Охота в грозу

Дождь наконец прорвал барьер. Это случилось не постепенно, не мягкой моросью, а разом — сплошной стеной воды, обрушившейся на Сейрейтей с яростью, какой город не видел десятилетиями. Молнии расчерчивали тучи белыми венами, и каждая вспышка отдавалась у Футаго под рёбрами — пульсирующей, знакомой, почти родной болью. Гроза звала её. Пела ей. И сопротивляться этому зову было так же трудно, как сопротивляться биению собственного сердца. Она шла на полшага позади Кенсея, стараясь не поскользнуться на мокрой брусчатке. Иллюзия держалась — пока держалась, — но края её подрагивали, как отражение в потревоженной воде. Девять хвостов под личиной нервно вились, и девушке пришлось приложить усилие, чтобы не дать им вырваться наружу. Каждый удар грома отзывался в них мелкой дрожью. Каждая вспышка молнии заставляла кончики пальцев искрить. — Налево, — бросила она, принюхиваясь. — Запах озона сильнее. — Ты как ищейка, — хмыкнул Кенсей, сворачивая в проулок. — Из Десятого отряда, говоришь? Хицугая о твоих талантах, похоже, не догадывается. — Я стараюсь не афишировать, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Зря. С такими способностями ты могла бы сидеть в Двенадцатом, у Куроцучи. Или во Втором, у Шихоин. — Спасибо, но мне ближе по духу бумажная волокита и тихие вечера с чаем. Кенсей фыркнул. Кажется, он не поверил ни единому слову. Она и сама себе не верила. Особенно сейчас, когда каждый нерв звенел от напряжения, когда кончики ушей — лисьих, спрятанных под иллюзией — подрагивали, улавливая малейшие колебания электрического поля. Гроза была не просто погодой. Это был язык, на котором говорила её сила. И сегодня этот язык кричал об опасности. Футаго остановилась так резко, что Кенсей едва не налетел на неё. — Что? — спросил он, мгновенно напрягаясь. — Вы не чувствуете? — Что именно? Она и сама не могла объяснить. Не запах, не звук — что-то на грани ощущений, как будто воздух сгустился и стал тяжелее в определённом направлении. Словно кто-то натянул невидимую струну и дёргал её, посылая дрожь по всему пространству. — Там, — сказала она, указывая на северо-запад. — Что-то есть. Живое. И мёртвое одновременно. Мужчина выругался и ускорил шаг. Они вышли к небольшой площади перед старым хранилищем артефактов. Площадь была пуста — ни души, что странно для этого часа. Даже вездесущие коты, обычно шнырявшие между домами, попрятались. В центре площади горел одинокий фонарь, и в его жёлтом, дрожащем от дождя свете Футаго увидела то, от чего кровь застыла в жилах. Третья жертва. На этот раз это была женщина. Она стояла... стояла, не лежала! Прислонённая к фонарному столбу, и её мёртвое лицо улыбалось в темноту. Длинные чёрные волосы намокли и прилипли к щекам. Форма синигами пятого отряда, судя по нашивкам, которые на удивление были целы. Но тело... тело было высушено так же, как предыдущие: кожа туго обтягивала кости, пальцы скрючились, словно птичьи лапки, а на губах застыла всё та же блаженная, жуткая улыбка. Три царапины на горле блестели, ещё влажные. Кровь не успела свернуться. Убийца был здесь минуту назад. Кагэяма почувствовала, как хвосты под иллюзией встали дыбом. Тамамо в заколке раскалилась почти до боли. — Стоять, — рявкнул Кенсей, выхватывая дзанпакто. — Не подходи. — Поздно, — прошептала Футаго, потому что заметила движение на крыше. Тень. Высокая, закутанная в плащ фигура стояла на краю крыши хранилища, замерев, как изваяние. Дождь хлестал по ней, но она не шевелилась. Капюшон скрывал лицо, но Кагэяма чувствовала глаза, горящие в темноте жёлтым огнём. И из-под плаща свисал, она готова была поклясться всеми девятью хвостами, самый настоящий лисий хвост. — Капитан, сверху! — крикнула она, и в ту же секунду незнакомец прыгнул. Это был не прыжок человека. Это был бросок хищника, текучий, молниеносный, противоестественно быстрый. Фигура покрыла расстояние от крыши до земли за долю секунды, и в воздухе мелькнули когти... длинные, чёрные, светящиеся электрическими разрядами. Кенсей среагировал мгновенно. Его дзанпакто встретил удар с лязгом, от которого у Футаго заложило уши. Искры брызнули в стороны, на мгновение осветив лицо нападавшего под капюшоном, женское, искажённое гримасой ярости. — Что за чёрт?! — прорычал Мугурума, отталкивая противника. Фигура приземлилась на четыре конечности, по-звериному. Мокрая брусчатка под её ладонями или лапами? Зашипела, пошла паром. Она медленно поднялась, выпрямилась во весь рост и откинула капюшон. Футаго перестала дышать. Лицо было женским. Красивым, той неестественной, кукольной красотой, какая бывает у демонов из старых сказок. Высокие скулы, тонкий нос, губы, растянутые в улыбке, полной клыков. Глаза горели насыщенно жёлтым, с вертикальным зрачком. И уши... лисьи, острые, прижатые к голове, подрагивающие от каждого звука. И хвосты. Футаго насчитала три. Три пушистых, мокрых от дождя хвоста, которые нервно хлестали воздух за спиной незнакомки. — Трёххвостая, — выдохнула Футаго. — Этого не может быть... — Прародительница, — прошипела незнакомка, и её голос был похож на скрежет металла о камень. Она смотрела прямо на Футаго, не обращая внимания на Кенсея, который стоял между ними с обнажённым клинком. — Ты жива. Какая досада. — Ты знаешь её? — резко спросил Кенсей, не оборачиваясь. — Нет, — ответила Футаго, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна страха и узнавания. — Но я знаю, что она. Это кицунэ. Из моего клана. Вернее... из того, что от него осталось. — Твоего клана?! — Кенсей на мгновение отвёл взгляд от противницы, и этого почти хватило для атаки. Трёххвостая дёрнулась вперёд, но Кенсей вскинул клинок, и она отпрянула, зашипев. — Хозяин будет недоволен, — произнесла она, по-звериному склонив голову набок. — Он думал, что ты мертва, Прародительница. Мы все так думали. Сто лет, долгий срок даже для нас. — Хозяин? — переспросил Кенсей. — Кто такой этот ваш Хозяин? Гаэро? Трёххвостая рассмеялась. Смех был похож на карканье вороны. — Ты знаешь имя, синигами. Это хорошо. Это значит, что ты умрёшь с пониманием. — Я не умру сегодня, — отрезал Кенсей. — А вот ты можешь. Он атаковал. Его дзанпакто рассёк воздух, целясь в шею трёххвостой, но она ушла из-под удара текучим, почти танцевальным движением. Её когти полоснули его по предплечью, оставив три неглубоких, но кровоточащих пореза. Кенсей даже не поморщился, перехватил клинок и ударил снова, на этот раз снизу вверх. Трёххвостая отпрыгнула, приземлилась на стену ближайшего здания и пробежала по ней несколько шагов, цепляясь когтями за камень. Дождь хлестал её по лицу, но она, казалось, не замечала. Её глаза были прикованы к Футаго. — Хозяин говорил, что ты будешь защищаться, — произнесла она, и в голосе её прозвучала странная смесь ненависти и уважения. — Он говорил, что ты сильна. Но ты всего лишь пряталась сто лет. Пряталась среди людей, служила им, как собака. Где твоя гордость, Прародительница? Где твоя ярость? Футаго шагнула вперёд. Внутри неё что-то дрогнуло. Не страх — ярость. Древняя, холодная, копившаяся десятилетиями. Та самая ярость, которую она заперла глубоко-глубоко, чтобы выжить. Теперь она поднималась, как вода в колодце во время грозы. — Ты говоришь о гордости? — тихо спросила Футаго. — Ты, которая убивает беззащитных и называет это ритуалом? Ты, которая служит безумцу, предавшему собственного наставника? Где твоя гордость, трёххвостая? Глаза трёххвостой вспыхнули ярче. Она зашипела и бросилась в атаку, на этот раз прямо на Кагэяму, игнорируя капитана. Кенсей попытался перехватить её, но трёххвостая двигалась слишком быстро. Её когти нацелились в горло девушки, и на мгновение той показалось, что всё кончено. А потом что-то внутри неё, не разум, не рефлекс, что-то более древнее и глубинное... проснулось. Футаго подняла руку, даже не думая о том, что делает. С кончиков её пальцев сорвалась ослепительная молния, ветвистая, чистая энергия, рождённая не заклинанием и не техникой, а самой её сутью. Молния ударила трёххвостую в грудь, и ту отбросило на десять метров назад. Она врезалась в каменную стену хранилища, проломила кладку и сползла на землю, дымясь и шипя, как перегоревший провод. Запахло палёной шерстью и озоном. Тишина. Дождь продолжал падать. Капли барабанили по брусчатке, по крышам, по телу мёртвой синигами у фонаря. Фонарь мигнул и погас. Кенсей медленно повернулся к своей напарнице. В его глазах читалось всё сразу. Потрясение, самое яркое. Гнев, потому что его обвели вокруг пальца. Восхищение, против воли, но заметное. И что-то ещё, чему Футаго не могла подобрать названия, но от чего сердце пропустило удар. — Кагэяма, — произнёс он очень тихо, и тишина после его слов была страшнее любого крика. — Твою мать, ты... Футаго опустила руку. Пальцы всё ещё искрили, и она машинально встряхнула кистью, словно это могло помочь. Она чувствовала, как горят щёки, как дрожат хвосты под иллюзией, как колотится сердце где-то у самого горла. — Это... — начала она и осёклась. Что она могла сказать? Что это был фокус? Что ему показалось? — Это статическое электричество, — ляпнула она первое, что пришло в голову. — Шерстяная форма, знаете ли... в такую погоду... накапливается заряд... — Ты издеваешься?! — взревел Кенсей так, что эхо прокатилось по пустой площади. — Капитан, я всё объясню! — она выставила руки перед собой, отступая на шаг. — Пожалуйста, давайте сначала свяжем её, и... Она обернулась к стене, в которую врезалась трёххвостая, — и замерла. Там никого не было. Только горстка пепла на мокрой брусчатке, медленно растворяющаяся под дождём. И запах палёной шерсти, который ветер уже уносил прочь. Кенсей выругался. Витиевато, многослойно, с использованием таких выражений, которые, наверное, не слышали даже руконгайские бандиты. Футаго, несмотря на весь ужас ситуации, на мгновение заслушалась — это было почти искусство. — Куда?! Куда она делась?! — прорычал он, оглядываясь. — Телепортация, — мрачно ответила Футаго, опуская руки. — Старая техника клана. Я думала, она утеряна. — Утеряна?! Эта тварь только что чуть не убила нас обоих, а ты говоришь «утеряна»?! — Я думала, — повторила она, чувствуя, как внутри разливается холодная, липкая слабость. — Я правда думала, что эта техника исчезла вместе с кланом. Нас учили ей... но я так и не освоила. Она требует минимум пяти хвостов. А у неё... у неё было три. Три хвоста, и она телепортировалась. Этого не может быть. Этого просто не может быть. Мугурума схватил её за плечо. Его ладонь была горячей даже сквозь мокрую ткань формы, и хватка была железной. Он развернул её к себе и заглянул прямо в глаза. — Клан? — переспросил он, и голос его звенел от едва сдерживаемой ярости. — Какой ещё клан? Ты сказала «из моего клана». Ты — кицунэ?! И тут девушка поняла, что игра окончена. Иллюзия всё ещё держалась — она чувствовала лёгкое покалывание Тамамо в заколке, — но толку от неё уже не было. Он знал. Может, не всё, но достаточно. Он видел молнию. Он слышал, как трёххвостая назвала её Прародительницей. Он сложил два и два — Кенсей Мугурума был грубым, резким, но далеко не глупым. — Да, — выдохнула она, опуская плечи. Все разом — и те, что были под иллюзией, и те, что в душе. — Я кицунэ. Девятихвостая. И, судя по всему, единственная выжившая из моего клана. Повисла пауза. Дождь шумел по крышам. Где-то вдалеке громыхнуло — на этот раз естественно, небесно. Молния на мгновение осветила лицо Кенсея: мокрое, суровое, с плотно сжатой челюстью и горящими глазами. Лисица ждала. Ждала, что он отшатнётся. Ждала, что он поднимет тревогу. Ждала, что он скажет: «Ты арестована». Она была готова к этому. Она была готова ко всему — кроме того, что он сказал на самом деле. — Девятихвостая? — переспросил он, и в его голосе прозвучала странная, почти комичная интонация — как будто он уточнял количество патронов перед боем. — Девять? Не три, как эта? — Девять, — подтвердила она. — И ты прятала их всё это время? — Сто лет. Почти сто лет. Он отпустил её плечо и сделал шаг назад. Провёл ладонью по мокрым волосам, стряхивая воду. Посмотрел на фонарь, на мёртвое тело, на пепел у стены. — Если ты кицунэ, — медленно проговорил он, — и если ты скрывала это сто лет, значит, у тебя были причины. И если ты сейчас не сбежала, хотя могла, значит, ты не враг. — Он перевёл взгляд на неё. — Я прав? У Футаго перехватило дыхание. — Вы... верите мне? — Я верю фактам, — отрезал он. — Факт первый: ты только что спасла мою шкуру от трёххвостой твари. Факт второй: ты не убила меня сразу, хотя, судя по этой молнии, могла бы. Факт третий: ты мокрая, уставшая и явно напуганная, а напуганные предатели так не выглядят. — А как выглядят напуганные предатели? — спросила она, всё ещё не веря. — Они бегут, — просто ответил он. — А ты стоишь. Значит, ты либо герой, либо идиотка. Я пока склоняюсь к первому. Девушка почувствовала, как к глазам подступает предательская влага. Она моргнула, надеясь, что дождь скроет это. — Я — Райдэн, — сказала она, впервые за сто лет произнося своё настоящее имя вслух перед человеком. — Девятихвостая кицунэ клана Небесных. Последняя из своего клана. Не по своей вине. — Красивое имя, — неожиданно сказал Кенсей и тут же нахмурился, словно сболтнул лишнего. — То есть... ладно. Короче. Дуй в штаб, Райдэн... или как тебя теперь называть? — Футаго, — сказала она. — В штабе я Футаго. Так безопаснее. — Значит, Футаго для всех, Райдэн — для своих, — он кивнул. — В штаб. Будем разбираться. — Вы не арестуете меня? — Я похож на идиота, который арестовывает единственного союзника в войне против хвостатых убийц? — он фыркнул. — Нет. Но ты расскажешь мне всё. Абсолютно всё. Каждую деталь. Поняла? — Поняла, — выдохнула Футаго. — Спасибо, капитан. — Потом поблагодаришь, когда выживем, — буркнул он и зашагал в сторону штаба, даже не обернувшись — словно был уверен, что она пойдёт следом. И она пошла. *** Штаб Девятого отряда в три часа ночи выглядел так, будто его эвакуировали. Коридоры были пусты, лампы притушены до минимума, и только в кабинете Кенсея горел яркий свет. Он проводил Кагэяму внутрь, закрыл дверь, задвинул засов — и только потом повернулся к ней. — Садись. Она села на стул, мокрая, дрожащая, всё ещё не верящая в происходящее. Хвосты под иллюзией подрагивали от холода и напряжения. Тамамо в заколке тихо гудела, словно успокаивая. Кенсей снял мокрое капитанское хаори, бросил его на спинку стула. На левом предплечье, где трёххвостая оставила порезы, темнели три алые полосы. Он посмотрел на них, пожал плечами и сел напротив. — Рана, — сказала Футаго. — Нужно обработать. — Заживёт, — отмахнулся он. — Рассказывай. И она рассказала. Всё. С самого начала. Она говорила час, может, полтора — время в ту ночь текло странно, то ускоряясь, то замедляясь до густого сиропа. Она рассказала о Небесном Убежище — скрытом храме на стыке миров, где клан Небесных Кицунэ жил в изоляции от Общества Душ. О наставнике, старом девятихвостом мудреце, который учил её управлять молниями, чувствовать грозу, прятать хвосты. О Печати Громового Зверя — древнем ритуале, способном запечатать душу кицунэ или выпустить на волю разрушительную божественную силу. О том, как наставник говорил, что Печать слишком опасна, чтобы использовать её, и что он доверил ключ ей — ей, а не Гаэро. О Гаэро она рассказала отдельно. О том, как он вернулся в Убежище за несколько лет до резни — бывший ученик, изгнанный за гордыню. Как он говорил с наставником долгими ночами, спорил, убеждал. Как однажды ночью она проснулась от криков и увидела огонь. Как бежала по горящим коридорам, натыкаясь на тела сородичей — высушенные, с улыбками на лицах. Как нашла наставника мёртвым у алтаря, а рядом — Гаэро, который улыбался и говорил: «Ты опоздала, маленькая лиса». Как её обвинили. Как когти сомкнулись на её горле — она так и не узнала, чьи именно. Как она упала в пустоту между мирами и чудом выжила. И как потом — пятьдесят лет одиночества в Руконгае, среди людей, которые не знали, кто она. Как она решила поступить в Академию синигами, чтобы спрятаться на виду. Как создала личину Футаго Кагэямы — неприметной, тихой, старательной. Как служила в Десятом отряде, вела отчёты, охотилась на Пустых и ждала, что однажды прошлое вернётся. — И оно вернулось, — закончила она, глядя в стол. — Вместе с грозой. Вместе с Гаэро. Вместе с этой трёххвостой, которая назвала меня Прародительницей. Я даже не знаю, что это значит. В клане не было такого титула. Это что-то, что они придумали после моего изгнания. Кенсей молчал. Он слушал всё это, не перебивая, только один раз поднялся и налил ей чаю. Чай был горячий, с привкусом имбиря, и Футаго вцепилась в кружку, как в спасательный круг. — Значит так, — сказал он наконец. — Я услышал достаточно. — И что теперь? — Теперь — несколько вещей. Первое: ты остаёшься под моим командованием. Иллюзию свою дурацкую пока не снимай — не хватало ещё, чтобы весь Сейрейтей узнал, что у нас под боком девятихвостая кицунэ. Слухи и так поползут после этой ночи, но пусть лучше гадают. Второе: Хисаги и Маширо я завтра введу в курс дела. Без подробностей твоего прошлого, но о кицунэ и о Гаэро они должны знать. Третье: ты знаешь эту трёххвостую? Могла встречать её раньше? — Нет, — покачала головой Футаго. — Я не помню её. Но она знала обо мне. И она назвала меня Прародительницей. Это что-то значит. Что-то, связанное с Печатью. — Разберёмся, — он откинулся на спинку стула. — У нас есть зацепки. Есть ключ — та пластина, что мы нашли в подвале. Есть дневник Акиры. Есть ты. — И есть Гаэро, — добавила она мрачно. — Который где-то там, с шестью оставшимися жертвами. — Шестью? — Девять нужно для ритуала. Три уже есть. Сегодня — Четвёртая. Кенсей выругался сквозь зубы. — Значит, у нас мало времени. Завтра с утра начинаем охоту. — Он встал. — А пока — спать. У тебя есть где переночевать? — В штабе Десятого... — Забудь. Оставайся здесь. В гостевой комнате. Безопаснее. — Но... — Это не предложение, Кагэяма. Это приказ. — Есть, капитан, — сказала она и вдруг улыбнулась, впервые за эту бесконечную ночь. Он заметил её улыбку и уголки его собственных губ чуть дрогнули. — И ещё, — сказал он, когда она уже стояла в дверях. — Если ещё раз скроешь от меня что-то важное, лично надеру тебе хвосты. Все девять. Она обернулась. Капитан стоял у стола, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с выражением, которое она не могла расшифровать. Угроза была такой абсурдной и в то же время такой... тёплой, что девушка, не удержавшись, рассмеялась. Смех вышел нервным, с истерическими нотками, но всё же смехом. — Я запомню, капитан. — Вот и славно. Она вышла в коридор. Дверь закрылась. И только там, в пустом тёмном коридоре, она позволила себе выдохнуть. Прислонилась спиной к стене, закрыла глаза и почувствовала, как по щекам текут слёзы — не горькие, а какие-то... освобождающие. Сто лет. Сто лет она пряталась. А теперь кто-то знает. Кто-то, кто не отвернулся. И этот кто-то — капитан Девятого отряда, который обещал надрать ей хвосты. Госпожа Инари, какая же это всё-таки странная штука — жизнь. *** Утро Кагэяма встретила в гостевой комнате штаба Девятого отряда. Комната была крошечной: койка, стол, стул, шкаф. Девушка лежала на жёстком матрасе, закутавшись в казённое одеяло, и смотрела в потолок. Все девять хвостов разметались по койке, свешивались на пол, и она впервые за долгое время не пыталась их спрятать. Иллюзия была снята. Всё равно никто не войдёт без стука. Она думала о Кенсее. О том, как он не сдал её Второму отряду. Как спокойно принял правду. Как слушал её историю, не перебивая. Как обещал надрать хвосты таким тоном, каким другие обещают повышение. Как сидел напротив с мокрыми волосами и уставшими глазами — и не отводил взгляда. Госпожа Инари, я, кажется, влюбляюсь. И это катастрофа. Тамамо — заколка-лисичка, лежавшая на тумбочке, — тихо тренькнула, соглашаясь. — Ты-то хоть не начинай, — пробормотала Футаго. Заколка тренькнула ещё раз, на этот раз с явной иронией. В дверь постучали. Футаго едва успела натянуть иллюзию — не потому, что хотела скрываться, а просто по привычке. Хвосты исчезли, уши спрятались, глаза из золотых стали обычными, человеческими, карими. — Да! Вошёл Сюхэй, мрачный, как туча. Под глазами у него залегли тени, а волосы торчали в разные стороны. — Подъём, Кагэяма, — сказал он. — Четвёртое тело. Футаго подскочила, сон слетел мгновенно. — Где? — На этот раз — прямо у ворот Первого отряда. — Он помолчал, и по его лицу пробежала тень. — Это глава архивного департамента. Старик Ямамура. Пятьсот лет выслуги. Три царапины. Улыбка. Всё как обычно. У Футаго похолодело внутри. Клан убивал не просто синигами. Они убивали тех, кто имел доступ к информации. К старым архивам. К документам столетней давности. Ямамура был главой архива — он знал всё, что там хранилось. Знал, возможно, даже о Гаэро. И теперь он мёртв. — Они заметают следы, — прошептала она. — Или ускоряют ритуал. Или и то, и другое сразу. — Или так, — в дверях появился Кенсей, уже полностью одетый, с дзанпакто на поясе. Выглядел он так, словно не спал вовсе, но голос был твёрдым. — Если они убили главу архива, значит, им нужно было что-то изъять. Или кого-то. Едем. *** Тело старика Ямамуры лежало прямо перед главными воротами Первого отряда, и зрелище это было вызовом. Открытым, наглым, демонстративным. Убийца хотел, чтобы все видели. Чтобы весь Готей-13 проснулся и понял: даже стены Первого отряда не защита. Даже пятьсот лет службы не гарантия. Три царапины, улыбка, высохшее тело. Всё как прежде. Кагэяма осторожно, под прикрытием Кенсея и Хисаги, рассматривала труп. — Пять осталось, — прошептала Футаго. — Следующая пятая. — И мы не знаем, кто они. — Не знаем, — Футаго выпрямилась, и в её голове что-то щёлкнуло. — Но можем узнать. Есть идея. Мне нужно в архив Первого отряда. Срочно. Пока они не уничтожили то, за чем приходили. — Что ты будешь там искать? — Документы столетней давности. Отчёты о той резне. Если они хотят скрыть правду, значит, там что-то есть. Имя. Лицо. Кто-то, кто всё ещё жив и представляет угрозу для Гаэро. — «Хозяин», — вспомнил Мугурума слова трёххвостой. — Именно. Если мы узнаем, кто он на самом деле, мы сможем предугадать его следующие шаги. И остановить его. Кенсей посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул — коротко, решительно. — Идём. Вместе. И они двинулись к архиву, оставляя за спиной Четвёртое тело. *** Архив Первого отряда встретил их тишиной. После убийства Ямамуры здесь было пусто и тревожно: архивариусы жались по углам, прятали глаза, а некоторые уже собирали вещи. Никто не хотел оставаться в месте, где только что убили их начальника. Футаго и Кенсей прошли в секцию старых дел, предъявив временный допуск, который выписал потрясённый лейтенант Первого. Стеллажи уходили в темноту на десятки метров, и где-то там, в пыли и забвении, лежала правда, похороненная сто лет назад. — Здесь, — Футаго указала на полку с маркировкой «Руконгай: аномалии, 1850–1900». Они лихорадочно перебирали свитки. Десять минут, двадцать. Пыль летела в лицо, бумага крошилась в пальцах. И наконец Футаго нашла его. Папка, тоньше остальных, с выцветшей надписью: «Инцидент Небесного Убежища. Жертвы: 11. Подозреваемая: Райдэн, девятихвостая. Статус: бежала, предположительно мертва». У неё перехватило дыхание. Её собственное дело. Её собственное имя — Райдэн, — написанное чужой рукой. Одиннадцать жертв. Одиннадцать. А ниже — список имён. Одиннадцать погибших синигами. И среди них имя, от которого у Футаго кровь застыла в жилах. «Курода Акира, лейтенант Девятого отряда». — Кенсей, — прошептала она. — Посмотри. Он склонился над списком. И она увидела, как его лицо застывает. Превращается в маску холодной ярости. Пальцы сжались в кулак. — Курода Акира, — прочитал он. — Мой предшественник. Человек, которого я сменил на посту лейтенанта сто лет назад. — Сто лет назад?.. — Футаго нахмурилась. — Я был капитаном Девятого, когда это случилось, — тихо сказал он, и его голос прозвучал глухо, как дальний гром. — Акира был моим лейтенантом. Его смерть... мне сказали — несчастный случай в Руконгае. Дело закрыли. Никакого расследования. Я пытался добиться правды, но меня заткнули. Сказали: «Не вороши прошлое, Мугурума». — Солгали, — выдохнула Футаго. — Его убили во время ритуала. Но зачем? Зачем убивать лейтенанта Девятого отряда? Кенсей медленно поднял на неё глаза. В них была не только ярость — в них была старая, застарелая боль. Боль человека, который потерял друга и так и не узнал почему. — Потому что он что-то знал, — сказал мужчина. — Что-то, что могло разрушить планы Гаэро. Что-то, что скрыли. И теперь, сто лет спустя, кто-то очень хочет, чтобы это «что-то» не всплыло. Кто-то убивает всех, кто хоть что-то помнит. Снаружи снова ударила молния. Окна архива задребезжали. Гроза набирала силу — и где-то там, в тенях Сейрейтея, трёххвостая и её Хозяин продолжали свою охоту. Четыре жертвы позади. Пять впереди. И одно имя, вырванное из прошлого, которое может стать ключом ко всему.