описал широкую дугу, и воздух загудел, рассекаемый его тяжестью. Китана не отступила — она нырнула под удар, и лезвия вееров просвистели в сантиметре от его колена. Шао Кан отшатнулся, но не от боли — от неожиданности. — Быстрая, — сказал он, и в его голосе послышалось нечто похожее на уважение. — Но быстрых я убивал тысячами. Он ударил снова — молот, затем кулак, затем нога, обутая в тяжёлый, окованный сталью сапог. Китана уворачивалась, блокировала, контратаковала. Её веера вращались, как смертоносные бабочки, оставляя на доспехах Шао Кана глубокие, скрежещущие царапины. Толпа взревела, когда Китана, используя телекинез, метнула один из вееров прямо в лицо Шао Кана. Лезвие вонзилось в его шлем, пробив золото и сталь, и император зарычал — не от боли, а от ярости. Он вырвал веер из шлема, сломал его одним движением своей огромной, грубой ладони и швырнул обломки на пол. — Ты заплатишь за это! — заорал он и бросился на неё. Молот опустился, и каменный пол под ногами Китаны треснул, разлетаясь на осколки. Она откатилась в сторону, и её второй веер просвистел в воздухе, целясь в незащищённую шею. Шао Кан перехватил его рукой, и лезвия вонзились в его плоть, но он даже не поморщился. Он сжал веер в кулаке, и металл захрустел, ломаясь, как сухая ветка. — Слабый металл, — сказал он. — Слабый воин. Слабый мир. Он отбросил обломки и занёс молот над головой. Китана, оставшаяся без вееров, сделала шаг назад — не от страха, а чтобы перегруппироваться. — Веера — не моё единственное оружие, — сказала она и подняла руки. Из её ладоней вырвался огонь — не красный, как у Лю Кана, а золотой, как солнце Эдении. Шао Кан, застигнутый врасплох, не успел уклониться. Огненная волна ударила его в грудь, и его доспехи накалились, зашипели, пошли чёрными, дымящимися пятнами. — Агрх! — зарычал Шао Кан, отступая. Он стряхнул с себя огонь — с его доспехов поднялся едкий, чёрный дым, — и его красные глаза встретились с глазами Китаны. В них не было страха. Было бешенство. — Это всё, на что ты способна? — он поднял молот над головой. — Тогда умри. Ли Мей против Рептилии: Смерть из тени Пока Китана сражалась с Шао Каном, Ли Мей стояла напротив Рептилии. Зелёный, чешуйчатый ассасин с жёлтыми глазами-змейками, которые не моргали, не отводили взгляда, скалился на неё, и его раздвоенный язык высунулся изо рта, облизывая морду. — Демон, — прошипел Рептилия, и его голос был шипящим, как у змеи, которая только что проглотила добычу. — Из Преисподни. Я чую твой запах за версту. — А я чую твой страх, — ответила Ли Мей, и её голос был ровным, спокойным, как поверхность мёртвого озера. — Ты не первый ящер, которого я убиваю. И не последний. Рептилия зашипел и исчез — не побежал, а растворился в воздухе, стал невидимым. Ли Мей не двинулась с места. Она закрыла глаза, прислушалась. Лёгкий шорох — справа. Она выставила Крисс в ту сторону, и лезвие встретило металл — Рептилия успел блокировать удар своим клинком, но сила его отбросила. — Ты не можешь меня видеть! — прошипел Рептилия, снова исчезая. — Я не вижу, — ответила Ли Мей, поворачиваясь в ту сторону, откуда донёсся шёпот. — Я чувствую. Она не могла видеть его, но она чувствовала — холод, который он оставлял за собой, запах чешуи и яда, напряжение воздуха, когда он готовился к прыжку. Она прошла через Преисподню, где невидимые демоны хватали её за ноги из каждой тени. Рептилия был не страшнее их. Когда он снова появился, уже сзади, занеся клинок для удара, Ли Мей уже ждала. Её нога взметнулась вверх, и удар пришёлся ему в грудь. Рептилия отлетел к стене, и его чешуя, блеснув в багровом свете, оставила на камне влажный, зелёный след. — Ты... — прохрипел он, поднимаясь. — Я, — сказала Ли Мей, и Крисс в её руке сверкнул. Она не дала ему времени. Её следующий удар пришёлся в плечо — лезвие вошло в плоть, и из раны хлынула чёрная, ядовитая кровь. Рептилия закричал, и его крик был похож на шипение, которое перешло в визг. Он попытался исчезнуть, но Ли Мей держала его за плечо и не отпускала. — Ты никуда не уйдёшь, — сказала она, нанося второй удар. — Ты умрёшь здесь. — Я ещё вернусь! — прошипел Рептилия, вырываясь и отбегая к выходу. — Не успеешь, — ответила Ли Мей и метнула Крисс. Лезвие, вращаясь, как маленькая, смертоносная мельница, вонзилось в спину Рептилии, и он упал, не дойдя до выхода. Джонни Кейдж против Рейна: Голливуд против магии воды — Ты, наверное, думаешь, что я не умею плавать, — сказал Джонни Кейдж, поправляя очки и скрещивая руки на груди. Рейн, высокий, с длинными, чёрными волосами и тёмной кожей, на которой поблёскивали капли воды, сжимал в руках две катаны. Его глаза — фиолетовые, с вертикальными зрачками — смотрели на актёра с холодным, презрительным превосходством. — Ты — актёр, — сказал Рейн, и его голос был глухим, как звук воды, льющейся в глубокий колодец. — Твои трюки не работают в реальной жизни. — Мои трюки, — усмехнулся Джонни, снимая очки и убирая их в нагрудный карман, — работают не только в реальной жизни. Они работают в кино, на телевидении, и даже здесь, в этой дыре, где пахнет старыми носками и разочарованием. Рейн не ответил. Он атаковал — его катаны сверкнули в воздухе, и лезвия, покрытые водой, которая замерзала в полёте, превращаясь в острые, как бритва, ледяные иглы, летели прямо в Джонни. Актёр уклонился — не театрально, а по-настоящему быстро, потому что годы съёмок в боевиках не прошли даром. — Хорошо, — сказал Рейн. — Ты быстрее, чем кажешься. — Я быстрее, чем я сам думаю, — ответил Джонни, перекатываясь через плечо и поднимаясь на ноги. — Это называется «актёрская пластика». Рейн атаковал снова — на этот раз он использовал магию воды, создавая из воздуха десятки водяных копий, которые застыли в воздухе, а потом рванулись к Джонни. Актёр, не имея ни меча, ни магии, сделал единственное, что мог, — он побежал прямо на них. Это была глупость. Но глупость, которая сработала. Водяные копья, которые должны были пронзить его, встретили... свет. Джонни окружил себя золотистым, мерцающим светом — тем самым, который он называл «Хайп-метр» . Никто не знал, что это такое — магия, технология или просто везение, — но копья рассыпались, не дотронувшись до него. — Что за... — начал Рейн. — Это мой секретный приём, — сказал Джонни, вытирая лицо. — Я называю его «Взорвание кассы». Он прыгнул. Прямо на Рейна. Его кулак врезался в лицо верховного мага Внешнего Мира, и из носа Рейна брызнула кровь, смешанная с водой. — Ты... — прохрипел Рейн, отступая. — Да, я, — ответил Джонни и ударил снова. Он бил не так, как бил бы профессионал — не чётко, не выверенно, — он бил так, как бьют в кино. Ярко, зрелищно, на публику. Трибы, которые смотрели на эту битву, замерли, забыв, что должны болеть за своего мага. — Это не война, — сказал Джонни, нанося апперкот, от которого Рейн отлетел к стене. — Это шоу. И ты — статист. Рейн попытался подняться, но Джонни уже стоял над ним, и его кулак был занесён для последнего удара. — Зрители любят хэппи-энд, — сказал Джонни и ударил. Лю Кан против Шан Цзуна: Месть колдуну — Старый ты пень, — сказал Лю Кан, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который готовится к работе, которую должен был сделать давно. Шан Цзун улыбнулся — своей тонкой, лживой улыбкой, которая не касалась глаз. — Ты стал самоуверенным, монах, — сказал колдун, и в его руке засветился зелёный, пульсирующий шар. — Это тебя и погубит. Лю Кан не ответил. Он атаковал первым — его нога взметнулась вверх, и удар пришёлся в плечо Шан Цзуна, заставив его отступить. — Ты стал слабее, — сказал Лю Кан. — Я стал умнее, — ответил Шан Цзун и выпустил шар. Шар ударил Лю Кана в грудь, и его отбросило на несколько метров. Он упал на одно колено, и его драконы на куртке блеснули в свете. — Ты украл души, — сказал Лю Кан, поднимаясь. — Ты убивал. Ты предавал. И за всё это ты ответишь. — Я — бессмертный, — ответил Шан Цзун. — Я — Шан Цзун. Я —... — Ты — никто, — перебил Лю Кан. Он рванул вперёд, и его драконье пламя вырвалось из рук, охватывая Шан Цзуна. Колдун закричал, и его одежды загорелись, превращаясь в пепел. — Ты умрёшь здесь, — сказал Лю Кан. — Я уже умирал, — ответил Шан Цзун, сбивая пламя. — Тогда умри окончательно, — ответил Лю Кан, и его удар пришёлся в челюсть. Шан Цзун упал, и его лицо — старое, сморщенное, изуродованное магией — было искажено гримасой. — Пожалуйста, — прошептал он. — Поздно, — ответил Лю Кан. Он поднял руку, и драконье пламя снова вырвалось из его ладони, окутывая Шан Цзуна. Колдун закричал, и его крик затих, когда его тело превратилось в пепел. Джакс против Ермака: Месть за руки — Ты помнишь меня? — спросил Джакс, сжимая металлические кулаки. Ермак, чьё тело было затянуто в чёрный, облегающий костюм с красными прожилками, повернул голову. Его красные глаза — пустые, горящие — смотрели на Джакса, и в них не было узнавания. — Нет, — ответил Ермак, и его голос был механическим, безжизненным. — А твои руки помнят, — сказал Джакс и бросился вперёд. Он ударил — и его металлический кулак врезался в грудь Ермака, пробив его костюм и плоть. — Это за первую, — сказал Джакс. Второй удар пришёлся в лицо. — Это за вторую. Третий — в голову. — А это — за всё остальное. Ермак отлетел к стене, и его тело, уже неживое, дёргалось в агонии. Соня Блейд против Куан Чи: Правосудие Соня не стала ждать. Она выстрелила. Пуля вонзилась в плечо Куан Чи, и колдун зашипел, отступая. — Ты — глупая женщина, — сказал Куан Чи. — Твои пули не причиняют мне вреда. — Эта не причинила, — ответила Соня, заряжая пистолет. — А следующая — причинит. Куан Чи поднял руку, и из его ладони вырвался чёрный, пульсирующий свет. Соня откатилась в сторону, и луч прошёл мимо, оставив на полу чёрную, дымящуюся борозду. — Ты умрёшь, как и все, кто бросал мне вызов, — сказал Куан Чи. — Возможно, — ответила Соня, вставая на ноги. — Но не сегодня. Она выстрелила снова — и пуля попала Куан Чи в колено. Колдун упал, и из его раны хлынула чёрная, маслянистая жидкость. — Что это? — спросила Соня. — Моя кровь, — прохрипел Куан Чи. — Моя магия. Моя сила. — А теперь — моя победа, — ответила Соня и приставила пистолет к его голове. — Не стреляй, — прошептал Куан Чи. — Я могу быть полезен. — Ты был полезен только мёртвым, — ответила Соня и нажала на спусковой крючок. В центре арены Китана, сломавшая веера, израненная, сжигающая свои последние силы, стояла перед Шао Каном. Молот императора был занесён над её головой. — Прощай, падчерица, — сказал Шао Кан и опустил молот. В тот же миг Джонни Кейдж, Джакс, Соня, Лю Кан и Ли Мей бросились к нему. Они не могли его убить — они могли только отвлечь. И отвлекли. Шао Кан, удивлённый атакой со всех сторон, на секунду ослабил хватку. Этой секунды хватило. Китана поднялась и вонзила в его грудь обломок сломанного веера. Император замер. Его красные глаза — пульсирующие, безумные — смотрели на неё. — Ты... — прохрипел он. — Я — королева Эдении, — ответила Китана. Она вырвала обломок, и Шао Кан рухнул на колени. Император умирал. На его месте не осталось величия — только старый, умирающий тиран, который не мог поверить, что его победили. — Это... не... конец, — прохрипел он. — Всё когда-то кончается, — ответила Китана. И он умер. Толпа замерла. Трибы, которые ещё минуту назад ревели, теперь молчали, глядя на тело императора, распростёртое на камне. Красные глаза потухли, молот выпал из его рук, и золочёные доспехи, когда-то сверкавшие победой, теперь были покрыты копотью и кровью. Китана, тяжело дыша, опустила руки. Капли пота и крови стекали по её лицу, смешиваясь с остатками сломанных вееров. — Ты как? — спросил Джонни Кейдж, подходя к ней. Его голос, обычно полный сарказма, теперь звучал непривычно тихо. — Жива, — ответила Китана. Она подняла голову и посмотрела на трибы. Они молчали. Сотни таркатанов, шоканцев и кентавров смотрели на неё, и в их глазах не было страха. Было уважение. — Император мёртв, — сказала Китана, и её голос разнёсся по арене. — Война окончена. Никто не ответил. Только ветер выл в пустоте, и где-то далеко, в багровом небе, кричал павлин. Внешний Мир был свободен. Это понимание пришло не сразу — не как удар молнии, не как вспышка озарения, а как медленно поднимающийся прилив, который заливает берег, и ты не замечаешь, как вода поднимается, пока не оказываешься по колено в холодном, солёном море победы. Арена Колизея, ещё минуту назад сотрясавшаяся от криков и топота тысяч глоток, замерла в тишине. Таркатаны опустили лезвия, шоканцы разжали кулаки, кентавры убрали луки. Все они смотрели на тело Шао Кана, распростёртое на каменных плитах, на его молот, который валялся в нескольких метрах от безжизненной руки, на его маску, которая съехала в сторону, открывая лицо — старое, измождённое, с глубокими морщинами и красными, уже потухшими глазами, в которых не осталось ни гнева, ни величия, ни даже того безумного огня, который вёл его тысячелетиями. Земное Царство было спасено. Всё было спасено. Китана стояла в центре арены, тяжело дыша, и её руки, ещё минуту назад сжимавшие обломки сломанного веера, безвольно повисли вдоль тела. Её синий костюм был разорван в нескольких местах, на плече темнела кровь — не её, чужая, смешанная с потом и пылью. Волосы, чёрные, как смоль, выбились из высокого хвоста и падали на лицо, закрывая глаза, но она не убирала их — не было сил. Она смотрела на Шао Кана, и в её голове крутилась одна мысль: «Это конец». Конец тысячелетней войны. Конец страха. Конец преследований. — Этот кошмар окончился, — сказала Ли Мей, подходя к ней. Её белое кимоно было испачкано кровью — не только Рептилии, но и её собственной, потому что в последнем бою она получила глубокий порез на руке, но даже не заметила этого. Крисс был вложен в ножны, и она держала руку на его рукояти — не для боя, а для того, чтобы чувствовать его вес, его тепло, его обещание защиты. — Возвращаемся домой, — сказала Китана, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине слышалось облегчение. Она подняла руку, и портал открылся — не такой, каким его открывал Рейден, яркий, пульсирующий, с молниями по краям. Он был спокойным, золотистым, как утро в Эдении, и от него пахло свежестью, дождём и почему-то хлебом, который пекут по утрам в их городе, в BabyBus, где их ждали. Они шагнули в портал — уставшие, израненные, но живые. И портал закрылся за ними, оставив на арене только тело императора и молчаливые трибы, которые всё ещё не могли поверить в то, что их тиран мёртв. Они вернулись домой. Город встретил их солнцем. Не багровым, не чужим, а настоящим, родным, золотистым, которое поднималось из-за крыш и заливало улицы тёплым, ласковым светом. Птицы пели — громко, заливисто, как будто радовались каждому новому дню. Где-то вдалеке, за парком, лаяла собака, и этот лай был таким обычным, таким мирным, что у Сони Блейд, которая не плакала никогда, навернулись слёзы. — Ну как? — спросил кто-то из детей, которые ждали их на площади у фонтана с бронзовым слоном. — Мы победили, — ответил Лю Кан, и его голос был ровным, спокойным, но в этой ровности слышалось такое, от чего дети замерли, а потом закричали, запрыгали, засмеялись. — Победили! Победили! Победили! — их крики разносились по улице, и взрослые, которые выходили из домов, улыбались, хотя не понимали, что происходит. — Даже не верится, что всё кончилось, — сказал Джонни Кейдж, снимая очки и протирая их о футболку. Он стоял чуть поодаль, и его лицо было бледным — не от страха, от усталости. — Ещё как кончилось, — ответила Соня Блейд, и её голос был твёрдым, но в этой твёрдости слышалось облегчение. — Кончилось, — повторил Джакс, и его металлические руки, которые он так долго сжимал в кулаки, наконец расслабились. Сюда телепортировался Рейден. Он появился на крыше мэрии, и его фигура — высокая, в тёмно-синей мантии, расшитой серебряными молниями — была видна всем. Шляпа его была надвинута на глаза, и из-под неё были видны только глаза — белые, светящиеся, как две маленькие звезды, которые зажглись в неурочный час. — Турнир был выигран! — сказал Рейден, и его голос разнёсся по площади, заставляя людей замирать и поднимать головы. — Земное Царство одержало победу. Толпа взорвалась. Люди кричали, обнимались, плакали. Дети бегали между взрослыми, размахивая флагами BabyBus, которые кто-то раздал из соседнего магазина. Кто-то пустил в небо воздушные шары — красные, синие, зелёные, жёлтые, — и они улетали вверх, растворяясь в голубизне. Китана стояла на ступенях мэрии, и её лицо — бледное, с острыми скулами и тёмными глазами — было обращено к Рейдену. — Мы сделали это, — сказала она. — Вы сделали это, — ответил Рейден, и в его голосе впервые за долгое время послышалась гордость. Он спустился с крыши и подошёл к ней. Его рука — длинная, бледная — легла на её плечо, и это прикосновение было похоже на благословение. — Отдыхайте, — сказал он. — Завтра будет новый день. Он исчез так же внезапно, как и появился, и только лёгкий запах озона напомнил о том, что он здесь был. — Новый день, — повторила Китана, и её губы чуть приподнялись в лёгкой, едва заметной улыбке. Она повернулась к детям, к воинам, к Ли Мей, которая стояла рядом и держала за лапу Рэя, который, несмотря на боль в челюсти и заплывший глаз, улыбался. — Мы победили, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине слышалось такое, от чего у всех, кто стоял на площади, зачесалась переносица. — Победили, — ответил Рэй, и его голос дрожал. Он посмотрел на Ли Мей, и в его глазах — одном здоровом, втором заплывшем — застыло что-то, похожее на любовь. — Ты плачешь? — спросил он. — Нет, — ответила Ли Мей, вытирая слёзы. — Я просто... улыбаюсь. Она улыбнулась, и её улыбка была такой редкой, такой тёплой, что дети, которые смотрели на неё, почувствовали, как внутри них разливается тепло. — Идёмте домой, — сказала Китана. — Домой, — повторили все. И они пошли. Солнце светило, птицы пели, и флаг на мэрии развевался. А где-то далеко, за гранью миров, на арене Колизея, лежало тело императора, и ветер, который дул над пустыней, шевелил его седые волосы. Никто не плакал о нём. Никто не скорбел. Только стервятники кружили в небе, ожидая, когда можно будет начать пир. Но это уже не имело значения. Война закончилась.