Часть 5

Летучий порох уже несколько минут лежал у него в ладони. Драко всё никак не мог бросить его в камин. Что было особенно нелепо, если учесть, что за последний месяц он пользовался каминной сетью чаще, чем собственной входной дверью. Хотя, если задуматься, душевные метания в отношении пороха были далеко не самым идиотским поступком за последние двое суток. Первую половину воскресенья Драко честно пытался заниматься, несмотря на бессоную ночь и головную боль, вторую же половину он уже честно пытался делать вид, что занимается. Руны остались недописанными, по трансфигурации он едва осилил пару страниц, а жалкие несколько предложений эссе по зельеварению, если бы могли, смотрели бы на него с осуждением, что для Малфоя было глубоко оскорбительным, учитывая, что в шестнадцать лет он умудрялся делать домашние задания и параллельно чинить Исчезательный шкаф. Теперь он проиграл эссе по зельеварению. Впрочем, тогда его хотя бы не корёжило изнутри проклятие, природу которого до сих пор не смог объяснить ни один колдомедик. Именно на него Драко и предпочёл списать отвратительное воскресенье. В какой-то момент он даже всерьёз задумался о том, чтобы не идти, отправить Грейнджер записку, соврать про срочные дела. Проблема заключалась в том, что он не мог придумать ни единого срочного дела, которое звучало бы убедительно для Грейнджер. На плохое самочувствие тоже ссылаться не стоило: в таком случае она, скорее всего, появилась бы в поместье раньше, чем сова успела бы донести письмо. — Что с тобой? — Почему ты не пришёл? — Тебе плохо? Великолепно. Объясняться с ней было последним, чего Малфою хотелось этим утром, поэтому он прикрыл глаза и перевернул ладонь с порохом. Когда он вышел из камина, кабинет встретил его знакомым запахом пергамента, чернил и ромашкого чая. Грейнджер сидела за столом, почти скрывшись за кипами бумаг. Выглядела она совершенно собранной, поглощённой работой, и в данный момент безжалостно расправлялась с каким-то министерским отчётом, вычёркивая целые абзацы с таким видом, будто судьба магической Британии зависела исключительно от её красных пометок на полях. Ни одного признака душевного кризиса. — Ты рано, — сказала она, не отрывая взгляда от пергаментов. Драко уже собирался ответить, как взгляд его скользнул по рукаву и остановился на серебристой шерстинке. Дальше ещё одна оказалась на подоле мантии, а третья обнаружилась уже на брюках. Похоже, Сильва всё-таки добилась своего. По крайней мере, часть себя она действительно отправила в Хогвартс вместе с ним. — Ты тоже, — ответил Драко, отряхиваясь. Он привычно хмыкнул про себя, глядя на гриффиндорское безобразие на уродливом кресле, затем скользнул взором к окну. Обычно через несколько секунд он уже сидел бы на подоконнике. Сегодня же остался стоять у камина. — Как прошла встреча с Кингсли? Грейнджер оторвалось от бумаг. — Тебя теперь внезапно интересуют мои утренние совещания? — Меня интересует, обсуждает ли весь отдел магического правопорядка моё здоровье за утренним чаем. Она медленно отложила перо, чуть вздёрнув подбородок. Но с ответом Грейнджер почему-то не спешила, о чём, скорее всего, пожалела, потому что Драко решил выдать: — Не утруждайся. Я уже понял, что версия для начальства получилась короче настоящей. — Я ничего не сказала только потому, что не знаю, что видела, — тут же осекла его она. — И на твоём месте я бы постаралась доходчиво и… Она запнулась всего на мгновение, но Драко показалось, что он знает, какое слово она собиралась произнести. — …внятно объяснить мне, что с тобой происходит. Хотя сначала будь добр объяснить, почему ты вообще никого не поставил в известность до начала программы. — Чтобы избежать именно этого разговора. — Великолепный план. — До недавнего времени работал безупречно. — Хорошо. Она закрыла папку и что-то в её тоне заставило Драко насторожиться. После всего, что произошло в библиотеке, он ожидал неловкости, злости или очередного допроса, но не этого. — Хорошо? — Хорошо. Затем Грейнджер поднялась из-за стола со словами. — У тебя есть три дня, Малфой. Драко моргнул; ему показалось, что он ослышался. — Для чего? — Чтобы рассказать мне всё как есть. Нет, он точно ослышался. — А в противном случае? — В противном случае я расскажу Кингсли всё, что знаю сама. — Это угроза? — Предупреждение. — Грейнджер, — Драко скрестил руки на груди и самодовольно усмехнулся, — ты опустилась до шантажа. — А ты, как я посмотрю, всё ещё считаешь, что окружающие должны молча разбираться с последствиями твоих решений, пока ты великодушно оставляешь их без объяснений. — До недавнего времени работало. — Тогда советую насладиться воспоминаниями, потому что через три дня этот метод перестанет быть эффективным. Надо же. Пару дней назад он бы поставил крупную сумму на то, что после библиотеки Грейнджер будет избегать его, разговаривать исключительно по необходимости и при каждом удобном случае прятаться за своими министерскими бумажками. По всей видимости, он только что лишился весьма приличной суммы воображаемых денег, потому что вместо того, чтобы его шарахаться, она диктовала ему условия. — А теперь, — она подхватила со стола папку и закинула сумку на плечо, — если ты не против, нам пора на завтрак. На мгновение ему снова привиделась Грейнджер, набрасывающая плащ на плечи. Драко раздражённо отвернулся и буркнул: — Мне начинает казаться, что распределяющая шляпа серьёзно ошиблась в расчётах. Она уже успела дойти до двери, когда обернулась через плечо: — Что? — Ничего. До Большого зала они добрались на удивление быстро и, что было ещё удивительнее, без кровопролитий. По дороге Грейнджер пару раз остановилась поздороваться с преподавателями, а какой-то пятикурсник едва не выронил ей под ноги стопку конспектов. Всё это время Драко почему-то не оставляло ощущение, что последние двое суток он потратил на подготовку к совершенно другой встрече. Через несколько минут они уже поднимались по каменным ступеням к дверям Большого зала, где их пути должны были разойтись. Драко уже собирался направиться к слизеринскому столу, когда голос Грейнджер догнал его в спину: — Малфой. Он на секунду прикрыл глаза. Салазар, он же ведь почти ушёл. — Да? — обернулся Драко через плечо. — После ужина. — Что после ужина? — Не опаздывай. Он невольно усмехнулся. — Это угроза или предупреждение? — Как хочешь расценивай. Прежде чем он успел придумать достойный ответ, Грейнджер уже развернулась и направилась к кураторскому столу. Изумительно. За неполные двадцать минут сегодняшнего утра она успела поставить ему ультиматум, пригрозить министром Магии, и дважды умудрилась оставить за собой последнее слово. Что-то подсказывало Драко, что воображаемые деньги, проигранные им несколько минут назад, были далеко не последней его потерей на только что начавшейся неделе. — …я считаю, что вполне мог бы быть старостой, — непринуждённо заявил Забини, не выпуская из рук кружку кофе. — Этот разговор имел бы смысл, если бы ты хотя бы руны сделал. — Не вижу связи. — Вот поэтому ты и не староста. — Малфой, хоть ты ей скажи. — Я тоже не сделал. — Как и я, — пожала плечами Пэнси, чуть подвинувшись, чтобы освободить место. — Замечательная командная работа, хочу вам сказать. — Это коллективная безответственность. — Кого вообще интересуют такие детали? Забини отпил кофе и внимательно проследил, как Драко опускается на скамью. — Ты какой-то чересчур хмурый сегодня, неужто в библиотеке сидел всю ночь? Малфой поперхнулся первым глотком кофе и закашлялся. — Эй, полегче, — сказала Пэнси, мягко хлопая его по спине, — Блейз, дай ему хотя бы сесть за стол. — Я же пошутил. — Очевидно, неудачно. Драко прочистил горло и выпрямился. Главное теперь было не дать Забини понять, насколько удачно он только что ткнул пальцем в небо. — Спасибо, Блейз. — За что, позволь узнать? — За своевременное напоминание, почему я ничего тебе не рассказываю. — Какие мы сегодня ранимые. — Если после выпуска ты тайно получил сертификат прорицателя — самое время признаться. — Ты наконец начал уважать мой талант? — Нет, я пытаюсь найти рациональное объяснение происходящему. Забини явно собирался продолжить, но, к счастью для Драко, Пэнси оказалась быстрее. — Блейз. — Что? — Замолчи и ешь. — Иногда мне кажется, что вы совершенно не цените тот объём интеллектуального вклада, который я ежедневно вношу в наши жизни. — Ешь. — Вот об этом я и говорю. Однако спорить дальше он всё-таки не стал, переключившись на завтрак и какие-то рассуждения о том, что профессор Вектор явно испытывает к своим студентам глубоко личную неприязнь, иначе объём домашних заданий по рунам объяснить было невозможно. Разговор почти сразу перескочил на зельеваренье, потом ещё на что-то, и очень скоро Драко поймал себя на том, что уже не следит за его ходом, время от времени вставляя короткие реплики исключительно для того, чтобы не выглядеть подозрительно молчаливым. В какой-то момент взгляд сам скользнул к кураторскому столу. Грейнджер сидела рядом с Боунс, просматривая лежащие перед ней пергаменты, время от времени делая на полях какие-то пометки. Какая убедительная. Сидит себе, пьёт чай, проверяет бумаги и выглядит так, будто самым драматичным событием этого утра был объём работы на её столе. Поразительно, как некоторые замечают чужое притворство и старательно не узнают его в себе. Любой человек в этом зале купился бы без колебаний. Но только не он. Потому что, закрывая глаза, он неизменно видел одно и то же: Грейнджер сидела рядом, привалившись спиной к нижним стеллажам, уткнувшись лбом в колени. Сначала Драко не обратил внимания на дрожь. После приступов его вообще мало что удивляло, мир обычно возвращался постепенно: сначала звуки, потом дыхание, потом способность различать отдельные предметы вокруг себя. Он сидел, прислонившись затылком к дереву, слушал потрескивание поленьев за каминной решёткой и пытался избавиться от мерзкого металлического привкуса во рту. Ему казалось, что сейчас это закончится. Что через минуту Грейнджер поднимет голову, затем разозлится и скажет что-нибудь нелицеприятное, обвиняя его во всех смертных грехах. В конце концов, просто обзовёт идиотом. Или просто посмотрит на него так, как обычно смотрела последние дни, с этим своим невозможным упрямством, от которого хотелось одновременно пререкаться до потери пульса и выйти в окно. Потому что именно такой он её и знал. Грейнджер могла злиться, могла спорить до хрипоты, лишь бы не оставлять за ним последнее слово. Могла упереться в какую-нибудь идею с таким видом, будто собиралась лично передвинуть Хогвартс на новое место. В его памяти она почему-то всегда оставалась человеком, который неизменно продолжал идти вперёд, словно любой тупик существовал исключительно для того, чтобы Грейнджер нашла из него выход. Остановиться было ниже её достоинства. И, конечно, самое отвратительное заключалось в том, что он прекрасно понимал причину того, что бескопромиссная, непреклонная, самоотверженная Грейнджер сейчас дрожит рядом с ним. Потому что сам вложил эту причину ей в руки. Точнее, протащил её за руку сквозь весь этот кошмар, теперь она сидела рядом, перепачканная его кровью так, будто действительно прошла его вместе с ним. Кровь была на её ладонях, на рукавах блузки, на складках юбки, въелась под ногти. Его собственная рука лежала всего в нескольких дюймах от её ладони. Кровь на рассечённой коже уже начала подсыхать, стягивая запястье неприятной коркой. Поперёк чёрной метки тянулся свежий порез, всё ещё воспалённый по краям, словно отказывался затягиваться там до конца. Некоторое время он просто смотрел на метку, кровь и собственную руку. Потом взгляд невольно скользнул к её пальцам и бурым следам на коже, к засохшим разводам на манжете блузки, затем снова к своей ладони, словно между ними существовала какая-то невидимая, нелепая связь, от которой невозможно было отделаться. Если бы он дал себе хотя бы несколько секунд подумать, то немедленно нашёл бы причину этого не делать. Десять причин. Двадцать. Сотню. Вспомнил бы, кто она и кто он. Вспомнил бы, что Грейнджер наверняка придёт в себя через минуту и пошлёт его к чёрту за подобную выходку. Вспомнил бы ещё что-нибудь, что угодно, лишь бы остановиться. Но мысль не успела догнать движение. Его ладонь накрыла её пальцы, и Драко неожиданно отчётливо почувствовал холод фамильного перстня между их руками; кровь, успевшая подсохнуть на коже, въелась в линии ладони и тёмными разводами забилась под серебряный ободок, который теперь касался её. — Я ненавижу быть у тебя в долгу, Грейнджер. Слова прозвучали почти одновременно с прикосновением. Слишком поздно. Его рука уже лежала поверх её ладони, и назад это движение было уже не забрать. Если бы кто-нибудь ещё утром сказал ему, что этот вечер закончится именно так, Драко рассмеялся бы ему в лицо. Потому что человек, которым он был ещё несколько часов назад, никогда бы этого не сделал. Вот только того человека в библиотеке уже не было. А тот, кто был, совершенно не понимал, что ему делать дальше. Наверное, ему следовало отстраниться, следовало убрать руку, немедленно убрать руку, пока Грейнджер не подняла голову, пока не посмотрела на него, пока не сказала что-нибудь, пока не заставила его пожалеть об этом окончательно. Но вместо этого он продолжал сидеть неподвижно, чувствуя под ладонью прохладную кожу её пальцев и шероховатую корку собственной крови, успевшей подсохнуть между их руками. Огонь в камине тихо потрескивал, где-то в глубине библиотеки поскрипывали старые стеллажи, ветер бился в окна, мир продолжал существовать. Только почему-то казалось, что всё это происходит бесконечно далеко. Однако, секунды тянулись одна за другой, а ничего не происходило. Под его ладонью едва заметно дрогнули её пальцы, и Драко вдруг обнаружил, что уже какое-то время прислушивается не к потрескиванию поленьев за каминной решёткой, не к завыванию ветра за окнами и даже не к собственному дыханию, а к этой проклятой дрожи, которая всё это время проходила через её тело короткими рваными волнами. Только дрожи больше не было. Он не смог бы сказать, в какой именно момент она исчезла. Не смог бы вспомнить, когда перестали вздрагивать её плечи и когда дыхание перестало сбиваться, потому что произошло это настолько тихо и незаметно, что осознание пришло уже после, когда рядом с ним по-прежнему сидела Грейнджер, всё так же уткнувшись лбом в колени, только теперь неподвижная. Дрожь исчезла. Вместе с ней исчезла и последняя причина, по которой Грейнджер могла не замечать его ладонь поверх своей. Теперь она наверняка чувствовала вес его пальцев, холод фамильного кольца, тепло его кожи и кровяную корку — чувствовала так же отчётливо, как и он сам. И всё же не отстранилась. Она позволяла этому продолжаться. И, если, поначалу Драко ещё мог убедить себя, что его порыв был ошибкой и последствием приступа, то её рука по-прежнему оставалась под его ладонью. И вместе с каждой новой секундой оправданий становилось всё меньше. Порыв бы продлился пару секунд — всё остальное было выбором. — Сильва? Голос Нарциссы послышался где-то далеко из коридора. Грейнджер вздрогнула, резко вскинув голову. Её взгляд сразу нашёл Драко, но почему-то не отпускал. Она продолжала смотреть ему в глаза так долго, что ему стало не по себе; шаги в коридоре уже приближались, с каждой секундой становясь всё отчётливее, а Грейнджер всё ещё не отводила взгляд. И только потом Драко понял. Она медлила. Ей требовалось время собрать всё своё мужество для чего-то. Для того, тобы посмотреть вниз. Её взгляд дрогнул и опустился к их рукам. В этот миг Драко понял, что предпочёл бы ещё один приступ тому, что сейчас произойдёт. На какую-то долю секунды ему показалось, что они оба смотрят на нечто совершенно невозможное, на что-то, чего ещё несколько часов назад попросту не могло существовать. Потом карие глаза медленно поднялись обратно к его лицу, и на одно короткое мгновение в них мелькнуло что-то настолько непривычное, что он не сразу понял, что именно видит, потому что, кажется, никогда не видел этого прежде. Лишённую привычного упрямства, неприязни и гордости, совершенно беззащитную растерянность. И ему, с неожиданным для себя раздражением, захотелось избавить её от необходимости принимать решение. Он безошибочно понял, о чём она спрашивает. — Ни слова. Она потерянно моргнула, но Драко не дал себе времени разбираться, что стояло за этим выражением лица. Вместо этого он осторожно высвободил руку, опёрся ладонью о пол рядом и начал подниматься, что, как выяснилось почти сразу, уверенно вошло во внушительный список неудачных решений этого вечера. Мир с энтузиазмом качнулся навстречу, перед глазами резко потемнело. Драко пошатнулся и почувствовал, как Грейнджер перехватывает его под руку. — Клянусь, если ты сейчас не отпустишь меня, — прохрипел он, — я упаду исключительно из принципа. — Сильва, клянусь, если ты опять залезла в библиотеку… Договорить Нарцисса не успела. Она остановилась в дверях, растерянно моргнув, увидев перед собой нечто настолько неожиданное, что на мгновение попросту забыла, зачем пришла. Её взгляд медленно скользнул по Драко, бледному до неузнаваемости и явно с трудом державшемуся на ногах, по руке, которую он судорожно прижимал к груди, затем по Грейнджер, поддерживающей его под локоть, по их одежде, перепачканной кровью, и обратно к его лицу. — Что здесь произошло? Не дожидаясь ответа, Нарцисса быстрым шагом направилась к ним. Грейнджер замерла на мгновение, наблюдая за её приближением, а затем медленно разжала пальцы, так осторожно, словно боялась, что, стоит ей отпустить его, и он снова окажется на полу. Драко даже рта не успел открыть, когда мать взяла его лицо в ладони. В это время Грейнджер направилась к лежавшей в небольшой луже крови между софой и столиком палочке. Лишь теперь, когда ей больше не нужно было удерживать на ногах Малфоя, стало заметно, насколько тяжело она переставляет ноги. — Салазар… — Я жив. — Помолчи. Нарцисса повернула его голову сначала в одну сторону, потом в другую, внимательно осматривая висок, щёку, кровь у губ и выступившую на лбу испарину. На несколько секунд Драко показалось, что ему снова двенадцать и он только что свалился с метлы. — Мам… Драко держался на ногах ровно столько, сколько потребовалось Грейнджер, чтобы дойти до своей палочки. После этого он привалился к стеллажу плечом и вместе с остатками достоинства съехал обратно на пол. Краем глаза он заметил, как Грейнджер мгновенно обернулась на звук. Нарцисса склонилась за ним следом, пальцы её уже скользнули по его виску, скуле, шее, словно она пыталась убедиться, что он действительно цел и не развалится на части. Драко раздражённо выдохнул и поднял глаза поверх её плеча. Видимо, убедившись, что он в надёжных руках, Грейнджер отвела взгляд и несколько секунд просто смотрела перед собой, тяжело дыша. Видимо, подъём отнял у неё последние силы. Она заставила себя сделать ещё один шаг и наклонилась за палочкой. В этот момент что-то тяжёлое и пушистое неожиданно опустилось Драко на колени. Сильва потопталась лапами по его бедру и клубком свернулась на животе. Нарцисса уже разворачивала его руку к свету, внимательно разглядывая рассечённую кожу. — Сколько крови ты потерял? — Не критично, — прохрипел он. — Драко. Судя по тону матери, она придерживалась иного мнения, но он не стал вдаваться в подробности. По ту сторону столика Грейнджер выпрямилась и затем едва заметно шевельнула кистью. Плащ, выпавший в начале вечера у неё из рук, сорвался с крючка, покорно устремившись к ней через всю библиотеку. — Будь так любезен, объясни мне, пожалуйста, что произошло. Глядя, как Грейнджер всматривается в испачканные кровью пергаменты у своих ног, Драко едва удержался, чтобы не поинтересоваться, сколько страниц ей предстоит переписывать. Но затем она, устало прикрыв глаза, вытянула в сторону свободную руку, и подлетевшая ткань послушно легла ей в ладонь. Одним плавным движением она набросила плащ на плечи и, подняв руки к воротнику, освободила волосы, зажатые под тканью. Густые каштановые локоны тяжёлой волной рассыпались по спине и плечам, и Грейнджер провела пальцами вдоль шеи, убирая с лица выбившуюся прядь. Он что-то хотел сказать про пергаменты. Она подхватила сумку, закинув её на плечо, а затем посмотрела на палочку в руке. — Драко, ты меня слышишь? Подцепив пальцами край плаща, Грейнджер с невозмутимым спокойствием провела им вдоль древка, словно стирала чернильную кляксу. И на одно нелепое мгновение сопротивляться желанию смотреть стало бессмысленно. Он должен был что-то сказать. Что угодно: любую глупость, любую колкость, любую фразу, способную задержать её здесь ещё хотя бы на несколько секунд. Но слова застряли где-то между горлом и рёбрами, словно почувствовав это, Грейнджер подняла голову. Их взгляды встретились, на мгновенье Драко показалось, что у него ещё есть та нелепая лишняя секунда, чтобы остановить её, задержать ещё на миг, сказать хоть что-нибудь. — Простите, — тихо выдохнула она. Драко не сразу понял, что обращается Грейнджер не к нему. Она перевела взгляд на хозяйку дома и смущённо склонила голову, словно именно она была виновата в крови на ковре, разбросанных по полу бумагах и приступе, который скрутил его посреди библиотеки. Будто всё это каким-то образом лежало на её плечах. Карие глаза вернулись к нему. Фестралово дерьмо. Его накрыла такая сильная волна раздражения на самого себя, что захотелось рассмеяться. После всего услышанного, Грейнджер должна была исчезнуть из этой комнаты, как можно быстрее — он сам должен был этого хотеть. Но вместо этого он смотрел на неё и с какой-то безнадежной обречённостью понимал, что ему отчаянно не хватает времени. Когда она запахнула плащ, он понял, что больше ничего не скажет, потому что… он уже опоздал. Их взгляды задержались друг на друге на короткое последнее мгновение, затем воздух дрогнул, пространство сжалось вокруг её фигуры, и она исчезла. Несколько секунд Драко продолжал смотреть на пустое место перед собой. И готов был поклясться, что на том месте, где она только что стояла, всё ещё держался лёгкий запах жасмина. — Я хоть убей не пойму, что ты такого интересного нашёл в этой стене. Голос Забини выдернул его так резко, что Драко не сразу понял, где находится. Большой зал медленно обрёл привычные очертания; шум голосов, звон столовых приборов, запах кофе, слизеринский стол, Забини, развалившийся напротив с чашкой в руках. И каменная стена, в которую Драко, по всей видимости, действительно смотрел уже несколько минут. — Что? — О, прекрасно, — сухо заметил Забини, — он вернулся. — Кто? — Вот это, Малфой, я как раз и пытаюсь выяснить последние пять минут. — Четыре, — лениво вставила Пэнси. — Спасибо, Пэнси. — Всегда пожалуйста. — Четыре минуты ты смотрел в одну точку и выглядел так, будто составляешь завещание. — Надеешься оказаться в числе наследников? — Было бы неплохо. — Не обольщайся. — Тогда хотя бы запасы огневиски. — Тебе нельзя доверять такие вещи. — Ты всё ещё не простил мне ту бутылку? Драко наконец посмотрел на него. — Ты имеешь в виду ту бутылку, которую ты выпил и потом два месяца убеждал, что её украли? — В конце концов, доказательств у тебя нет. Драко закатил глаза и потянулся за чашкой. Возможно, если бы он нормально спал хотя бы одну из последних двух ночей, на этом всё бы и закончилось; возможно, если бы голова не раскалывалась от недосыпа, он бы просто вернулся к завтраку; возможно, если бы сегодняшний день начался чуть менее отвратительно… К сожалению, ни одно из этих условий выполнено не было, поэтому, когда взгляд вновь сам собой скользнул в сторону кураторского стола, Драко даже не попытался себя остановить. Грейнджер о чём-то разговаривала с Боунс и Долгопупсом. Ничего необычного, ничего интересного, ничего такого, что требовало бы отдельного внимания. Именно поэтому он смотрел уже несколько секунд. — Интересно. Драко не повернул головы. — Что именно? Долгопупс что-то сказал, в ответ Грейнджер немедленно подняла голову. — Сначала стена. Судя по выражению её лица, она была категорически не согласна. Через секунду она уже что-то доказывала ему, постукивая пером по столу. — Теперь вот это. — Блейз. Драко едва заметно поморщился. Замечательно. Он уже собирался поинтересоваться, какого чёрта Забини вообще следит за тем, куда смотрят другие люди, когда наконец решил отвести взгляд от кураторского стола. Как назло, именно в этот момент Грейнджер подняла голову, словно почувствовала. Их взгляды встретились лишь на мгновение; она моргнула и тут же вернулась к разговору с Долгопупсом. — Я просто наблюдаю. — За чем? — наконец раздражённо развернулся Драко. — Пока не решил, — задумчиво ответил Забини. Только тогда Малфой, с нелепым для себя облегчением, заметил, что Блейз смотрит вовсе не на кураторский стол. Взгляд его был направлен куда-то дальше, на несколько мест впереди. Туда, где сидел Крейт. Проследив направление его взгляда, Малфой без особого труда нашёл причину. Впрочем, особого расследования и не требовалось: как и следовало ожидать, в последнее время ответ почему-то всегда оказывался одним и тем же. — Ты думаешь о том же, о чём и я? Драко уже в который раз посмотрел в сторону кураторского стола. — Салазар. — Вот именно. — Нет. — Да. — Нет. — Малфой. — Блейз. — Мы оба смотрим на одно и то же. — Бедняга. — Крейт или Долгопупс? — Пока рано говорить. Вообще-то вопрос был спорный. И, что хуже, число кандидатов почему-то продолжало расти. Драко решил категорически больше не смотреть в сторону Грейнджер. Это было взрослое, взвешенное и абсолютно правильное решение. Которого ему хватило секунды примерно на три. В этот раз Забини успел поймать направление взгляда Малфоя и многозначительно хмыкнул в кружку. — Только не говори мне, что здесь целый зал бедолаг. — Блейз, если ты не остановишься, бедолага здесь действительно будет только один. — Обычно, ты хотя бы притворяешься, что мне всё показалось. — Огромная потеря для прорицаний. — Ты сейчас… — Даю тебе последний шанс сменить тему. — Как быстро мы добрались до последнего шанса. — Всё ещё советую им воспользоваться. — Очень мило с твоей стороны. — Мило что? Пэнси, не собирающаяся тонуть вместе с ними и как раз заканчивающая переписывать домашнее задание, наконец подняла голову от пергамента. — То, как ты умудряешься лезть в разговор, когда тебя никто не звал, — сказал Забини. — Что ж, должна сказать, что этого у меня не отнять. До конца завтрака Забини больше не возвращался к этой теме, что само по себе настораживало, потому что, если Блейз находил что-то интересное, он не успокаивался так быстро. Поэтому Драко предпочёл не уточнять, какие именно выводы тот успел сделать за последние десять минут. Тем более, что вскоре, ученики начали расходиться по урокам. Пэнси первой убрала пергаменты в сумку, Забини залпом допил кофе, Драко бросил последний взгляд на почти пустую чашку и поднялся вслед за ними. Он успел сделать всего несколько шагов, когда заметил её. Разумеется. Малфой даже не удивился. После сегодняшнего утра было бы странно, если бы она внезапно решила оставить его в покое. Грейнджер, как обычно, стояла с папками в руках, нахмурившись следя за их троицей. Никаких следов бессонной ночи, никаких признаков того, что позавчерашний вечер вообще произошёл. Поразительно. Либо она действительно спала, либо притворялась значительно лучше него. — Грейнджер, ты нас караулишь? — с разбегу спросил Забини. — Приходится. — Мы настолько плохо себя зарекомендовали? Она несколько секунд молча смотрела на него. — Ты действительно хочешь, чтобы я ответила? — Нет. — Отлично. — Но мне уже не нравится выражение твоего лица. — Поверь, — сухо сказал Драко, проходя мимо них к выходу, — ответ тебе понравился бы ещё меньше. Он влился в поток студентов, и если за спиной и последовали вопросы, комментарии или многозначительные взгляды Забини, то они благополучно остались позади. Вместе со всеми остальными вещами, о которых Драко сегодня наотрез отказывался думать. Когда они добрались до кабинета трансфигурации, большинство мест уже было занято. Грейнджер села на своё привычное место у стены, раскладывая какие-то записи перед началом урока. Забини и Пэнси уже ускакали на два ряда позади, с поразительной скоростью бросив товарища на произвол судьбы. Впрочем, ничего нового. Драко машинально обвёл взглядом класс, потом ещё раз. И ещё один, исключительно на случай, если за последние несколько секунд в кабинете каким-то чудом появилось свободное место. К сожалению, остальные ученики прибыли раньше него и не оставили ему ни единого шанса, и в этот момент Драко впервые за семь лет обучения в Хогвартсе всерьёз задумался о преимуществах приходить на занятия вовремя. Озарение посетило его с характерным для большинства полезных мыслей опозданием, поэтому Малфою ничего не оставалось, кроме как занять единственное свободное место. Стоило ему опуститься на стул, как перо в руке Грейнджер на мгновение замерло над пергаментом. Затем она перевернула страницу, поправила лежавшие рядом записи и продолжила что-то быстро выводить на полях. Драко несколько секунд смотрел на раскрытые перед ней пергаменты, испещрённые аккуратными строчками заметок, после чего раскрыл собственный учебник и уставился в первую попавшуюся страницу. В кабинете постепенно стихали разговоры; до начала урока оставались считанные минуты, поэтому Драко предпринял последнюю отчаянную попытку всё-таки выяснить, о чём шла речь в начале главы, и в третий раз принялся читать первый абзац. Поэтому тень, упавшая поперёк раскрытого учебника, поначалу не вызвала у него ничего, кроме мимолётного раздражения. До момента, пока над головой не прозвучало: — Грейнджер. Драко остановился на середине предложения. — Ты что-то хотел, Крейт? Надежда спокойно пережить сегодняшний день только что получила смертельное ранение. — Я бы хотел поговорить. — Сейчас уже начнётся урок. — У тебя будет минутка в течение дня? Что ж, видимо содержание главы останется для него загадкой. — О чём ты хотел поговорить? Ты что, Грейнджер, не поняла, что, судя по заходу, речь идёт либо о конце света, либо о безопастности страны? Не видишь, что он собирается сказать что-то чрезвычайно важное? Давай, Крейт, не томи, удиви меня. — О квиддиче. Ах, вот оно что. — Боюсь, здесь я не лучший собеседник. — Ты ведь курируешь программу. — Курирую. — Тогда, возможно, ты можешь объяснить, почему один из лучших игроков школы до сих пор не может выйти на поле. Страница под пальцами жалобно хрустнула. — Боюсь, правила программы распространяются на всех участников одинаково. — Даже когда это откровенно бессмысленно? — Это твоё субъективное мнение. — Это мнение любого человека, который видел нашу команду в этом году. Она не ответила. — Мы потеряли половину состава после войны, ещё двое выпустились, один перевёлся, и теперь лучший ловец школы сидит на трибунах. — Кассиан… — Ты хоть представляешь, сколько времени нужно, чтобы собрать нормальную команду? Давай, расскажи ей, как это несправедливо, а затем предложи составить петицию. А потом обсудите погоду. — Боюсь, я в этом не сильна. — Поттер был капитаном команды. Неужели он ни разу не жаловался тебе на отборы, тренировки, расписание… игроков, которые вспоминают о домашнем задании за час до выхода на поле? — На погоду, — внезапно отозвалась Грейнджер. — Вечно на то, что во время дождя перчатки скользят по метле, а очки потеют так, что ничего не видно, и ветер постоянно сбивает снитч. Блестяще. Если так пойдёт дальше, Крейт к концу урока доберётся до детских колдографий. Прояви он хотя бы часть этой настойчивости в учёбе, Слизерин бы давно заполучил себе нового старосту. — Тогда ты понимаешь, о чём я говорю. Она тихо фыркнула. — Если смотреть с этой стороны, мне тебя даже немного жаль. «Жаль»? Его жаль, а мне «три дня»? — Поэтому я и решил поговорить именно с тобой. — Крейт, — неожидано для себя произнёс Драко, аккуратно захлопнув учебник, — хочешь моё место? Где-то позади закашлялся Забини. Драко, чувствовавший на себе взгляд Грейнджер, уже начинал подозревать, что всё-таки зря он не продолжил читать главу. Кассиан явно не ожидал услышать подобное, но расстеряность продержалась на его лице недолго. — Не откажусь. — Мистер Крейт. Голос Макгонагалл прозвучал настолько вовремя, что Драко на секунду всерьёз задумался, не обладает ли она даром предвидения. Профессор стояла в дверях кабинета, окидывая класс тем самым взглядом, который обычно предшествовал снятию баллов или публичному унижению. — Будьте любезны занять своё место. Кассиан повернул голову в сторону Макгонагалл, но взгляд капитана задержался на Драко, отчего у него возникло желание отодвинуть стул и подняться на ноги — потому что некоторые вещи следовало сразу расставлять по своим местам. — Уже иду, профессор. Крейт наконец направился к своему месту. Макгонагалл дождалась, пока в классе стихнет возня, и начала объяснять новую тему. Грейнджер продержалась меньше минуты. — Что это было? — Не понимаю, о чём ты, — ответил Драко, не отрывая взгляда от доски. Макгонагалл как раз объясняла принцип продолжительного сохранения магического контура. — Ты прекрасно понимаешь. — Ты имеешь в виду разговор, в котором вы обсуждали меня в третьем лице, пока я сидел в полуметре? — он сделал пометку в тетради, чувствуя, как Грейнджер сверлит его взглядом. — Нет. — Тогда не понимаю, о чём речь. Макгонагалл уже успела перейти к практической части урока, в которой студентам предстояло превратить хрустальную сферу в ворона и удерживать трансфигурацию до конца урока, одновременно выполняя письменную часть задания. На словах вполне безобидно, на практике же означало почти сорок минут непрерывного контроля магического контура. По кабинету один за другим начали раздаваться хлопки трансфигурации. Ворон Забини демонстративно отвернулся от хозяина и перебрался на парту Пэнси. — Какой ты миленький, — заметила она. — Приятно знать, что хотя бы часть меня вызывает у тебя тёплые чувства. — Не переживай, Блейз — если он начнёт разговаривать, это быстро пройдёт. Через несколько секунд на краю его парты уже сидел ворон. Птица переступила лапами, взмахнула крыльями и одарила Малфоя взглядом существа, глубоко разочарованного в окружающем мире. Что ж. Они быстро нашли общий язык. Постепенно хлопков становилось меньше. Самые удачные трансфигурации уже расселись по партам и подоконникам, в то время как остальные продолжали исчезать с характерным треском магии. — Очень хорошо, мистер Крейт. Голос Макгонагалл донёсся откуда-то из другого конца кабинета. — Именно такого уровня стабильности я и ожидаю от седьмого курса. Драко придвинул к себе пергамент и взялся за письменную часть задания. Ворон продолжал сидеть рядом, время от времени раздражённо постукивая клювом по столу. Постепенно урок начал напоминать урок. Что само по себе выглядело обнадёживающе. Ненадолго. — Я не собираюсь делать исключения. Ворон Малфоя недовольно каркнул. Драко был полностью согласен. — О каких исключениях ты говоришь, позволь узнать? — спросил он, одновременно делая пометку на полях и следя за вороном краем глаза. — О квиддиче. — Если ты не заметила, это просил не я. — Я знаю. — Тогда почему ты сейчас говоришь это мне? Птица раздражённо ударила клювом по столу. Драко начинал подозревать, что она тоже устала от этого разговора. — Чтобы не было недопонимания. — Недопонимания? — Да, — невозмутимо подтвердила она. — Недопонимания. Надо же. Значит, недопонимание, по мнению Грейнджер, возникло именно здесь. Не там, где она назвала его по имени, а он взял её за руку. А здесь — в квиддиче. — Вот как. Ворон встряхнул крыльями, и на кончике левого крыла проступил прозрачный стеклянный отблеск. Драко раздражённо повёл палочкой. Отвлекаться ему сейчас совсем не следовало, но чем больше Грейнджер говорила, тем чаще Драко ловил себя на мысли, что Шляпа когда-то явно недооценила её. Некоторые слизеринские таланты давались ей подозрительно хорошо. Например, обвинять других в притворстве и тут же прибегать к нему самой. — Именно так, — сказала она, указав кончиком пера на птицу. — Если ты не остановишься, он распадётся. Драко перевёл взгляд на птицу. Проклятье. Стеклянный отблеск уже расползался по левому крылу. Позади слышалось, как Макгонагалл снова что-то говорила Крэйту, судя по интонации, его ворон по-прежнему чувствовал себя прекрасно. Ворон Малфоя же стал раздражённо царапать парту, по его хвосту пробежала ещё одна хрустальная прожилка. Сжав челюсть, Драко чуть изменил движение палочки, и контур дрогнул. Стеклянные участки медленно начали темнеть, возвращаясь к нормальному оперению. Ещё немного. Почти. Большая часть крыла уже восстановилась, лишь только несколько прозрачных перьев всё ещё поблёскивали на свету. — Неплохо, — Грейнджер подалась вперёд, забыв о собственных пергаментах. — Тебе стоило бы поработать над концентрацией. Жасмин ударил в нос. Раздался сухой хруст. Терпение Драко треснуло вместе с вороном. — Тебе не приходило в голову, — повернулся он к Грейнджер, и птица на его парте рассыпалась на стеклянную крошку и перья, — заняться своей работой, а не комментировать мою? — А тебе не приходило в голову, — она мельком взглянула на остатки ворона, а затем обратно на него, — что безобидный комментарий не должен разрушать трансфигурацию седьмого курса? Конечно. Грейнджер же могла одновременно писать эссе, спорить с Уизли, помогать Поттеру с домашним заданием и удерживать десяток таких воронов. И ни один бы не распался. Драко уже открыл рот. Что именно он собирался сказать, было не так уж важно, в любом случае ничего хорошего. — Рада видеть столь живой интерес к трансфигурации, — сухо заметила Макгонагалл, — но я бы посоветовала мистеру Малфою и мисс Грейнджер вернуться к дискуссиям уже после занятия. По кабинету прокатились смешки, один из которых, разумеется, принадлежал Забини. Макгонагалл ещё несколько секунд смотрела на них поверх очков, после чего двинулась дальше между рядами. Грейнджер опустила взгляд в пергаменты. Драко уставился на россыпь стеклянной крошки среди чёрных перьев, затем устало прикрыл глаза и шумно выдохнул. Он не спал уже вторую ночь подряд, половину урока препирался с Грейнджер и теперь, после замечания Макгонагалл, должен был наблюдать последствия собственной исключительной выдержки. На другом конце кабинета профессор, кажется, всё ещё была довольна результатами мистера Крейта. По крайней мере, его ворон к этому моменту не лежал на парте горсткой стекляшек. Малфой сжал палочку. Ему стоило промолчать. Желательно ещё извиниться перед вороном за недостаточную концентрацию, а потом поблагодарить Грейнджер за своевременную консультацию. После чего пообещать впредь внимательнее прислушиваться к её рекомендациям и даже записывать их в конспект. И, разумеется, признать, что без её вмешательства он бы, вероятно, никогда не догадался о существовании проблемы. Но после сорока минут объяснений того, что Малфой делает не так, желание облегчать окружающим жизнь почему-то не возникало. Равно как и мысли промолчать. — Видимо, стоило всё-таки уступить место желающим, — холодно произнёс он. Краем глаза Драко заметил, как замерло над свитком перо Грейнджер. Пожалуй, это было ниже пояса. Что ж. Не впервой. Но зато он хоть на мгновение почувствовал приятное облегчение. — В таком случае… Услышав её голос, Драко захотел немедленно закатить глаза. Грейнджер начала демонстрировать такую степень безрассудства, что даже Годрик Гриффиндор, вероятно, попросил бы её немного сбавить обороты. — …стоило к себе прислушаться. Да что ты. С её чрезмерной уверенностью в том, что она лучше остальных знает, как им следует поступать, Грейнджер давно следовало руководить Министерством. Или хотя бы захватить его. — Я что-то не припомню, чтобы просил у тебя советов. Она отложила перо. И от этого её жеста в Драко зашевелилось какое-то мелочное удовлетворение, недостойное и оттого столь приятное — последний раз, когда Грейнджер вот так отложила перо, разговор закончился вопросом, не треснул ли у него хребет, а потом — слезами, кровью и палочкой, которую она вытерла о подол прежде, чем уйти. — Малфой, давай кое-что проясним. — Сгораю от нетерпения. — Раз моё мнение, судя по всему, тебя тяготит, я тебя от него избавлю. — Неужели мы наконец поняли друг друга? — Отныне никаких советов и замечаний. — Какое облегчение. — Только общение по протоколу. — Не продолжай. Я сейчас расплачусь. — В рамках программы. Малфой отвернулся к доске. Великолепно. Наконец хоть что-то в этом бесконечном разговоре приобрело подобие смысла. — Исключительно в рамках программы напоминаю… Не привлечь Грейнджер на свою сторону было грубым просчётом Тёмного Лорда, особенно, если учесть её патологическую неспособность отступать. Если бы она командовала Орденом, война закончилась бы куда раньше — скорее всего, уже к концу первой лекции о стратегических ошибках Пожиратели начали бы добровольно сдавать палочки и просить отправить их в Азкабан. — …у тебя три дня. У Малфоя, кажется, дёрнулся глаз. Очевидно, знаменитое гриффиндорское бесстрашие на самом деле было обычной неспособностью вовремя заткнуться. В любой другой день он бы просто ушёл. Пальцы потянулись к сумке. Он и сейчас собирался уйти. — Ты, видимо, забыла… По крайне мере, секунду назад. Гул первого удара часов утонул в шуме оживившейся толпы. — …чем закончился прошлый раз… Последовал второй удар. — …когда решила вывести меня. В карих глазах мелькнуло короткое изумление. Видимо, Грейнджер искренне не могла поверить, что он так низко опустился. Но недоумение исчезло так быстро, словно его никогда и не было. Драко вдруг понял, что сейчас пожалеет о своих словах. — Ты про тот раз, когда чуть не умер у меня на руках? Надо отдать ей должное. Выпад получился почти таким же грязным, как его собственный. До него наконец донёсся шум класса, когда кто-то за его спиной громко рассмеялся. Мир медленно возвращался на место, и вместе с ним — остатки здравого смысла. — Разумеется. Драко задвинул стул, поднялся и пару секунду смотрел на неё сверху вниз, затем наклонился ровно настолько, чтобы его услышала только она. — Было бы крайне невежливо напоминать тебе о чём-либо другом. Он выпрямился и, закинув сумку на плечо, развернулся, направившись к выходу. Оставалось только радоваться, что Забини ещё не успел придумать комментарий. К счастью, для собственного здоровья. К началу травологии теплица была почти пустой, что вполне устраивало Драко. После двух ночей, во время которых ему удалось одновременно не выспаться, пересмотреть несколько жизненных решений и возненавидеть собственное имя, общество казалось несколько переоценённым явлением. Он толкнул дверь теплицы и вошёл внутрь. Влажный воздух сразу ударил в лицо запахом земли, листвы и чего-то приторно-сладкого. За длинными рядами столов ещё никого не было. Как здорово — наконец-то хоть какое-то подобие покоя. По крайней мере до тех пор, пока никто не начнёт задавать вопросы. — Что произошло? — Долго рассказывать. — Тогда начни с того, почему на тебе столько крови. — Если честно, я уже перестал обращать внимание. Он опустил сумку на ближайший стол и сел, откинувшись на спинку скамьи. В теплице стояла редкая для Хогвартса тишина. Только где-то в дальнем углу тихо шелестели листья и размеренно капала вода. Несколько секунд он просто сидел, глядя в запотевшие стёкла. Потом устало прикрыл глаза. — Мам. — Сиди смирно. — Мне двадцать лет. — И что? — Это был аргумент. Он открыл глаза и уставился на ближайший горшок с каким-то совершенно отвратительным растением. Когда Нарцисса прижала к виску пропитанный зельем платок, Малфой вдруг на секунду почувствовал, будто ему снова двенадцать и он только что свалился с метлы. «Ловцы тоже иногда должны смотреть, куда летят». Дверь теплицы хлопнула. Драко даже не обернулся. По шагам и без того было понятно — Забини. Только Блейз умудрялся производить столько шума, ничего при этом не делая. — Интересно, — протянул он через несколько секунд. — Радует глаз, что ты наконец решил взяться за учёбу. — Есть ещё вариант. — Какой? — Отстань, — бесстрастно произнёс Драко, уставившись в горшок. Несколько секунд Забини молчал. — Ладно. Он поставил сумку на стол рядом. — Не хочу вмешиваться в ваши отношения, — сказал Блейз, опустившись рядом и глядя на герань в горшке, — но мне кажется, она не отвечает взаимностью. — Нет, ну хоть один из вас мог меня подождать?! — послышалось из дверей. — Я десять минут шла с Долгопупсом совершенно одна! — Пэнси бросила сумку на стол. — Ты сейчас жалуешься или хвастаешься? — Я всю дорогу слушала про тепличные удобрения! — Звучит, будто ты отлично провела время, — Драко провел ладонью по лицу, устало потирая глаза. — Ты на чьей вообще стороне? — На стороне Долгопупса. — Немедленно объяснись. — Мне кажется, ему редко дают такую возможность. — Это был разговор про навоз. — Я не говорил, что свобода слова должна быть приятной. — А Грейнджер? К сожалению, некоторые люди превращали защиту этой позиции в неблагодарное занятие. — Грейнджер… сегодня увидела больше… чем нам обоим бы хотелось. Смех Забини прозвучал одновременно со скрипом двери. Долгопупс вошёл внутрь со стопкой бланков под мышкой и, заметив Пэнси, почему-то смутился. Та сделала вид, что чрезвычайно заинтересована ближайшим горшком с геранью. Невилл пуще прежнего залился румянцем и направился к преподавательскому столу. — Эта герань знает что-то, чего не знаю я? — спросил Блейз, подозрительно разглядывая растение. В этот момент дверь теплицы снова открылась и потом уже почти не закрывалась, пока помещение не заполонили пуффендуйцы. Следом появились остальные слизеринцы; пространство быстро начало наполняться голосами, скрипом скамеек и глухими ударами сумок о столы. Где-то у дальних столов мелькнул Крейт, увлечённо рассказывавший что-то своему приятелю, судя по размаху жестов, исключительно важное. Драко спешно отвернулся. Ещё через несколько минут в теплицу вошла профессор Стебль, и разговоры начали постепенно стихать. — Доброе утро, — бодро произнесла она, ставя на стол объёмный ящик с какими-то незнакомыми растениями. — Надеюсь, сегодня никто не собирается терять пальцы, потому что сегодня работаем без перчаток: этим растениям необходим прямой контакт с кожей. По теплице прокатился недовольный гул. — Не волнуйтесь, — добавила Стебль. — В худшем случае потеряете чувствительность в пальцах на несколько часов. Недовольный гул заметно усилился. — Как успокаивает, — пробормотал Забини. — Меня больше интересует, что она считает лучшим случаем, — заметила Пэнси. Профессор, тем временем, начала раздавать горшки. Растения выглядели совершенно безобидно. Что в случае травологии, обычно, означало обратное. Через несколько минут на стол перед ними опустился тёмный керамический горшок, из которого торчало несколько серебристых стеблей с узкими листьями. — Осторожнее с корнями, — предупредила Стебль, проходя между рядами. — Они реагируют на прикосновения. Драко скользнул взглядом по растению, по рыхлой влажной земле в горшке, и машинально потянулся к кольцу. Забавно. Тепличную землю он по-прежнему считал достаточной причиной, чтобы поберечь фамильную реликвию. Хотя всего два дня назад отмывал с неё кровь. Он молча стянул кольцо с пальца и положил его рядом с горшком. Серебро тускло блеснуло в утреннем свете. На мгновение перед глазами вспыхнуло другое серебро, почти чёрное. Засохшая кровь успела въесться в узор так глубоко, что он тогда несколько секунд просто смотрел на собственную руку, машинально пытаясь стереть её большим пальцем. Безрезультатно: кровь успела въесться в узор. Какое-то время Малфой смотрел на него, прежде чем раздражённо стянуть кольцо с пальца и бросить на тумбочку, так что металл глухо ударился о дерево. Обычно подобное обращение с фамильной реликвией вызвало бы у него как минимум приступ раздражения, но тогда ему было плевать. Он расстегнул одну за другой пуговицы, и тяжёлая от крови рубашка соскользнула с плеч. Драко потянулся к ремню и вдруг нахмурился: что-то упиралось в поясницу. Он завёл руку за спину и замер. Потом медленно вытащил шпильку из-за пояса и уставился на неё. Светлое дерево резко выделялось на фоне потемневших от крови пальцев. Великолепно. Как будто этого вечера было недостаточно. Как будто ему ещё требовалось вещественное доказательство того, что всё действительно произошло. Что-то хрустнуло под пальцами. Звук оказался неожиданно громким. Серебристый стебель жалобно согнулся в ладони пополам, кожу тут же обожгло. Драко несколько секунд отстранённо смотрел на результат своих трудов. — Не понравилось, что он сказал? — поинтересовался Забини. В теплице всё так же пахло влажной землёй, по соседству Стебль рассказывала что-то о корневой системе, ученики переговаривались вполголоса, а где-то в дальнем конце помещения Финслер с характерным грохотом снова что-то уронил. Драко осторожно разжал пальцы. Не помогло — стебель всё равно был безнадёжно испорчен. Впрочем, некоторые вещи вообще не подлежали восстановлению. Жжение уже растекалось по ладони тонкой раскалённой полосой. Он раздражённо отодвинул горшок и направился к умывальнику у стены. Земля въелась в кожу, забилась под ногти и в складки пальцев. Малфой открыл кран. Холодная вода ударила по ладони, обожжённую кожу мгновенно стянуло холодом, и жжение, ещё секунду назад расползавшееся по руке, нехотя отступило. Земля быстро потемнела и стала стекать вниз мутными разводами. Драко провёл большим пальцем по костяшкам, наблюдая, как последние тёмные следы исчезают под струёй. Всё оказалось на удивление просто — земля не сопротивлялась. Не въедалась под кожу, не засыхала тёмной коркой на пальцах, не заставляла потом стоять над раковиной, с остервенением оттирая её ногтями. В конце концов, не приходилось по нескольку раз проводить пальцами по одному и тому же месту, убеждая себя, что следов действительно больше нет. — Малфой. Если бы и весь тот вечер можно было бы от себя просто оттереть. — Малфой! — Что? — Ты закончил мыть руки или решил переехать туда насовсем? Он поднял голову. Забини смотрел на него через половину теплицы, с демонстративной скорбью держа двумя пальцами искалеченный стебель. — Иду. Вернувшись к столу, он надел кольцо и стал делать вид, что какое-то время ещё выполняет указания Стебль, перебирая между пальцами тонкие серебристые корни, пересыпая землю из одного горшка в другой и время от времени отвечая на вопросы, смысл которых успевал улетучиться прежде, чем он заканчивал говорить. Теплица постепенно наполнилась привычным шумом урока: где-то спорили пуффендуйцы, над соседним столом звучал голос Стебль, терпеливо объяснявшей уже в третий раз одну и ту же вещь. Забини отпускал комментарии, которые, судя по лицу Пэнси, должны были закончиться для него весьма печально, а где-то в дальнем конце помещения Финслер с удивительным постоянством ронял всё, что попадало ему в руки. Обычно подобный хаос раздражал; сегодня же он существовал где-то далеко, сливаясь в ровный, почти убаюкивающий гул. Драко ловил отдельные фразы, обрывки разговоров, шелест листьев под стеклянным потолком, запах влажной земли и сырости, а затем снова терял их, будто всё происходящее отделяла от него тонкая мутная плёнка. Несколько раз Стебль проходила мимо их стола, один раз остановилась рядом, кажется, что-то сказала о корневой системе. Малфой автоматически кивнул. Что именно она имела в виду, он уже не помнил. Драко даже не сразу понял, что урок закончился. Усталость навалилась тяжёлым туманом. Мысли то и дело уплывали куда-то в сторону, а возвращались уже через несколько минут, оставляя после себя неприятное ощущение времени, потраченного впустую. Совершенно незаметно мир сузился до каменных ступеней под ногами и навязчивого желания найти ближайшую горизонтальную поверхность и пролежать на ней ближайшие несколько суток. К сожалению, вместо кровати впереди ждали подземелья. И зельеварение. — Если Слизнорт снова заставит нас варить что-нибудь вроде Амортенции, я прямо на уроке уйду в Запретный лес, — объявила Пэнси, когда они начали спускаться по последней лестнице. — Возьми меня с собой, — сказал Драко. Пэнси бросила на него многозначительный взгляд. — Нет. — Почему? — Ты выглядишь так, будто уснёшь раньше, чем мы дойдём до ворот. — Справедливо. — Кстати, — вдруг вспомнила она. — Чем у тебя тогда пахла Амортенция? — Откуда мне знать, я не нюхал её. — Это кому-нибудь другому можешь петь, Малфой. — Кофе, — сдался сразу же Драко. — Нормально. — Мокрая трава на поле. — Мокрая трава? — И старые мётлы. Пэнси моргнула. — Почему именно старые? — Новые пахнут лаком. — А старые? Драко слабо улыбнулся. — Победами. — Ты безнадёжен, — фыркнул, обгоняя их, Забини. — Спасибо, Блейз. — Не благодари, Малфой, это трагедия — твоё сердце выглядит как кладовка для квиддичного инвентаря. — Какая-то каморка для швабр получается, — фыркнула Паркинсон. Подземелья встретили их привычной прохладой, запахом зелий и приглушённым гулом голосов. Слизнорт уже стоял у своего стола, сияя так, словно последние несколько часов провёл в обществе исключительно любимых учеников. — Рассаживайтесь, рассаживайтесь! — радостно объявил он, хлопнув в ладоши. — Сегодня нас ждёт работа, требующая внимания, аккуратности и, что особенно приятно, индивидуального подхода. По классу прокатился недовольный вздох. — Именно поэтому каждый будет работать самостоятельно. У нас сегодня зелье ночного зрения! Драко только сейчас заметил, насколько сильно были напряжены его плечи и с каким облегчением он выдохнул. По крайней мере, в ближайшие два часа ему не придётся делить котёл с Крейтом. По классу зашелестели пергаменты и застучали ножи по разделочным доскам. Кто-то уже направился за ингредиентами, кое-кто придвинул к себе котёл. Забини с привычным видом человека, который собирался блестяще справиться с заданием, не приложив к этому ни малейших усилий, лениво раскладывал на столе принадлежности. Пэнси листала рецепт, пытаясь определить, в каком именно месте Слизнорт решил испортить им жизнь. Драко поставил на стол весы. Рядом легли нож, доска и связка ингредиентов. Он проверил температуру котла, налил основу, отмерил нужное количество сушёных ягод и на несколько секунд задержал руку над рецептом, пытаясь вспомнить, читал ли уже эту строчку. Кажется, читал. Или собирался. Или просто смотрел на неё последние полминуты. В соседнем ряду что-то разбилось. Слизнорт немедленно оживился и устремился выяснять масштабы катастрофы. По классу поплыл запах нагревающихся зелий. Драко машинально подвинул ближе ступку, бросил в неё первый ингредиент и остановился, уставившись в медленно темнеющую поверхность котла. Он даже не сразу понял, сколько времени смотрит в одну точку. — Драко, — позвала его Пэнси. Малфой поднял голову и тут же мысленно выругался. Великолепно. Теперь даже собственное… Драко… Грейнджер выбрала крайне странный момент, чтобы назвать его по имени. Можно было предположить, что человек приходит к подобным решениям после чужих подвигов, благородных поступков или хотя бы приличного поведения. Если подумать, раньше он вообще никогда этого не слышал. За все годы в Хогвартсе были Малфой, придурок, самодовольный идиот, напыщенный болван, высокомерный ублюдок и ещё с десяток куда менее лестных вариантов. Но никогда… Никогда — его имя её голосом. Малфой вновь уставился в котёл. За последние два дня он успел вспомнить это гораздо больше раз, чем следовало человеку, который последние семь лет вполне успешно обходился без подобной роскоши. Он бросил в котёл измельчённый корень серебристого лунника и сразу нахмурился. Кажется, этот ингредиент уже был там. Усталость определённо начинала брать своё. Мысли снова поползли не туда. Туда, куда возвращались уже вторую ночь подряд. Память словно превратила несколько минут в библиотеке в какую-то персональную камеру заключения. Стоило ему отвлечься хотя бы на несколько секунд, как стены класса бесследно исчезали. Он снова оказывался там, перед Грейнджер. Снова видел блестевшие на её ресницах слёзы, снова чувствовал под костяшками её кожу. И снова слышал собственный голос. Каждый раз всё заканчивалось одинаково — дальше память обрывалась, потому что была в замешательстве. Потому что возник один-единственный вопрос, на который не последовало ответа. Услышала? Нет. Учитывая, как тихо он это сказал, не могла. Драко отрешённо провёл палочкой над поверхностью зелья, и жидкость послушно сменила цвет. Он даже не был уверен, что помнит последнее заклинание. А если всё-таки услышала? Нож с неприятным скрежетом ушёл в сторону, тонкий ломтик корня асфелина развалился на две неровные части. Великолепно. Недовольно отбросив испорченный кусок, Малфой потянулся за следующим. Тогда почему ничего не сказала? А чего ты вообще ждал? Что вообще можно ответить на такое спустя столько лет? Драко бросил нарезанные ингредиенты в котёл. Промахнулся. Несколько кусочков ударились о край и рассыпались по столу. Он раздражённо выругался себе под нос и потянулся убрать рассыпавшиеся кусочки. Напрасно. Капля зелья сорвалась с края котла и упала прямо на покрасневший после травологии участок кожи. Ладонь вновь обожгло. Драко поморщился — и только. Забини покосился на него поверх собственного котла. — Ты бы наведался к мадам Помфри, — сказал он, кивнув на ожог. — Выглядит скверно. — Не критично. — Тогда хотя бы сосредоточься. Малфой угрюмо поднял голову. — Если я сегодня ещё раз услышу слова «сосредоточься» или «концентрация», кто-нибудь закончит этот день в котле. Забини в изумлении изогнул бровь. — Учту. «Всё в порядке, Малфой, не переживай, я давно мечтала услышать твои жалкие извинения спустя столько лет»? Ты ждал, что она растрогается? Что внезапно выяснится, будто существует какая-то правильная комбинация слов, способная отменить Астрономическую башню, поместье, метку на твоей руке и все остальные катастрофически «неудачные» решения, которые ты принимал с шестнадцати лет? — Превосходно, мистер Малфой, — неожиданно раздалось над самым ухом, и Драко едва не выронил нож. Слизнорт с искренним удовольствием рассматривал содержимое его котла. — Очень ровный цвет. Малфой посмотрел на зелье. Исключительно благодаря счастливому стечению обстоятельств оно действительно выглядело именно так. — Спасибо, сэр. Слизнорт довольно кивнул и направился дальше между рядами. Малфой проводил его взглядом. Нет. Всё было гораздо проще. Она услышала и решила не отвечать, потому что отвечать было нечего. Потому что некоторые вещи настолько очевидны, что не нуждаются в комментариях. Например, тот факт, что извинения, опоздавшие на несколько лет, остаются опоздавшими независимо от того, насколько искренне они были сказаны. Или тот факт, что Малфой — идиот. Последнее, по крайней мере, сомнений не вызывало. В качестве доказательства он только что трижды перечитал одну и ту же строчку в учебнике и не запомнил ни слова. Хватило же ума. После стольких лет. После всего. Стоять посреди библиотеки и внезапно решить, что именно сейчас самое подходящее время. Великолепно, просто изумительно. Оставалось только начать писать стихи или падать в обморок при виде её улыбки, чтобы окончательно завершить собственное унижение. Мысль была настолько жалкой, что ему хотелось удариться головой о ближайшую стену. К сожалению, следующая оказалась ещё хуже. Потому что, сколько бы он ни издевался над собой, сколько бы ни пытался представить произошедшее следствием приступа, усталости или временного помутнения рассудка, для начала пришлось бы признать одну крайне неприятную вещь. Он действительно это сказал. Эти слова не приснились ему, не померещились и не родились исключительно в его воображении, которое в последнее время и без того работало весьма сомнительным образом. Он действительно их произнёс. Потому что тогда память его предала. Подсунула ему не библиотеку Малфой-мэнора, не огонь в камине и не взрослую Грейнджер, сидящую напротив, а ту, с рассыпаными по мрамору волосами и блестящими от слёз глазами. Ту, которую он потом годами видел в кошмарах. И именно в то короткое мгновение, когда прошлое вдруг показалось настоящим, а настоящее перестало существовать вовсе, сердце предательски дрогнуло, и все на что его хватило после стольких лет молчания, оказались два жалких слова. Прости меня. Два слова, на которые следовало решиться много лет назад. Два слова, которые сейчас не стоили ровным счётом ничего. Хуже всего было то, что теперь он даже не знал, услышала она их или нет. К обеду стало окончательно ясно, что никакая сила воли не способна заменить человеку сон. Даже если эта сила воли принадлежит Малфою. Большой зал шумел, гремел посудой, переговаривался десятками голосов, но весь этот привычный гул существовал словно по другую сторону толстого стекла. Забини что-то рассказывал, Пэнси время от времени отпускала комментарии, кто-то смеялся за соседним столом, однако смысл разговора ускользал прежде, чем Драко успевал его уловить. В какой-то момент он поймал себя на том, что уже несколько минут смотрит на собственную тарелку, пытаясь вспомнить, зачем вообще взял в руки вилку. Рядом продолжался разговор, кажется, даже довольно оживлённый. По крайней мере Забини выглядел вдохновлённым, а это обычно означало, что окружающим не повезло. Драко подпёр лоб ладонью и прикрыл глаза всего на секунду. Именно так, по его мнению, всё и произошло. Потому что следующей осознанной мыслью стало ощущение затёкшей шеи и голос Пэнси где-то совсем рядом. — Я тебе говорю, он уснул. — Не может быть. — Сам посмотри. Сквозь сон Драко почувствовал, как кто-то толкнул его локтем. Он не отреагировал, и тогда толчок повторился. — Малфой. На этот раз голос был совсем рядом. Драко нехотя открыл глаза. Несколько секунд Забини молча изучал его лицо. — Тебе плохо? — Более-менее. — Это как понимать? Драко устало провёл ладонью по глазам. — Просто не выспался. Забини ещё несколько секунд смотрел на него. — Может, ну его? — Что именно? — Всё это. — Очень конкретно. — Осталось два урока. Свали домой. Поспи. Мир как-нибудь переживёт твоё отсутствие несколько часов. — Какая трогательная забота, — хмыкнул Драко, разминая затёкшие плечи. Звучало заманчиво. Настолько заманчиво, что на мгновение он даже всерьёз об этом задумался. Подняться, добраться до её кабинета и завалиться в камин. Упасть лицом в кровать и не просыпаться до завтрашнего утра. К сожалению, существовала одна проблема. Если он исчезнет посреди учебного дня, Грейнджер это заметит. Если Грейнджер это заметит, она начнёт задавать вопросы. «У тебя три дня». Нет уж, проще было отсидеть эти два несчастных урока до конца. — Что у нас дальше? — спросил он, поднимаясь из-за стола. — Руны, — мрачно сообщила Пэнси. — Потрясающе. Именно этого мне не хватало для счастья, — промычал Блейз, допив кофе, и с явным сожалением отодвинул пустую чашку. Драко помедлил ещё несколько секунд, собираясь с силами для такого сложного предприятия, как вертикальное положение, затем всё-таки поднялся вслед за ними. Обед закончился, оставались руны, потом защита. А потом, если повезёт, кровать. На этом списке он и предпочёл сосредоточиться. Поэтому, когда где-то сбоку мелькнула знакомая копна каштановых волос, Драко лишь скользнул взглядом в ту сторону и сразу отвернулся. Нет. Спасибо. С него на сегодня хватит. Последние двое суток Грейнджер появлялась в его мыслях с такой настойчивостью, что он начинал подозревать наличие какого-то неизвестного раздела в условиях программы реабилитации. Он спокойно обошёл группу второкурсников, миновал колонну у выхода и уже почти добрался до дверей Большого зала, когда услышал за спиной: — Малфой. Конечно. Кто ещё. Он остановился посреди коридора и медленно втянул воздух, задержав дыхание на мгновение, и только потом развернулся. Грейнджер стояла в паре шагов от него, прижимая к груди папку с пергаментами. Вид у неё был подозрительно знакомый, внимательный и сосредоточенный. И, что хуже всего, откровенно обеспокоенный. Драко уже успел выяснить опытным путём, что подобное выражение лица не сулит ничего хорошего. — Грейнджер, — бесстрастно отозвался он. — Тебе плохо? Сразу к делу. — Нет. Ответ, как ему казалось, был достаточно исчерпывающим. Грейнджер, разумеется, считала иначе. — Я могу попросить мадам Помфри посмотреть тебя, если тебе... — Не стоит, — ответил он, упорно смотря куда-то поверх её головы. — Малфой. — Я тебя слушаю. — Ты выглядишь… — Со мной всё в порядке. — Очевидно, нет. — Грейнджер… — Ты уснул за столом. — Это был обед. — Я серьёзно. Он тихо выдохнул. Конечно, серьёзно. — Может, ты всё-таки… — Может, ты окажешь мне одну услугу? Она нахмурилась. — Какую? — Оставишь меня в покое хотя бы до конца дня? Он устало провёл внешней стороной ладони по лбу, убирая волосы с глаз. «До конца жизни» вертелось на языке, но даже Малфой понимал, что это уже будет перебор. Вместо ответа Грейнджер вдруг шагнула ближе. Драко не сразу понял, что именно привлекло её внимание, лишь когда она взяла его за левое запястье, настойчиво развернув ладонь к свету, он недоумённо моргнул. — Что у тебя с рукой? — Что у меня с рукой? Ещё несколько дней назад мысль о том, что Грейнджер будет вот так держать его за руку посреди школьного коридора, показалась бы ему симптомом тяжёлого отравления. — Грейнджер… — Что это? Только сейчас он проследил за её взглядом. На тыльной стороне ладони краснел ожог. Некоторое время Драко смотрел на него с таким же недоумением. — Недоразумение, полагаю. — Малфой. — Наверное, обжёгся на травологии. — Наверное? — Ну, или разлил что-то на зельях. Грейнджер нахмурилась, взгляд ещё раз скользнул по ожогу и вернулся к его лицу. Через мгновение выражение её лица стало тем самым, что появлялось всякий раз, когда она решала, что неприменно знает как лучше. — Что ты… Поздно — она уже доставала палочку. Драко немедленно потянул руку на себя, но Грейнджер проигнорировала попытку с той же непринуждённостью, с какой пропускала мимо ушей его аргументы, и лишь крепче обхватила пальцами его запястье. Замечательно. Не хватало только, чтобы через минуту ему выдали плед, усадили в кресло и вручили в руки чашку ромашкого чая. — Я уже говорил тебе, что ненавижу быть у тебя в долгу. Большой палец медленно скользнул вдоль внутренней стороны его запястья и остановился на выступающей косточке. На мгновение Драко был уверен, что сейчас Грейнджер поднимет голову и что-нибудь скажет поучительное, но вместо этого она сильнее развернула его ладонь к свету, направив палочку. — Вулнера Санаре. С кончика сорвалось мягкое золотистое свечение. Где-то глубоко под ожогом возникло странное давление: заклинание добралось до самого повреждения и теперь медленно, слой за слоем, возвращало ткани на положенное место. Кожа начала стягиваться мучительно медленно, каждая нить лечебной магии словно тянула за собой новую волну тупой тянущей боли, прокатывавшейся от ладони к запястью. Драко резко втянул воздух сквозь зубы. — Это ты называешь «в рамках программы»? — Долорем Ленире, — прошептала она и не глядя на него сказала: — Ты получил ожог на занятии, так что… Взгляд Малфоя скользнул по коридору и зацепился за торчавшего у лестницы с таким видом, словно тот внезапно заинтересовался архитектурой Хогвартса, Крейта. Их взоры случайно встретились, и несколько секунд они смотрели друг на друга через весь коридор. Потом Драко вспомнил трансфигурацию и неожиданно понял, что настроение стало чуть лучше. На этот раз Крейт почему-то не выглядел человеком, которому хочется подойти поближе и завести беседу. — …я не вижу никаких противоречий. На мгновение стало почти обидно, что между Драко и Крейтом через весь коридор добрых двадцать ярдов. Иначе искушение пожелать ему хорошего дня могло бы оказаться непреодолимым. — Болит? Пришлось всё-таки оторваться от чрезвычайно увлекательного зрелища у лестницы. Драко перевёл взгляд на Грейнджер, потом на собственное запястье, потом снова на неё. Он даже не заметил, как боль исчезла. Проклятье. Разумеется, у неё нашлось заклинание, разумеется, она знала, что делает. Разумеется, через несколько секунд ожог выглядел лучше, чем выглядел всё утро сам Малфой. Нет. Решительно нет. Такими темпами к концу месяца они действительно начнут здороваться за руку. — Ты закончила? На этот раз Грейнджер всё-таки подняла голову, отпустив наконец его руку. Её губы растянулись в мягкой полуулыбке, и Драко немедленно заподозрил неладное. — Пожалуйста, Малфой. Вот поэтому стоило уйти несколько минут назад. А ещё лучше — вообще не приходить на обед, тогда бы не пришлось останавливаться, когда она окликнула его. В крайнем случае всегда оставался вариант вернуться на зельеварение и опрокинуть себе на руку весь котёл целиком. — И как теперь прикажешь тебя… благодарить? На мгновение Драко всерьёз показалось, что он скорее задохнётся, чем закончит предложение. — Для начала можешь перестать усложнять мне работу. Было что-то глубоко неправильное в том, как она это сказала, и ещё более неправильное — в том, что именно показалось ему знакомым. Эта чёртова улыбка. Он слишком много лет просидел напротив гриффиндорского стола, чтобы не узнать её. Видел её за завтраком, когда Уизли накладывал себе еды столько, словно Хогвартс собирались осадить уже к вечеру. Видел в Хогвартс-экспрессе, когда проходил мимо купе. И когда одна крайне невоспитанная птица напала на него посреди занятия, эта улыбка в итоге досталась Поттеру. На Святочном балу рядом с Крамом, который весь вечер выглядел до неприличия довольным собой. Видел сотни раз. Эта улыбка никогда не предназначалась Малфою. — В таком случае, — голос его стал холодным, как стекло на морозе, — может, отпустишь меня на руны, пока тебе снова не пришлось подделывать отчёт? Несколько секунд Грейнджер молчала. Достаточно долго, чтобы Малфой успел возненавидеть собственный язык. — Не смею тебя задерживать, — ответила она и обошла его, едва задев плечом. Жасмин скользнул по воздуху вместе с шелестом пергаментов. Драко остался стоять на месте. Где-то наверху уже прозвенел колокол. Великолепно. К тому моменту, когда Малфой добрался до кабинета древних рун, урок уже начался. Профессор Бабблинг что-то рассказывала о защитных рунических связках, испещряя доску символами с такой скоростью, будто всерьёз рассчитывала, что кто-то успевает за ней записывать. Драко скользнул на своё место рядом с Забини. — Даже не буду спрашивать, — негромко заметил тот, не отрываясь от конспекта. — И правильно делаешь. На этом обмен любезностями закончился. Впереди Пэнси обернулась, смерила его подозрительным взглядом и, видимо, придя к каким-то своим выводам, вновь повернулась к доске. Малфой открыл учебник; на странице красовалась схема защитной руны Альгиз. Он прочитал первый абзац, потом ещё раз, после чего поймал себя на том, что последние несколько минут смотрит в одну точку и думает вовсе не о рунах. Слова расползались по строчкам раньше, чем он успевал складывать их в смысл, голова налилась неприятной тяжестью, под веками уже жгло. Ночь, проведённая без сна, внезапно решила напомнить, что вообще-то их было две подряд. Малфой медленно выдохнул. — Мистер Финслер, знаете, что это? Эван оторвался от конспекта. Профессор Бабблинг несколькими быстрыми движениями палочки начертила на доске руну. — Значение? — Защита и покровительство? — Верно. Взмах палочки стёр символ, и на его месте почти сразу появился другой. — Мисс Берк? — Обязательство, договор, клятва. — Отлично. А что насчёт… Мел по велению палочки скользнул вниз и в сторону, потом перечеркнул уже начерченную линию. Символ складывался медленно, штрих за штрихом. Драко узнал его задолго до того, как рисунок был закончен. — Мистер Кроссби? Светловолосный слизеринец нахмурился, разглядывая рисунок. — Плодородие? — Нет, Мистер Кроссби, даже близко нет. Мисс Паркинсон? Пэнси смотрела на руну пару секунд, потом мельком взглянула в конспект и, не найдя ответа, посмотрела на Забини, который лишь беспомощно пожал плечами. — Характер? — Уже ближе. В каком-то смысле. Мистер Малфой? Драко молча уставился на символ. Руна «Испытания воли» смотрела на него с доски как на старого знакомого. По крайней мере, ощущение было именно таким. На мгновение захотелось назвать что угодно другое. «Богатство». Неплохой вариант. «Возвращение домой». Пожалуй, даже лучше. «Безопасность». Тоже звучало вполне разумно. «Умение вовремя уйти». Очень смешно. К испытанию воли вполне можно было приравнять и «Способность сказать спасибо.» Или, раз уж на то пошло, насущное «Желание сдаться». — Мистер Малфой? Драко опустил взгляд на руку. Кожа на месте ожога уже затянулась, оставив после себя лишь бледное пятно. — Искушение. — Верно, — кивнула Бабблинг. — Искушение. Испытание воли, если хотите. Любопытно, что в большинстве древних трактатов эту руну считали не символом желания, а символом цены. Как думаете, почему? Драко горько усмехнулся. Пожалуй, лучше вопроса сегодня ему сегодня уже не услышать. Потому что уж кому и следовало на него отвечать, так это определённо ему — человеку, который всю свою жизнь платил по счетам. — Потому что из этой руны невозможно выйти бесплатно. На лице профессора мелькнуло удовлетворение. — Очень сильное утверждение, — кивнула Бабблинг, — кто сможет его доказать? — Ты имеешь в виду, — уточнил Забини, — что платить приходится не за желание, а за всё, что следует после? — Подождите, — нахмурилась Пэнси, — разве у самого соблазна нет цены? Бабблинг коротко улыбнулась. — Хотите, попробуем разобраться? Она отвернулась к доске, и благодаря нескольким быстрым взмахами палочки прежние руны исчезли, а вместо них одно под другим появились слова.

Искушение

│

Испытание воли

╱ ╲

Поддался Устоял

╲ ╱

Цена

Бабблинг отступила на шаг и повернулась к классу. — Давайте для начала с искушением разберёмся. Что это вообще такое? — Что-то запретное, — первым отозвался Финслер. — Хорошо. Ещё? — То, чего очень хочется, — неуверенно сказал Кроссби. — Уже ближе. — То, что противоречит собственным принципам. — Или здравому смыслу, — хмыкнул Забини. — Или тому, что от тебя ждут, — негромко добавила Пэнси. Бабблинг медленно кивнула. — Всё это верно. Запретное. Желанное. Манящее. Иногда недостижимое. Иногда противоречащее убеждениям, долгу или собственному характеру. Она обвела палочкой слово «Искушение». — Именно поэтому — «Испытание воли». Потому что она проверяет не силу желания. Кончик палочки опустился ниже. — Она проверяет человека. Его характер, принципы, убеждения — всё то, чем он успел стать к тому моменту, когда перед ним появляется соблазн. Но тогда возникает закономерный вопрос. Почему именно эта руна получила второе значение — цена? Почему не руна договора? Не руна долга? Не руна клятвы? Ведь у них последствия бывают ничуть не менее тяжёлыми. Ответа не последовало; несколько студентов растерянно переглянулись, но никто так и не поднял руку. Тогда кончик палочки профессора коснулся слова «Поддался». — Что получает человек, уступивший искушению? — То, чего хотел. — Верно, мистер Финслер. А что же цена? В кабинете ненадолго повисла тишина. — В последствиях, — предположил Эван. — В чувстве вины, — тихо сказал Кроссби. — В том, что воля оказалась недостаточно сильной, — нахмурилась Пэнси. — Тут что-то не сходится, — добавил Забини. Профессор не спешила соглашаться ни с одним из ответов. Вместо этого она медленно вывела под словом «Поддался» ещё одно.

Эйфория

— Мы пока слишком торопимся, — спокойно сказала Бабблинг и постучала палочкой по новому слову. — Что такое эйфория? Несколько секунд никто не отвечал. — Радость? — неуверенно предположил Финслер. — Восторг, — добавил Кроссби. — Ощущение, что всё получилось, — добавила Пэнси. Бабблинг кивнула. — Верно. А теперь давайте не будем далеко ходить за примером. Она медленно обвела взглядом притихший класс. — Самый знаменитый пример искушения в современной магической истории — Том Реддл. На мгновенье в кабинете стало непривычно тихо. Казалось, никто уже и не помнил, когда слышал это имя в последний раз. — Он был одним из самых талантливых волшебников своего времени. Выдающимся. Многообещающим. Блестящим настолько, что многие предпочли бы забыть об этом, потому что куда легче считать чудовищ чудовищами с самого рождения. Но искушение тем и опасно, что способно свести с ума не только слабого. Иногда оно ломает именно сильного, умного, одарённого человека, потому что даёт ему не просто желание, а уверенность, что желаемое ему принадлежит по праву. Скажите мне, чего хотел Тёмный Лорд? — Власти, — прошептала Пэнси. — Власти. Бессмертия. Поклонения. Возможности распоряжаться чужими жизнями так, словно они ничего не стоят. Палочка Бабблинг вновь коснулась слова «Эйфория». — В те моменты, когда ему казалось, что он всё это получает, когда Министерство пало, а люди боялись произносить его имя, когда семьи разрушались, а целая страна жила с мыслью, что сопротивляться бессмысленно, как вы думаете, волновала ли его цена? Никто не ответил. — Его волновали убитые? Искалеченные? Осиротевшие? Волновала собственная душа, разорванная на части? Волновала война, которую он принёс в каждый дом? — Нет, — наконец тихо сказала Кроссби. — Та-ак. — То есть… — задумчиво нахмурился Кроссби, — искушение способно свети человека с ума настолько, что цена перестаёт его пугать? — Думаю, сначала он просто убеждал себя, что ситуация под контролем. Что он сможет остановиться раньше, чем сойдёт с ума, — сказала Пэнси. — Что именно с ним всё закончится иначе. — Нет, Пэнс, — отозвался Блейз, — если соблазн действительно велик, человек убеждает себя совсем в другом. — И в чём же? — Что готов заплатить любую цену. — Повторите, пожалуйста, последние слова, мистер Забини. Блейз непонимающе посмотрел на неё. — Готов заплатить любую цену. Бабблинг негромко щёлкнула пальцами, кончик её палочки медленно коснулся слова «Цена», затем скользнул вверх, к слову «Эйфория». — Именно. Пока длится эйфория, человеку действительно кажется, что всё, через что пришлось переступить, было оправданно. Профессор ненадолго замолчала, глядя на доску. — Ответьте мне ещё на один вопрос. — Затем она обвела взглядом класс. — Где сейчас Тёмный Лорд? В ответ класс недоумённо молчал пару секунд, пытаясь понять, к чему был задан вопрос. — Его больше нет, — неуверенно произнес Финслер. Бабблинг едва заметно кивнула. — Именно. Кончик палочки медленно коснулся слова «Цена». — Последствия почему-то всегда догоняют нас, не так ли? Она обвела класс внимательным взглядом. Потом палочка скользнула по схеме в противоположную сторону и остановилась на слове «Устоял». — Но давайте будем честны и к другой стороне. Что получает человек, которому всё-таки хватило воли отказаться? — Спокойствие. — Чистую совесть. — Победу. — Гордость собой. Улыбка Бабблинг стала шире. — Вы правда так думаете? Полагаете, человек, способный отказаться от самого желанного, самого манящего, самого запретного… может на следующий день спокойно пить утренний кофе, радуясь собственной выдержке? — Нет, — тихо произнес Кроссби. — Он всё равно будет думать… а что, если? Бабблинг кивнула. — А если это был единственный шанс за всю жизнь? — Значит, цена есть даже у отказа, хорошо. Она обвела палочкой всю схему. — Так и почему именно эта руна? Почему не долг? Не клятва? Не договор? Драко молча смотрел на схему. — Потому что всё остальное, — негромко произнёс он, — человек делает по множеству причин. Малфой удручённо вздохнул, заметив, как весь класс обернулся к нему. Чудесно. Он поймал на себе взгляд Забини; тот лениво улыбнулся, подперев щеку рукой. Поразительно. Сотни лет исследований, а самой полезной руны «заткнись, пока не поздно» так и не нашлось. — Продолжайте, мистер Малфой. — Страх, долг, верность.. необходимость.... Но искушению уступают только по одной причине. — И по какой же? — тихо спросила Бабблинг. — Цена перестаёт иметь значение. Левая ладонь медленно сложилась в кулак, затянувшийся участок кожи неприятно заныл, пульсируя. — Браво, мистер Малфой. Она обернулась к доске, по чёрной поверхности золотистыми буквами проступило: «Готов заплатить любую цену» «Цена не имеет значения» — Между этими двумя мыслями — вся природа искушения. — Она перевела взгляд на учеников. — Долг обращается к лучшему, что есть в человеке — к совести, преданности, чувству ответственности. Искушение же обращается к той части человека, которая однажды готова решить, что всё это абсолютно неважно. Пока человек говорит себе: «Я готов заплатить любую цену», он всё ещё делает выбор. Страшный, неправильный, но всё ещё осознанный. — Кончик палочки медленно коснулся второй фразы. — Настоящее же падение начинается значительно позже — когда человек перестаёт выбирать вовсе. — Она ненадолго замолчала, затем плавно перевела палочку к слову «Испытание». — Но если с ценой мы сегодня, пожалуй, всё-таки немного продвинулись, то с этим есть ещё вопросы. Когда оно начинается? В тот момент, когда искушение впервые шепчет? Или тогда, когда человек впервые начинает его слушать? — Когда начинает слушать, — неуверенно сказал Финслер. — Нет, — покачала головой Пэнси. — Если оно уже появилось, значит, испытание началось раньше. — А если человек слышит его всю жизнь, но ни разу не поддаётся? — спросил Кроссби. — Получается, испытание вообще никогда не заканчивается? — Тогда что именно считается проигрышем? — нахмурился Забини. — Первый шаг? Первая мысль? Или момент, когда ты сам решил, что оно того стоит? — Я запутался, — честно признался Финслер. — Я тоже, — вздохнула Пэнси. Бабблинг улыбнулась. — Именно поэтому это и станет темой вашего следующего эссе. По кабинету прокатился дружный, страдальческий стон. Профессор дождалась, пока он стихнет, и лишь тогда вновь заговорила. — Видите ли… древние рунологи спорили об этой руне почти пять столетий. Было бы несколько самонадеянно полагать, что мы сумеем управиться за один урок. Она медленно обвела палочкой всю схему. Кончик палочки скользнул от слова «Искушение» к слову «Цена», ненадолго задержался на «Испытании», а затем остановился. — Единственное, в чём мы можем не сомневаться… — Её взгляд остановился на Малфое. — …Из этой руны невозможно выйти бесплатно. Забини театрально вздохнул. — Это был самый дорогой урок рун в моей жизни. По кабинету прокатились смешки. Бабблинг тихо усмехнулась. — Что ж… полагаю, древние рунологи сочли бы это весьма достойным комплиментом. — Она хлопнула в ладони. — Итак, к следующему занятию эссе. «Когда начинается испытание воли?» По классу вновь прокатился обречённый стон. Улыбка Бабблинг стала шире. — В конце концов… сегодняшнее любопытство тоже заслуживает своей цены. Когда пробили часы, Пэнси, Забини и Драко неторопливо вышли из кабинета вместе с остальными. — Нет, всё-таки я считаю, что испытание начинается в тот момент, когда человек впервые начинает слушать искушение, — не сдавалась Пэнси. — А я говорю, гораздо раньше, — возразил Забини. — Иначе чему тогда вообще сопротивляться? — Замечательно, — простонала Пэнси. — Надеюсь, к следующему уроку я успею заболеть и не писать это эссе. — Боюсь, Бабблинг сочтёт это всего лишь новой формой искушения, — хмыкнул Забини. Пэнси фыркнула и обернулась через плечо. — Малфой? Что думаешь? Драко усмехнулся, качая головой, давая ей понять, что ответа ждать не стоит. Потому что искушение Малфою знакомо не было — его выборы никогда не начинались с искушения. Всё было куда проще:

Получить Метку или умереть.

Впустить Пожирателей смерти в школу или умереть.

Убить Дамблдора или умереть.

Какая, к черту, разница, с чего начинается испытание воли, если вся твоя жизнь сводилась к вопросу, как дожить до завтра? Единственное, в чём Драко мог позволить себе спорить с рунологами, так это о цене. Потому что его жизнь довольно рано превратилась в длинный, дурно составленный счёт, где за фамилию приходилось платить ожиданиями, за чистокровные убеждения — презрением, за страх — чужой кровью, за трусость — молчанием, за молчание — криками, которые потом годами возвращались в темноте, за каждый выбор, сделанный под палочкой у виска, — следующим, ещё более отвратительным выбором, и вся их совокупность в итоге привела к тому самому удушью — тёмная магия отныне считала его своим должником и время от времени приходила напомнить, что проценты продолжают расти. Позавчерашний приступ в библиотеке наконец расставил всё по местам. Все эти годы Малфою казалось, что каждый новый компромисс, каждая новая подлость, каждое очередное «или умереть» покупали ему ещё немного времени. Только слишком поздно Драко понял, что смерть не простила ему ни одного низкого выбора — она охотно принимала каждый из них, всякий раз отмахиваясь ещё одним днём жизни, позволяя поверить, будто он снова сумел обмануть её. Пока позавчера не стало ясно, что он сам вымостил себе дорогу к последнему платежу, от которого уже не откупиться. Так что о цене Малфой, пожалуй, действительно мог поддержать разговор. Если бы древним рунологам вдруг понадобился практический материал, он мог бы великодушно предоставить им собственную биографию. Впрочем, переспектива собственной смерти давно перестала производить на Драко хоть какое-то впечатление. В конце концов, сейчас существовала проблема куда более насущная — Защита от тёмных искусств начиналась через несколько минут. По мере того, как они поднимались по лестнице, коридоры становились всё оживлённее. Ученики стекались к кабинету Вернера со всех сторон, переговариваясь и перебрасываясь последними новостями перед уроком. Кабинет был уже открыт, сам Вернер стоял у двери, скрестив руки на груди и наблюдая за приближающейся толпой с выражением человека, заранее уверенного, что кто-нибудь обязательно создаст ему проблемы. А чуть в стороне от него стояла Грейнджер. Разумеется, куда же без неё. Она разговаривала с Вернером, держа под мышкой знакомую папку с отчётами. Драко отвернулся раньше, чем она успела поднять голову, и вошёл в кабинет одним из первых, сразу направившись к окну. На ближайший час у него был ровно один план — не участвовать ни в чём и ни с кем не разговаривать. И по возможности не умереть. План казался вполне осуществимым. Ровно до того момента, пока он не заметил, что парты снова сдвинуты к стенам. — Ну что ж, — произнёс Вернер, когда толпа успокоилась. — Прошёл месяц. По кабинету прокатились обречённые вздохи. — Не драматизируйте. Мне просто стало любопытно, есть ли прогресс. После этой фразы вздохи стали ещё более обречёнными, и Вернер в ответ удовлетворённо кивнул. — Забини. Финслер. Вперёд. Несколько минут спустя Вернер уже потирал переносицу. — Это было плохо. — Но, сэр… — Нет. Даже не начинайте, это было плохо. Класс дружно заулыбался. — Я ведь честно предупреждал, — сказал Забини, встав рядом с Драко, — из меня получится посредственный дуэлянт. А вот староста был бы великолепный. Никто не слушает умных людей. — Блейз, ты опять? — закатила глаза Пэнси. — Паркинсон. Эстл. — Давай, Пэнс, не подведи факультет. Пэнси удручённо вздохнула и двинулась к дуэльному кругу. Вторая попытка оказалась ненамного лучше первой, потом была третья и четвёртая, и с каждой новой демонстрацией лицо Вернера становилось всё более мрачным, а надежда Драко всё крепче — время шло, и пока что его никто не трогал. Возможно, сегодня удача всё-таки решила вспомнить о его существовании. Вернер медленно прошёлся вдоль кабинета и остановился, оглядев класс. — Ладно, — вдруг улыбнулся он. — Давайте спросим людей, переживших войну. Грейнджер, Малфой. Вот же дерьмо. — Но, сэр, я не могу. — Грейнджер, мы никому не скажем. — Сэр… — Хотите, чтобы я дал непреложный обет? — Нет. — Тогда идите сюда. — Вернер… — Грейнджер. Несколько секунд она смотрела на него, потом со вздохом положила папку на стол. По дороге к центру кабинета Драко поймал взгляд Забини, который выглядел так, словно только что получил лучшие места в театре. Несколько секунд они просто стояли друг напротив друга. Затем Грейнджер плавным движением подняла руку с палочкой, согнув её в локте так, что древко замерло у виска. Спина осталась безупречно прямой, подбородок чуть опустился, а вместе с ним вперёд мягко качнулись распущенные локоны. Поклон вышел безукоризненным, по кабинету поползли удивлённые шепотки. Малфой сдержался, чтобы не закатить глаза: за каких-то три секунды она умудрилась напомнить всему классу, что они необразованные варвары. — Это называется этикет, — заявил Вернер, даже не пытаясь скрыть самодовольство. — Редкое явление в этих стенах. По толпе прокатились смешки. — Запомните этот момент, дети. Больше вы его не увидите. — Спасибо за веру в нас, сэр, — отозвался Забини. — Всегда пожалуйста. Итак. Обычное разоружение. По моей команде, медленно. Чтобы даже эти безнадёжные случаи успели понять, что происходит. — Мы всё слышим, сэр, — всё так же обиженно заметил Блейз. — Начали. Грейнджер ударила первой. Красный луч скользнул настолько мимо его плеча, что Драко едва удержался от того, чтобы посмотреть назад, проверить, не целилась ли она случайно в кого-то за его спиной. Он выставил щит для приличия. Грейнджер могла бы снести ему палочку ещё до того, как он успел поднять руку. Они оба это знали. Второе заклинание прошло возле его локтя, третье ударило в пол рядом с ботинком. Великолепно, ещё немного, и Грейнджер начнёт промахиваться по Хогвартсу. Ответное заклинание ушло левее, чем следовало, и Грейнджер уклонилась с таким запасом, словно он заранее предупредил её письмом. После третьего промаха стало очевидно, что они занимаются какой-то ерундой; после четвёртого это стало очевидно даже Финслеру. — Прекратите этот цирк. Голос Вернера прозвучал так устало, словно за последние две минуты он разочаровался в человечестве ещё сильнее обычного. — Может, вы уже перестанете поддаваться друг другу? Грейнджер виновато поджала губы и коротко кивнула, будто её только что поймали за списыванием. По кабинету вновь прокатились смешки. Красный луч сорвался с конца палочки и вновь прошёл мимо Драко. В классе уже откровенно захохотали. Вернер медленно прикрыл глаза, протерев их внутренние уголки. — Грейнджер, — он тяжело вздохнул, — если вы немедленно не прекратите его жалеть, я сниму с Малфоя тридцать очков. — С меня-то за что? — возмутился Драко. — За соучастие. — Это несправедливо. — Полностью согласен. — Тогда почему… — Потому что это работает. Грейнджер едва заметно цокнула, смиряя Вернера недовольным взглядом. — Оставьте возмущение для министерства, инспектор. Лучше попадите уже во что-нибудь. — Сэр… — Хотя бы в Малфоя. Для разнообразия. Она шумно выдохнула. Пальцы свободной руки потянулись к пуговицам пиджака и неспешно расстегнули одну за другой. Драко невольно проследил за этим движением. Пиджак лёг на учительский стол, а сама Грейнджер, не обращая ни малейшего внимания ни на Вернера, ни на класс, который уже следил за происходящим с куда большим интересом, чем заслуживала обычная учебная дуэль, открыла сумку и начала искать что-то с той сосредоточенностью, с какой обычно писала отчёты на занятиях. Поначалу Драко не придал этому никакого значения. Но затем, когда увидел, как её пальцы вновь исчезли где-то между пергаментами и чернильницей, нахмурился. И вдруг вспомнил. Салазар свидетель, из всех возможных моментов для этого маленького открытия Грейнджер выбрала, пожалуй, самый неподходящий. Именно сейчас, именно здесь, после того, как весь класс уже успел насладиться унизительным зрелищем двух дуэлянтов, старательно промахивающихся друг по другу, она наконец обнаружила отсутствие вещи, о существовании которой Драко вообще не следовало помнить с такой поразительной отчётливостью. Грейнджер выпрямилась, и рука её скользнула во внутренний карман пиджака, словно она надеялась, что заколка, лежавшая у Малфоя дома в ящике письменного стола, каким-то чудом материализуется там сама собой. Что-то похожее на улыбку уже успело появиться на его лице. Разумеется, на поиски виновного ей потребовалось меньше минуты. Вопрос заключался в том, сколько времени потребуется самой Грейнджер, чтобы вспомнить обстоятельства, при которых эта заколка исчезла. Видимо, нисколько. Потому вместо ожидаемого раздражения он встретил в карих глазах непримиримую решимость и понял, что палочки у него к концу дуэли, скорее всего, не останется. Ухмылка стала шире сама собой. Драко медленно поднял руку к вороту мантии, не сводя взгляда со своего противника, и на мгновение задержал пальцы на застёжке, будто давая Грейнджер последний шанс передумать. Не то чтобы она когда-либо пользовалась подобными шансами. Ткань мягко скользнула с плеч, мантия тяжёлой волной собралась на сгибе локтя. Драко подхватил её одной рукой и отправил куда-то себе за спину, даже не повернув головы. Впрочем, если она и приземлилась кому-нибудь на голову, он всё равно вряд ли бы это заметил, потому что Грейнджер по-прежнему смотрела на него, и он, к собственному раздражению, никак не мог заставить себя отвести взгляд первым. — Разрешаю три заклинания вне программы, — сказал Вернер, когда они встали в стойку. — Сэр… — Грейнджер, ты меня слышала. Она несогласно поджала губы, крепче сжимая палочку. Конечно, если и существовал человек, способный воспринять разрешение нарушить правила как личное оскорбление, то сейчас он стоял напротив Малфоя. Вернер отступил на несколько шагов; по кабинету пополз возбуждённый шёпот, кто-то уже начал принимать ставки. Идиоты. — Начали. Первое заклинание сорвалось с палочки Грейнджер быстрее, чем Драко успел закончить мысль. Красный луч вспорол воздух в том месте, где его уже не было — Малфой едва успел сместиться в сторону. — Экспульсо! Грейнджер отбила его, как и следовало ожидать. Однако что-то всё равно неприятно царапнуло внутри, настолько быстро, что Драко даже не успел ухватить мысль за хвост. Словно в движении что-то оказалось не на своём месте — или неверный угол, или сбившийся ритм. Едва заметная, мимолётная неточность, исчезнувшая раньше, чем он успел решить, показалось ему или нет. Грейнджер не дала ему времени разобраться: новое заклинание сорвалось с её палочки почти одновременно с тем, как рассеялись последние искры от щита. Драко отбил его, и почти сразу ему пришлось уходить от следующего, а потом снова ставить щит. И только спустя несколько секунд он с раздражением обнаружил, что медленно, почти незаметно для самого себя, отступает назад. Следующий выпад он встретил уже иначе: щит вспыхнул перед ним лишь на мгновение, ровно настолько, чтобы погасить заклинание, после чего Драко сам пошёл вперёд. — Диффиндо! Ей пришлось резко уходить в сторону. — Депульсо! Грейнджер попятилась назад. Отлично. Вот теперь разговор становился хоть сколько-нибудь интересным. Она отступила ещё на шаг, отбивая очередное заклинание, потом ещё на один, вынуждая Драко идти следом. Ещё немного — и ей придётся либо рискнуть, либо признать поражение в темпе. Но вместо этого её палочка вдруг едва заметно качнулась вниз, совершенно незначительно — он даже не сразу понял, что именно произошло. Тяжёлая ткань мантии резко дёрнулась у него под ногами. По кабинету прокатился удивлённый гул, Малфой чудом удержал равновесие. На мгновение они просто замерли друг напротив друга; Драко медленно поднял голову. Грейнджер даже не пыталась сделать вид, будто это вышло случайно. В карих глазах мелькнуло что-то возмутительно самодовольное. Ну надо же. Грейнджер только что использовала его собственную мантию, чтобы сбить его с ног. Грязно, мелочно. Совершенно недостойно золотой девочки Гриффиндора. И оттого неожиданно прекрасно. Следующее заклинание он отбил машинально, потом ещё одно, затем ещё, двигаясь по кабинету в привычном ритме, который вырабатывался годами и давно уже существовал где-то отдельно от сознания. Только вот спустя какое-то время этот ритм перестал казаться исключительно его собственным. Каждый раз, когда Драко смещался вправо, следующее заклинание почему-то оказывалось чуть ближе именно к этой траектории, а когда уходил назад, Грейнджер будто заранее оставляла для него единственный свободный коридор, а потом словно проверяла, воспользуется он им или нет. Поначалу он решил, что ему просто показалось, потом — что это удачное совпадение. Но затем поймал карий взгляд поверх очередной вспышки заклинания и вдруг с невольным изумлением понял, что Грейнджер вообще не пытается его победить. Пока что. Она занималась тем, чем занималась всегда — изучала. С той самой дотошностью, которая когда-то позволяла ей находить ошибки в учебниках, вытаскивать несостыковки из министерских отчётов и доводить преподавателей до нервного тика бесконечными уточняющими вопросами. Грейнджер собирала его по кусочкам, проверяла реакции, отмечала закономерности и запоминала привычки. И делала она это прямо у него на глазах. Усмешка вновь попросилась наружу. Вместо того, чтобы просто драться, Грейнджер решила сначала выяснить, как именно устроен её противник. Чтобы уже потом снести ему голову. Стоило ему понять, чем она занята, и удержаться стало невозможно. Он повторил уход вправо ещё раз, затем позволил себе крошечную вариацию, потом вернулся к исходному движению, испытывая всё более мерзкое удовольствие от мысли, что где-то в голове Грейнджер эти жесты уже складываются в стройную систему. Салазар, она наверняка сейчас была довольна собой. Желание выиграть вдруг стало занимать подозрительно мало места — гораздо интереснее оказалось наблюдать, с какой серьёзностью Грейнджер собирает по крупицам то, что он с неприличной щедростью рассыпал перед ней сам, раз за разом уходя одним и тем же движением, лишь слегка меняя угол корпуса, чтобы ложь выглядела достаточно убедительно. Уголок его губ дёрнулся, когда очередное заклинание прошло на полшага впереди. Ну надо же — работает. Чем дольше продолжалась эта маленькая диверсия, тем сильнее его раздражало собственное хорошее настроение. Утром он едва терпел необходимость являться на занятия. Теперь же не мог не поддаться азарту, ведь её теория была хорошей. Настолько хорошей, что, будь на его месте кто угодно другой, она, вероятно, уже работала бы безупречно. Поэтому Драко решил немного помочь. — Диффиндо. Алая вспышка полоснула воздух у самого плеча Грейнджер. Она отбила её, и второе заклинание сорвалось прежде, чем успел погаснуть щит; третье ударило в каменный пол совсем рядом, осыпав её ботинки серой крошкой. Драко двинулся вперёд. — Ну же, Грейнджер. Он качнул палочкой, и очередная вспышка заставила её сместиться в сторону. Раздражённо отбив заклинание, она немедленно ответила своим. Драко уклонился — вправо, разумеется. И едва удержался от улыбки. — Импедимента! Малфой внезапно обнаружил, что смотрит вовсе не туда, куда ушло его собственное заклинание. Он следил уже за ней: как она двигается, как пальцы на долю секунды перехватывают палочку ближе к основанию перед особенно сложным щитом. Как меняется положение плеч, когда она собирается не отбивать атаку, а уходить с линии удара, и как быстро исчезает из взгляда раздражение, уступая место сосредоточенности, стоит очередному заклинанию сорваться с его палочки. Любопытно. Он послал в неё ещё одно заклинание, не позволяя дистанции восстановиться, вынуждая принимать решения быстрее, чем хотелось бы, и постепенно ловя себя на мысли, что происходящее начинает нравиться ему совершенно не с той стороны, с которой следовало. — Не заставляй меня думать, что это предел твоих возможностей. Что-то мелькнуло в карих глазах, настолько быстро, что Драко не успел разобрать. Зато следующее заклинание успел заметить прекрасно. — Иммобулус! Серебристая вспышка вынудила его сместиться в сторону; одновременно за ней последовала вторая и третья. Пришлось уходить ещё дальше. Серебристая магия мелькнула у самого плеча, отрезая очередной удобный проход между манекенами. Малфой нахмурился, заметив, что уже несколько секунд подряд выбирает не лучшее направление, а лишь обнаруживает себя в первом доступном варианте. Он ушёл от очередного луча и понял, что делает именно то, чего от него добивались — Грейнджер куда-то гнала его. Драко усмехнулся на ходу. Ну конечно, сейчас она наверняка ждёт, что он уйдёт вправо. Малфой рванул в противоположную сторону. И в ту же секунду увидел летящую навстречу вспышку. Он едва отклонился корпусом назад, заклинание пролетело прямо у горла под подбородком, сердце пропустило удар. Заклятие врезалось с грохотом в стену. Драко осторожно выпрямился и, подняв голову, смахнул упавшие на глаза волосы. Встретившись взглядом с Грейнджер, он вдруг почувствовал совершенно непередаваемое желание поаплодировать. Покручивая палочку в пальцах, Малфой провёл языком по внутренней стороне щеки, чувствуя, как бессовестная тварь у него под рёбрами уже начала шептать, что, если бы он не увернулся, происходящее понравилось бы ему ещё больше. Грейнджер же смотрела на него без тени смущения. Уголок её губ был слегка заметно приподнят. — Была бы шляпа, — сказал Драко, поочередно наклонив голову к плечам, — я бы снял. — Рано ещё. Улыбка ещё не успела исчезнуть с его лица, когда Грейнджер вдруг вскинула палочку и без предупреждения и той обязательной доли благородства, которую обычно так любили приписывать гриффиндорцам, атаковала. Заклинание сорвалось с её губ прежде, чем он успел осознать, что именно услышал. Что-то сильное, определённо не входившее в программу. Щит вспыхнул буквально в последний момент. Удар получился такой силы, что по руке прошла вибрация, а ботинки проехали по полу добрых несколько дюймов. Драко понадобилось небольшое усилие, чтобы скрыть плотоядную ухмылку — не хотелось бы выглядеть идиотом, который получает удовольствие от того, что ему в лицо летит заклинание министерского уровня. Только вот удовольствие он действительно получал. И, судя по тому, как сузились карие глаза напротив, Грейнджер это прекрасно понимала. Что ж. Если она решила окончательно отказаться от роли примерной гриффиндорки, было бы невежливо не ответить взаимностью. Палочка легко скользнула между пальцами. — Редукто! Грейнджер даже не попыталась принять удар щитом и резко пригнулась, уходя вниз в последний момент, так что тёмные волосы взметнулись вслед за движением, рассыпавшись по плечам. Заклинание с оглушительным треском врезалось в стену позади. Кто-то в классе восторженно выругался. — Вот! — почти радостно рявкнул Вернер. — Вот этого я добивался последние полчаса! Грейнджер выпрямилась одним плавным движением. Грудь её тяжело вздымалась после резкого уклонения, а выбившаяся прядь качнулась у самых губ вместе со следующим вдохом. И прежде, чем Драко успел как следует рассмотреть выражение её лица, палочка в её руке вновь взметнулась вверх. — Экспульсо! Вспышка ударила в тренировочный манекен за спиной, и дерево взорвалось облаком щепок. Драко едва успел вскинуть руку, отворачивая лицо от летящих обломков. Грейнджер уже неслась на него. Драко немедля шагнул в сторону. Вернее, собирался. — Конфринго! Он дёрнулся назад так резко, что мышцы бедра отозвались неприятной болью, а позвонки болезненно хрустнули где-то между лопаток. Взрыв прогремел на том самом месте, где должна была быть его нога, камень раскололся с таким грохотом, что по полу прокатилась дрожь. Драко остановился в метре от удара и тяжело выдохнул, оттянув узел галстука. Конфринго оставило в полу тёмную выбоину. Малфой немигающе перевёл взгляд с неё на Грейнджер и обратно. Неожиданно он почувствовал себя человеком, которому только что отвесили великолепную пощёчину. Весьма сильную, чтобы сбить спесь. Катастрофически недостаточную, чтобы отбить желание немедленно нарваться на вторую. — Бомбарда! Заклинание ударило чуть спереди, в каменную плиту у самого края прохода, и пол взорвался резким сухим треском, выбрасывая вверх серую крошку, осколки и обломок деревянной стойки, которая до этого мирно подпирала один из тренировочных манекенов. Грейнджер одним прыжком перемахнула через разлом, не тратя времени на щит. Приземление вышло жёстким; юбка, и без того слишком узкая для подобных упражнений, опасно натянулась вдоль бедра, так что ткань затрещала. Совсем немного. Но достаточно, чтобы взгляд предательски скользнул вниз. — Люмос Максима! Драко вскинул руку к глазам, зажмурившись так сильно, что под веками вспыхнули цветные пятна. Следующее заклинание ударило где-то справа, или слева — он уже не был уверен, потому пришлось двигаться. Двигаться быстрее, чем прилетит что-нибудь ещё. Он рванул вперёд, выставив локоть перед лицом, и сделал три широких шага. Третий закончился глухим ударом. Тяжёлая деревянная грудь манекена встретила его раньше, чем он успел понять, откуда та вообще взялась. Манекен качнулся, Драко выругался. Где-то в глубине кабинета начал задыхаться от смеха Забини. — Фумос! Густой серый дым мгновенно хлынул между ними, за считанные секунды затянув половину кабинета. В толпе послышалось удивлённое бормотание. — Замечательно, мои инвестиции скрылись в тумане, — донёсся голос Блейза. Драко усмехнулся. Дым? Серьёзно? Он шагнул вперёд, и именно тогда внутри туманной завесы что-то шевельнулось. Фестралово дерьмо. — Оппуньо! Из дыма прямо ему навстречу рванула стая трансфигурированных птиц, разбиваясь о серебристую поверхность наспех поставленного щита десятками маленьких вспышек. — Грейнджер, я ничего не вижу, — проворчал в темноте Вернер. — Эверте Статум! Заклинание ударило из дыма почти в упор плотным, тяжёлым толчком магии, от которого воздух перед ним будто сжался в кулак. Драко успел только развернуть кисть, не поставить полноценный щит — на это уже не оставалось времени, — а скорее встретить удар краем защиты, вывернуть его в сторону, сбить траекторию достаточно резко, чтобы заклинание прошло мимо корпуса и с глухим хлопком ударило в стену позади. Плечо дёрнуло, пальцы на палочке свело от усилия. Драко выдохнул сквозь зубы и, не меняя положения руки, резко рассёк воздух. — Фините. Дым рванулся в стороны, распадаясь грязными серыми клочьями, и сквозь него наконец проступила Грейнджер: раскрасневшаяся, растрёпанная, с палочкой, всё ещё поднятой на уровне груди, и выражением лица человека, который совершенно точно знал, что только что сделал. Прекрасно. Если она хотела играть грязно, надо было всего лишь попросить. — Карпе Ретрактум. Магическая петля ударила в деревянную стойку. Тренировочный манекен, в который впечатлся Малфой, сорвался с места и рванул через кабинет прямо на Грейнджер. Она выставила в его сторону палочку, а сама вместо того, чтобы сосредоточиться на непосредственной угрозе, продолжала искать продолжение комбинации, словно была абсолютно уверена, что летящая в неё деревяшка — лишь первый ход в сложной партии. Драко не удержался и, усмехнувшись, повёл палочкой. — Вингардиум Левиоса. Сразу две тренировочные стойки сорвались с места. Одна взлетела вверх, разворачиваясь поперёк прохода. Вторая резко ушла вправо, вынуждая Грейнджер выбирать между летящим в неё манекеном и деревянной конструкцией, стремительно перекрывающей путь к отступлению. Предметы рванули к Грейнджер с разных сторон, перекрывая обзор и заставляя постоянно выбирать, на что реагировать первым. — Фумос. Серый дым выплеснулся вперёд густой волной. Манекены, стойки и обломки мгновенно растворились внутри него. Как и сам Драко. На одно короткое мгновение он ещё видел летящий манекен и стойку. А затем резко повёл палочкой, и предметы беззвучно замерли где-то внутри тьмы, сквозь которую мерцал знакомый перламутровый отблеск. Больше ему ничего не требовалось. Драко в четыре размашистых шага подкрался вплотную и остановился за её спиной. Наклонившись чуть ближе, он втянул носом запах её волос и шепнул. — Неплохо. Грейнджер дёрнулась так резко, что волосы хлестнули его по лицу. В полумраке вспыхнули карие глаза, полные такой чистой ярости, что на одно короткое мгновение Драко показалось: ещё секунда, и Грейнджер действительно забудет о дуэли, о Вернере, о полном классе свидетелей и просто попытается его убить. — Но тебе есть куда расти. Палочка скользнула вверх и остановилась у самого горла, мягко устроившись в небольшой впадине под подбородком. Улыбка Малфоя уже не помещалась в уголки губ. Салазар, это оказалось даже приятнее, чем он ожидал. И в то же мгновение по кабинету раскатился голос Вернера. — ФИНИТЕ! Вспышка разорвала завесу. Тёмное марево исчезло, предметы грохнулись на пол, и кабинет вновь залил холодный дневной свет, обнажив каждую деталь, что ещё секунду назад скрывалась в дыму. Растрёпанные каштановые волосы, раскрасневшиеся щёки и приоткрытые губы, втягивающие рвано воздух. И глаза. Салазар. Эти глаза стоили абсолютно всего. Каждой минуты этого отвратительного дня. Стоило признать, он рассчитывал на удовлетворение или короткое злорадное торжество, приятное чувство превосходства, которое обычно приходит после хорошо выигранной партии. Но вместо этого под рёбрами творилось какое-то форменное безобразие. Грейнджер действительно решила, что сможет его обыграть. Не просто отмахаться парой заклинаний и красиво проиграть для отчёта Вернера, а именно победить с дымом, засадой и птицами. И бесстыдным министерским заклинанием, едва не впечатавшим его в стену. Видимо, не устояла перед желанием всё-таки отправить Малфоя в больничное крыло. Но она просчиталась, решив, что сможет подловить его детскими трюками и победить в игре, правила которой Малфой усвоил куда раньше неё. И всё же… Грейнджер оказалась так возмутительно хороша, чтоб её, что действительно заставила его относиться к происходящему всерьёз. Да что там — она ни секунды не колебалась, достаточно вспомнить «Конфринго». Заклинание, которое сначала стоило ему выговора, потом почему-то не добралось до официального отчёта, а сейчас едва не стоило Малфою ноги. Кто бы мог подумать. Было что-то пленительное в том, что её терпение закончилось на нём, её самообладание дало трещину на нём и безупречная гриффиндорская выдержка разбилась тоже об него. Это льстило гораздо сильнее, чем следовало. Драко оказалось мало победы, мало того, что она проиграла — внутри него вдруг что-то зашевелилось, сонно потягиваясь, приходя в абсолютный восторг от каждого её признака сопротивления. Даже сейчас она выглядела так, словно, стоило Вернеру отвернуться, и она немедленно попыталась бы закончить начатое. Этот безрассудный отказ сдаваться, нежелание признать поражение, готовность вцепиться в него зубами, как только представится возможность… Драко не мог оторвать глаз от того, как бился пульс под тонкой кожей совсем рядом с кончиком его палочки и как тяжело вздымалась её грудь. Внутри какая-то тёмная, тщеславная, порочная часть его существа приходила в полный восторг, потому что сейчас эти блестящие гневные глаза, невысказанные проклятия и гриффиндорское бешенство предназначались именно ему. Под рёбрами уже лениво поднимало голову нечто, чему Драко давно перестал доверять. Нечто жадное и бесовестное, не знающее слова «нет», сейчас смотрело на Грейнджер с нездоровым интересом. Холодок вдруг скользнул вдоль позвоночника, во рту пересохло так резко, словно он только что проглотил горсть пепла. Драко сглотнул, почувствовав как саднит горло. Пальцы сами собой потянулись к галстуку, узел внезапно показался слишком тугим. — Закончил любоваться собой, Малфой? Если бы она только знала. Тонкая ткань серой министерской рубашки едва заметно прилипла к коже, каштановые локоны обрамляли лицо, галстук её съехал на бок, а воротник был расстёгнут на одну пуговицу больше, чем следовало. Если бы она только знала. Драко стоял так близко, что мог рассмотреть золотистые веснушки на переносице, различить тонкие янтарные искры в глубине карих глаз и увидеть, как быстро подрагивает жилка на шее в месте, где палочка касается кожи. Взгляд его дрогнул вниз. Он и без того прекрасно помнил. Настолько хорошо, что взору даже не требовалось опускаться к краю министерской юбки. Только тварь под рёбрами это нисколько не смущало. Желание было гадким, навязчивым, совершенно недостойным человека, который всё ещё претендовал на способность мыслить здраво. Да брось, Малфой. Один взгляд. Всего один. Неужели после всего, что ты натворил в этой жизни, именно здесь решил внезапно обзавестись принципами? Поводок внутри слегка натянулся. Драко заставил взгляд остаться прикованным к её лицу. Однако каждая секунда этого решения неожиданно начинала стоить слишком дорого. — Боюсь, я только начал. Грейнджер была именно из тех женщин, которых Малфою следовало обходить стороной. — Я хочу, чтобы все присутствующие знали, — торжественно объявил Забини, — что я ни разу в тебе не сомневался. Пэнси, давай деньги. — Ты невыносим. — Десять галлеонов, Паркинсон. Грейнджер даже не повернула головы. Взгляд её скользнул к руке Драко и обратно. — Можешь уже опустить палочку, Малфой. — Обещаешь вести себя прилично? Карие глаза своенравно блестнули. — Насколько? — Настолько, чтобы я мог спокойно повернуться к тебе спиной. — Боишься? — По мне разве не видно, что я в ужасе? Грейнджер тут же поджала губы и спешно отвела взгляд, но Драко уже успел заметить промелькнувшее подобие улыбки. И, что было совсем уж нелепо, почувствовать удовлетворение, подозрительно похожее на триумф. — Малфой. На этот раз голос Вернера прозвучал совсем рядом. — Да? — Палочка. Драко опустил взгляд на палочку, всё ещё упиравшуюся Грейнджер под подбородок. — Ах да. Вернер тяжело вздохнул. — С этого дня заклинание Фумос на моих занятиях запрещено. — Что? Почему? — одновременно спросили Забини и Пэнси. — Представьте себе, я предпочитаю видеть моих учеников, а не гадать, кто там кого убивает во тьме. Грейнджер двинулась в сторону учительского стола за пиджаком. Малфою бы следовало почувствовать облегчение. Вместо этого что-то внутри лишь перевернулось с боку на бок, устраиваясь поудобнее, лениво провожая её взглядом. Проклятье.