Часть 2

Глава 2 Аврора и Джеймс неторопливо шли вслед за Джинни. Они выглядели непривычно напряжёнными, и казалось, ещё немного — и воздух между ними начнёт искрить от невысказанных эмоций. Эта немая недосказанность одновременно удерживала хрупкое равновесие и мучительно разрушала его. Казалось, одно неверное движение — и плотина чувств прорвётся, сметая всё на своём пути. После недолгой экскурсии по Косому переулку Джинни неожиданно засуетилась и принялась причитать, что Авроре не стоит утомлять себя долгими прогулками сразу после прибытия. Через несколько минут они аппарировали на небольшую площадь перед домом Джинни Уизли. Небольшой двухэтажный коттедж, увитый густым плющом, сразу вызвал у Авроры стойкую ассоциацию с самой Джинни. Дом был по-уизлевски уютным — немного хаотичным, тёплым и до отказа заполненным жизнью. На подоконниках теснились горшки с цветами, стены были увешаны движущимися фотографиями, а из приоткрытого окна доносился запах корицы и старого дерева. Джинни изо всех сил пыталась восстановить утраченный уют своего былого дома. Ей ужасно не хватало её шумной рыжеволосой семьи и их извечного хаоса. С годами Джинни всё сильнее становилась похожей на Молли. Ей отчаянно хотелось, чтобы этот дом был наполнен большой семьёй, шумом и бесконечными разговорами за ужином. Но Гарри больше не было. И она так и не смогла представить рядом с собой кого-то другого. Она жила воспоминаниями. И сыном, в котором всё чаще замечала жесты, улыбку и упрямый взгляд Гарри Поттера. Это и было её маленьким спасением. Работа и Джеймс — вот всё, что у неё осталось. Именно поэтому она была так искренне рада приезду Авроры. Пусть ненадолго, но дом снова станет хоть немного похож на тот, прежний. Живой. Джинни хотелось слышать смех на кухне и шаги на лестнице. Хотелось снова чувствовать, что она живет в наполненном людьми пространстве. Но Аврора и Джеймс лишь молча поднялись на второй этаж. — Дорогой, покажи Авроре её комнату, а я пока приготовлю нам чай, — бросила Джинни им вслед и уверенной походкой направилась на кухню. Джеймс коротко кивнул и медленно пошёл по узкому коридору. Аврора двинулась следом. В доме Уизли всё  казалось ей удивительно тёплым. Неидеальным, но настоящим. Дом Джинни жил собственной жизнью. Скрипел половицами. Дышал запахом выпечки и старых книг. Растения, казалось, заполонили каждое свободное место. И от этого все пространство словно было залито сочно зеленым цветом с вкраплениями ярких всевозможных оттенков.  — Вот твоя комната, — тихо сказал Джеймс, открывая дверь. Комната оказалась маленькой, но уютной. На кровати лежало лоскутное одеяло тёмно-бордового цвета, а у окна стояло старое кресло с небрежно брошенным на спинку вязаным пледом. На стенах висели фотографии с изображением семьи Уизли, они неспешно двигались пока не достигали завершения цикла и вновь начинали новый круг движений. Аврора медленно прошлась взглядом по комнате и едва заметно улыбнулась. — Значит, вот так выглядел дом Уизли, — с лёгкой усмешкой произнесла она. — Почти, — тихо ответил Джеймс. — Мама пыталась сделать его похожим. Аврора повернулась к нему и уставилась своими глубокими серыми глазами на него. Джеймс смотрел на неё так, будто окончательно терял контроль. Его взгляд скользнул по её лицу, волосам, тонкой линии шеи, и Аврора почти физически почувствовала, насколько сильно он пытается держать себя в руках. Это одновременно забавляло её и сводило с ума. Она слишком хорошо знала, какое влияние оказывает на него. Аврора медленно подошла ближе, почти лениво сокращая расстояние между ними. И Джеймс тут же попался в эту ловушку. Как попадался всегда. Он резко шагнул вперёд, прижимая её к стене. Его ладонь упёрлась рядом с её головой, дыхание стало тяжёлым и рваным. — Ты хоть понимаешь, что делаешь со мной? — хрипло спросил он. Аврора подняла на него взгляд. Холодный. Серый. Он был абсолютно Малфоевский.  Именно этот взгляд всегда отрезвлял его сильнее любых слов. Она подпускала его ближе ровно настолько, чтобы он начинал терять голову. А потом безжалостно отталкивала обратно. Аврора чуть склонила голову набок, изучая его с ленивым спокойствием. — А ты слишком легко теряешь контроль, Поттер, — тихо произнесла она. Джеймс стиснул челюсть. Кажется, ещё секунда — и он всё-таки поцелует её. Аврора видела это в его глазах. Видела, как сильно он этого хочет. И именно поэтому мягко положила ладонь ему на грудь и медленно оттолкнула от себя. Она сделала это не резко, грациозно, так как всегда умела. Будто именно она полностью управляла происходящим. — Не сейчас, — почти шёпотом сказала она. Джеймс замер, тяжело дыша. Аврора выскользнула из его рук с той самой плавной грацией, которая всегда напоминала ему Драко Малфоя. Опасная красота. Холодная уверенность. Полный контроль над собой и над ним. И это сводило Джеймса с ума гораздо сильнее, чем если бы она просто позволила себя поцеловать. Аврора была истинной наследницей Малфоев. Иногда Гермионе казалось почти пугающим то, с каким достоинством дочь несла в себе это происхождение. В Авроре не было истеричности, присущей многим чистокровным семьям. Не было пустого высокомерия или бессмысленной жестокости. Но было нечто куда более опасное — холодная сдержанность, абсолютная бескомпромиссность и та пугающая целеустремлённость, которая всегда отличала Драко. Аврора редко повышала голос. Редко показывала эмоции. Но если она чего-то хотела — остановить её становилось почти невозможно. Иногда Гермиона ловила себя на мысли, что Драко слишком сильно повлиял на дочь. Особенно в детстве. Когда Аврора была маленькой, Драко часто засыпал рядом с ней, устроив ладонь у неё между лопаток — собственнический, почти инстинктивный жест, который со временем стал для него привычным. И теперь Гермиона иногда с тревогой думала о том, не впитала ли Аврора эту его внутреннюю одержимость вместе с бесконечными историями о семье Малфоев. Потому что Аврора была одержима своим происхождением. Она знала историю рода Малфоев. Часами могла слушать рассказы о поместье, старинных традициях, семейных артефактах и поколениях предков, чьи портреты когда-то украшали стены мэнора. Долгими вечерами она сидела рядом с отцом у камина, поджав под себя ноги, и слушала его голос с таким вниманием, будто это были не семейные истории, а священные хроники её рода. И Драко рассказывал. Впервые за долгие годы — рассказывал с интересом. О балах в Малфой-мэноре. О фамильной библиотеке. О чёрном мраморе в главном зале. О лабиринте из живой изгороди. О поколениях Малфоев, для которых власть и имя семьи всегда значили куда больше собственной жизни. Аврора слушала его с горящими глазами. Она впитывала каждое слово. И чем старше становилась, тем сильнее её начинала мучить одна мысль. Малфой-мэнор должен быть восстановлен. Эта идея постепенно превращалась почти в навязчивость. Гермиону это пугало. Особенно в те моменты, когда Аврора начинала говорить о поместье так, будто оно всё ещё принадлежало им. Будто его руины продолжали ждать возвращения наследников рода. — Милая, это невозможно, — с усталой грустью повторяла Гермиона каждый раз, когда разговор снова заходил слишком далеко. Но Аврора никогда не принимала этот ответ. — Почему невозможно? — резко спрашивала она. — Неужели вас устраивает просто оставить всё разрушенным? Забытым? В такие моменты её серые глаза становились почти ледяными. Совсем как у Драко. Остров душил её. Даже несмотря на то, что это место было их спасением. Их убежищем. Их домом. Аврора чувствовала себя здесь запертой. Спрятанной от мира, которому она хотела принадлежать. Её неудержимо тянуло туда, где брала начало её семья. К руинам Малфой-мэнора. К остаткам прошлого. К имени, которое у неё отняли. Она ненавидела фамилию Блэк. Эта фамилия казалась ей временной маской. Жалкой попыткой скрыть то, кем она являлась на самом деле. Аврора хотела носить фамилию Малфой. Не ради статуса. Не ради власти. А потому что чувствовала: это её кровь. Её наследие. Её место в мире. Иногда Гермионе становилось по-настоящему страшно от того, насколько сильно дочь напоминала молодого Драко. Того самого Драко Малфоя, который был готов разрушить весь мир ради того, что считал своим. Гермионе порой казалось, что Аврора впитала в себя нечто гораздо более глубокое. Нечто, что невозможно было объяснить одной лишь кровью. Гермиона часто думала о  тёмных рунах, навсегда вырезанных на спине Драко. Магию, которая годами въедалась не только в тело, но и в саму душу человека, превращая его в оружие, способное выстоять даже тогда, когда любой другой давно бы сломался. Когда Аврора была маленькой, она обожала проводить пальцами по шероховатым линиям старых рун. Словно изучала их. Запоминала. Впитывала. И иногда Гермионе казалось, что дочь действительно переняла их силу, или их проклятие.  Джеймс хоть и знал о её нечеловеческом упорстве, часто списывал такие моменты на скверный характер семьи Малфоев.  Но он искренне обожал Аврору, расплывался в её холодных глазах, пахнущими морем и цветами волосах и фарфоровой коже.  Эта личная одержимость так и не исчезла за годы, прошедшие с того рокового лета — с того самого вечера, когда он впервые увидел в Авроре не просто подругу детства, не язвительную Блэк с ледяным взглядом, а женщину. С тех пор не проходило ни одного дня, чтобы мысль о ней не возвращалась к нему — внезапно, болезненно, почти унизительно. Она жила в нём, как старое проклятие, въевшееся под кожу. Джеймс до сих пор помнил ту ночь с пугающей ясностью. Темнота комнаты. Серебристый свет луны, скользящий по её лицу. Аврора медленно подняла на него взгляд — спокойный, тяжёлый, прожигающий насквозь. Тогда ему показалось, что в этих серых глазах было что-то опасное. Что-то, от чего уже невозможно будет отказаться. Он помнил её ладонь, осторожно коснувшуюся его руки. Помнил тишину между ними — густую, напряжённую, почти невыносимую. В ней было больше признаний, чем смогли бы вместить слова. Аврора выглядела почти нереальной в холодном лунном свете. Свет ложился на её волосы, на бледную кожу, на приоткрытые губы — и Джеймс, кажется, уже тогда понял, что обречён. Она первой подалась вперёд. Легко. Осторожно. Её губы едва коснулись его губ — и этого оказалось достаточно, чтобы всё внутри него вспыхнуло. Жар ударил в грудь так резко, что он на мгновение перестал дышать. Поттер вздрогнул от неожиданности, будто его пронзило заклинанием, а затем резко притянул её к себе, отвечая на поцелуй с той жадностью, которую, казалось, слишком долго пытался в себе подавить. Он целовал её настойчиво, почти яростно, будто боялся, что она исчезнет. Пальцы сжались на её плечах. Аврора неожиданно поддалась ему. И именно это сводило с ума сильнее всего. Аврора Блэк никогда никому не уступала. Она привыкла вести за собой, контролировать, диктовать правила. В её крови было слишком много Малфоевской гордости, слишком много опасной потребности держать всё в собственных руках. Но тогда — всего на несколько минут — она позволила ему забрать контроль. И, Мерлин, как же это её опьяняло. Джеймс чувствовал, как меняется её дыхание. Как она прижимается ближе. Как её пальцы дрогнули у него на шее. Его ладонь скользнула к её талии, удерживая её возле себя так, словно он действительно имел на это право. Расстояние между ними исчезло. Он ощущал её слишком остро: тепло её кожи, сбившееся дыхание, быстрый ритм сердца. Мир вокруг перестал существовать. Была только Аврора. Только её губы. Только безумное желание никогда больше её не отпускать. И именно тогда она резко отстранилась. Так внезапно, что он не сразу понял, что произошло. Аврора смотрела на него в упор — серыми глазами, в которых бушевало что-то тёмное и торжествующее. А затем она ловко выскользнула из его рук и поднялась с кровати, оставив его сидеть в полной тишине, оглушённого собственными чувствами. Джеймс не смог произнести ни слова. Кажется, он даже забыл, как дышать. А на следующее утро Аврора вошла в гостиную так, будто ничего не произошло. — Доброе утро, Поттер. Лишь лёгкий блеск её глаз выдавал удовольствие от власти, которую она получила над ним той ночью. Через несколько дней Джеймс вернулся в Лондон. Опустошённый. И влюблённый окончательно, бесповоротно и катастрофически.