Глава 1 «К чёрту всё»

Шаг у Гермионы Грейнджер был стремительным и чеканным. Шпильки выбивали по мраморным плитам Министерства Магии дробь, заставлявшую клерков испуганно прижиматься к стенам. Она двигалась так, словно перед ней расступался сам воздух — а может, так оно и было. В конце концов, мало кто в Атриуме решался встать на пути у женщины, которая лично отправила в Азкабан больше темных магов, чем иной аврор за всю карьеру. Кое-кто шептался, что она похожа на заговоренный клинок — прекрасный и смертоносный. Она больше не выглядела как в школе. Это признавали все, и шепот за спиной тому подтверждение. Слишком много лет прошло, слишком много битв отгремело, слишком много шрамов легло на сердце и тело. Копна непослушных волос, бывшая когда-то предметом насмешек, теперь струилась по спине тяжелыми, блестящими волнами, перехваченными на затылке строгим, но изящным кожаным шнурком. Мантия глубокого изумрудного цвета сидела на ней как влитая, подчеркивая бледность кожи и решительный блеск карих глаз — тех самых, которые одни называли «глазами карателя», а другие, те, кто был с ней рядом в окопах войны, — «глазами, которые не сдаются». Сегодня этому взгляду предстояло прожечь дыру в двери Департамента магических игр и спорта. В ее руке, готовая вот-вот треснуть от напряжения, была зажата тонкая картонная папка. Всего одна папка, которую Кассиус Уоррингтон забыл на обеденном столе утром, перед тем как уйти на «важную встречу с делегацией». Она, глава Департамента магического правопорядка, самая молодая женщина на этом посту в истории Министерства, чувствовала себя не курьером, а женой, оказывающей мужу маленькую любезность. Горькая ирония душила ее, подкатывая к горлу желчью. — Мисс Грейнджер, — пробормотал пробегающий мимо помощник, прижимая к груди стопку пергаментов, — там делегация из Португалии ожидает... — Подождут, — отрезала она, не сбавляя шага. Они с Кассиусом были вместе почти три года. Он был совсем не похож на тот образ слизеринца, что преследовал ее в кошмарах юности. Умный, амбициозный, с отличным чувством юмора, граничащим с цинизмом — ровно так, как ей нравилось. Он не боялся ее ума и не тушевался перед ее должностью. Когда она засиживалась над законами до трех ночи, он приносил ей чай и массировал плечи. Когда она выигрывала очередное дело в Визенгамоте, он улыбался и говорил: «Я всегда знал, что ты лучшая». Ей казалось, что она наконец нашла равного. Того, с кем не нужно притворяться слабее, глупее или проще, чем она есть на самом деле. Казалось. Казалось. Какое же это было дурацкое, самонадеянное слово. Дверь в его кабинет была приоткрыта. Изнутри доносились приглушенные звуки, которые ее сознание, настроенное на юридическую точность, сперва попыталось идентифицировать как передвигаемую мебель или стоны старого привидения. Но интуиция, обостренная войной и годами ловли преступников, ударила в набат раньше разума. Ее тело поняло правду раньше, чем мозг успел подобрать для нее слова. Гермиона замерла. Сердце споткнулось, пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Боль не приходит сразу. Сначала приходит холод. Он прокатился по телу ледяной волной от кончиков пальцев до корней волос, превращая сердце в кусок безжизненного камня. А потом пришла она — ясность. Та самая, что помогла ей выжечь дьявольские силки на первом курсе и выдержать пытки Круциатусом на грязном полу Малфой-мэнора. Острый, как скальпель, ум, отсекающий эмоции и оставляющий только холодный, расчетливый гнев. Она толкнула дверь. Бесшумно, одолжив у ситуации тишины. Картина, открывшаяся ей, была банальной до отвращения. Кассиус, с приспущенными подтяжками, почти лежал на собственном столе, вжимая в разбросанные пергаменты ее секретаршу. Пенелопа Паддингтон. Хорошенькая, глупая как пробка выпускница Хаффлпаффа, которую он сам умолял не увольнять, потому что «у бедняжки больная мать, и только твое протежирование даст ей шанс на карьеру». Гермиона тогда растрогалась и оставила девушку, даже повысила жалование. Какой изящный, продуманный спектакль. На столе рядом с пресс-папье валялся надкушенный шоколадный батончик — Пенелопа, видимо, принесла с собой перекус. Эта крохотная деталь почему-то добила Гермиону сильнее всего остального. Не сам факт измены, не голая спина ее секретарши, а надкушенный батончик на важных документах. Гермиона не закричала. Она не бросилась в слезы. Вместо этого она прислонилась плечом к дверному косяку, ощутила прохладу дерева сквозь мантию, скрестила руки на груди и спокойно, почти лениво, постучала носком туфли по мраморному полу. Звук вышел отчетливый, как выстрел. Тук-тук. Эффект был мгновенным. Пенелопа взвизгнула и скатилась со стола, судорожно натягивая юбку и запутываясь в ней пальцами. Кассиус, чертыхнувшись, резко обернулся, и его породистое лицо, которое она так любила целовать по утрам — сонное, уютное, домашнее, — вытянулось от ужаса и узнавания. В его серых глазах заметались паника, страх и что-то похожее на расчет: как выкрутиться, что сказать, какую ложь слепить прямо сейчас. — Гермиона... — прохрипел он, пытаясь вернуть подтяжки на место дрожащими пальцами. — Это не то, что ты... — О, заткнись, — произнесла она ледяным тоном, от которого, казалось, иней выступил на стеклах шкафов. — Не унижай себя этой фразой. Она оскорбительна в первую очередь для моего интеллекта. Я прекрасно знаю, что это. Она отлепилась от косяка и сделала несколько шагов вглубь комнаты, и пространство словно сжалось вокруг нее. Ее движения были плавными, полными сдерживаемой мощи, как у львицы перед прыжком. Каблуки больше не стучали — она ступала мягко, почти бесшумно, и от этого становилось еще страшнее. — Я пришла, потому что ты забыл отчет для Международной Конфедерации Квиддича. Безумно важный, Кассиус. Международный скандал, возможные санкции, знаешь ли. Я думала, ты, как профессионал, оценишь мою заботу. А ты, оказывается, проводишь... — она обвела комнату выразительным взглядом, задержавшись на скомканной блузке, — «выездное совещание». — Это просто случайность, — залепетала Пенелопа, застегивая блузку наизнанку и даже не замечая этого. — Мы не хотели, это как-то само... он сказал, что вы холодная, что вы не понимаете его потребностей... — О, он сказал, — повторила Гермиона, и в ее голосе зазвенел металл. Она перевела взгляд на девушку. И Пенелопа осеклась, захлебнувшись словами. Потому что взгляд этот был страшнее любого заклятия. В нем не было истерики, не было слез, не было даже злости — той, на которую можно было бы обидеться в ответ. В нем была та самая Грейнджер, что в пятнадцать лет держала в кулаке Долорес Амбридж, ведя ту в Запретный лес на верную гибель. Сила, закаленная войной. Безжалостная ясность ума, который видит насквозь и не прощает. — Мисс Паддингтон, — голос Гермионы был обманчиво мягок, словно шелк, под которым скрывается сталь. — Ваша мать, насколько я помню, чудесным образом исцелилась от драконьей оспы и теперь работает в лавке «Сладкого королевства». Чудесное было письмо из больницы Св. Мунго, не так ли? Такая трогательная подделка. Я проверила его еще полгода назад. И молчала. Из жалости к вам. Зря. Пенелопа побледнела до цвета мела, и веснушки на ее носу проступили яркими пятнами. — Я... Откуда вы... — Я глава ДМП, — усмехнулась Гермиона. И в этой усмешке не было веселья. — Вы уволены. Соберите вещи и покиньте здание Министерства в течение пятнадцати минут. Если я услышу хоть слово о том, что вы пытаетесь устроиться в любое учреждение, подведомственное Министерству, я лично прослежу, чтобы ваше личное дело украшало вас ярче, чем мантия королевской кобры. Вам понятен уровень моей осведомленности и моих возможностей? — она наклонила голову, ожидая ответа. Пенелопа судорожно кивнула, схватила сумочку и вылетела из кабинета, даже не попрощавшись. Дверь за ней захлопнулась с жалобным стуком. Кассиус стоял у стола, багровый от унижения и гнева. Он всегда терпеть не мог проигрывать. В школе он дулся после каждого поражения в квиддич, а теперь, его лицо исказилось той же детской гримасой обиды. — Ты не можешь просто так уволить человека, Грейнджер! — взорвался он, пытаясь перехватить контроль над ситуацией тем единственным способом, который ему был доступен, — агрессией. — И не смей так разговаривать в моем присутствии! Я твой парень и... — Ты был моим парнем, — Гермиона бросила папку на пол к его ногам, словно выкидывала мусор. Бумаги разлетелись веером, заскользили по мрамору. — Ты — ошибка. Очередной человек, решивший, что он может управлять мной, лгать мне и пользоваться моим доверием за моей спиной. Ты — прошлое, Уоррингтон. А у прошлого нет права голоса в моем настоящем. Он пошел в последнюю атаку, присущую слабакам, — в атаку на личность, на самое уязвимое, что знал: — Ты просто невыносима! Ты помешана на работе, вечно умничаешь, и от тебя больше мужественности, чем от иного волшебника! Ты думаешь, твои законы и твои гребаные принципы кого-то волнуют? Кому ты нужна, кроме меня, с таким-то характером?! Это был удар ниже пояса. Прицельный, рассчитанный, тот самый, который он приберегал на черный день. В другое время она бы, возможно, дрогнула. Может быть, даже заплакала бы и попыталась доказать ему, что он неправ. Но не сейчас. Сейчас осколки льда внутри нее превратились в адамант. Она вспомнила лицо Беллатрисы Лестрейндж, склонившееся над ней с серебряным кинжалом в руке. Вспомнила, как та выреза́ла на ее предплечье слово «грязнокровка», букву за буквой, наслаждаясь каждым криком. Тогда было больно. А это — нет. Это была просто пыль, летящая в лицо. Пыль, которую она стряхивала движением плеча. Гермиона подошла к нему вплотную. Так близко, что почувствовала запах его одеколона — тот самый, что она сама выбирала ему на день рождения, — и запах чужих духов под ним. Ее ухоженная рука с идеальным французским маникюром одним движением оправила его сбившийся галстук. Жест был почти нежным — тем жестом она поправляла ему воротник перед приемами, — но от него у Уоррингтона кровь застыла в жилах. Потому что теперь это прикосновение было не лаской. Это был приговор. — Знаешь, что отличает меня от тебя, Кассиус? — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. Ее голос был тихим, почти интимным, но именно это и пугало. — Я ношу шрамы, которые ты даже не сможешь себе представить как появились. Я выжила там, где ты бы умер от страха еще на пороге. Мой характер — это оружие, а не недостаток. И то, что ты три года прожил рядом со мной и так этого и не понял, — это твой приговор. Не мой. Она отпустила его галстук, позволив ему соскользнуть сквозь пальцы, и сделала шаг назад. Ее глаза — карие, холодные, безжалостные — впились в него, как два гвоздя. — А теперь слушай меня внимательно. Ты вычистишь свой стол к завтрашнему утру. Если послезавтра я увижу тебя в Атриуме, я запущу полную проверку твоих финансовых отчетов за все три года твоей работы. И поверь, Кассиус, я знаю, где ты приписывал, а где недоплачивал. Ты выйдешь из этого Министерства либо уволенным по собственному желанию, либо в сопровождении авроров. Выбирай. — Ты блефуешь, — прохрипел он, но в его глазах уже плескался животный ужас. — Ты правда хочешь проверить? — она чуть склонила голову, и в этом движении было что-то змеиное. — Дерзай. Он не ответил. Он просто смотрел на нее, приоткрыв рот, и в его взгляде медленно умирала та самоуверенность, которую она когда-то принимала за силу. В эту секунду он узнал настоящую Гермиону Джин Грейнджер. Не ту женщину, которую он обманывал три года. А ту, что стояла над руинами Хогвартса и смотрела, как падает Темный Лорд. И это знание было самым страшным наказанием. Она развернулась на каблуках и вышла из кабинета. Прошла мимо перепуганных сотрудников, которые делали вид, что очень заняты перекладыванием пергаментов и изучением отчетов. Прошла мимо кофейного автомата, который кто-то забыл выключить, и запах жженого кофе смешался с запахом ее гнева. Она шла, чеканя шаг, высоко подняв голову, и только добравшись до лифта, ведущего на верхние этажи, позволила себе прикрыть глаза и медленно, судорожно выдохнуть. Это случилось уже в ее собственном кабинете. В безопасности. Там, где никто не мог ее увидеть. Она вошла, щелкнула замком, аккуратно повесила мантию на спинку кресла и посмотрела на свой стол. Горы пергамента, проекты законов, требующих ее подписи, запросы на аврорские рейды, письма от международных делегаций. Вся ее жизнь, распланированная по минутам, упакованная в папки и разложенная по ячейкам. И внутри — звенящая, космическая пустота. Гермиона опустилась в кресло. Пальцы легли на подлокотники, вцепились в обивку. Слез не было. Наверное, она разучилась плакать где-то между пытками в Малфой-мэноре и Австралией, где родители не узнали ее. Была только удушающая, дикая усталость, навалившаяся на плечи бетонной плитой. Последние три года она убеждала себя, что счастлива. Убеждала, что спокойные, ровные отношения с Кассиусом — это то, что ей нужно, то, чего она заслуживает после кровавого месива войны. После того, как Рон признался ей в любви среди обломков Выручай-комнаты, и она, превозмогая боль, отвергла его — потому что не могла дать ему того, чего он ждал. После того, как она поняла, что родители никогда не назовут ее дочерью, что у них теперь новая жизнь, новая дочь, и в этой новой жизни для нее нет места. Она думала: пусть будет Кассиус. Пусть будет этот спокойный, надежный, предсказуемый мужчина, который не связан с болью, не напоминает о потерях, не вызывает воспоминаний. Пусть не любовь — та, всепоглощающая, о которой пишут в книгах. Пусть просто уютная, ровная привязанность. И она убедила себя. Она посмотрела в окно на серое лондонское небо. Дафна недавно сказала ей, с обычной своей слизеринской прямотой: «Ты тратишь себя на посредственность, Герми. Пламя, способное осветить весь мир, поджаривает гренки для человека, который даже не голоден». Тогда она обиделась. Резко ответила что-то про то, что Дафна не понимает ее жизни, что у них разные пути и разные ценности. А сейчас сидела, смотрела в окно и понимала, насколько Дафна была права. Насколько точно она попала в самое сердце. Решение пришло мгновенно. Пергамент для запроса на отпуск сам лег под ее перо, словно ждал этого. «По семейным обстоятельствам. На две недели». Она вывела слова быстрым, четким почерком, каким подписывала приказы и законы, и взмахнула палочкой, отправляя готовый запрос прямо на стол Министру. Кингсли поймет. Кингсли всегда понимал. Аппарация на крыльцо дома номер двенадцать на площади Гриммо всегда ощущалась как глоток свежего воздуха — даже сейчас, когда внутри нее была пустыня. Здесь пахло деревом, немного пылью от старых портьер, которые Луна отказывалась менять, потому что «в них запутались хорошие сны», но в первую очередь — безопасностью и любовью. Дом, который когда-то был мрачной тюрьмой Сириуса, теперь стал убежищем для всех, кто выжил и остался. Дверь распахнулась еще до того, как она успела взяться за ручку — дом узнал ее и впустил. Гостиная встретила ее теплым светом магических ламп, пламенем камина и детским смехом. Луна Лавгуд-Поттер сидела на пушистом ковре, скрестив ноги, и помогала трехлетней Лили Луне строить замок из волшебных кубиков, которые меняли цвет в зависимости от настроения строителя. При появлении Гермионы кубики, бывшие до этого спокойного синего цвета, вдруг вспыхнули радостным золотым. Малышка, с копной серебристых волос, унаследованных от матери, и огромными, как у отца, зелеными глазами, подняла голову и тут же бросилась к крестной, позабыв о замке. — Тиона! — завопила Лили, путаясь в собственном платьице и врезаясь ей в колени с силой маленького снитча. Гермиона подхватила девочку на руки и зарылась лицом в белокурые кудряшки, пахнущие детским шампунем и печеньем. Комок в горле, который она так старательно сдерживала весь день, стал просто невыносимым, огромным, душащим. Лили обхватила ее за шею пухлыми ручками и зашептала что-то на ухо — что-то про дракона, про замок и про то, что тетя Тиона самая красивая. Гермиона держалась из последних сил, чувствуя, как предательски дрожат губы. Луна, одетая сегодня в ярко-желтое платье с вышитыми на нем иероглифами — кажется, египетскими, а может, и нет, — поднялась с пола с грацией сомнамбулы. Ее светлые волосы были убраны за уши, и в них поблескивали серьги в форме маленьких редисок — дань старой шутке. Ее взгляд, как всегда, был слегка рассеян, но пронзителен. Луна всегда видела то, чего не видели другие, и говорила то, о чем другие молчали. — О, привет, Гермиона, — пропела она своим неземным голосом, но тут же прищурилась, вглядываясь во что-то невидимое над ее головой. — Вокруг твоей ауры сегодня не грозовые тучи. Это шрапнель. Кто-то взорвался? Гермиона невольно фыркнула — горький, короткий смешок. — Мой парень. Он оказался пустышкой с начинкой из лжи, — глухо ответила она, не поднимая глаз от Лили. Луна понимающе кивнула. На ее лице не мелькнуло ни удивления, ни жалости — только спокойное, ясное понимание. Она не стала задавать лишних вопросов, не стала охать и ахать: «Как же так!», «Бедняжка!», «Я же говорила». Вместо этого она мягко забрала дочь из рук подруги. — Лили, солнышко, сходи проверь, не загнал ли Тедди садовых гномов в духовку — он опять хотел посмотреть, получится ли из них попкорн. Если что — скажи ему, что в прошлый раз они оцарапали весь противень, и папа очень расстроился. А нам с тетей Гермионой нужно выпить чаю. — И поговорить о взрослом? — серьезно спросила Лили, которой, несмотря на малый возраст, была свойственна та же проницательность, что и матери. — И поговорить о взрослом, — подтвердила Луна. Как только девочка убежала, Луна подошла к камину. Вспышка зеленого пламени — и она, не раздумывая, четко произнесла адрес: — Дафна Гринграсс, ателье «Золотая Нить»! Через секунду в пламени показалась элегантная голова блондинки. Дафна была явно на работе: идеальная укладка, ни один волосок не выбивается, сантиметр на шее, несколько булавок в зубах и выражение лица, которое говорило: «Я занята, и если это не срочно, вы пожалеете». Но одного взгляда на застывшее лицо Гермионы — на эти пустые, безжизненные глаза, которых Дафна не видела со времен войны, — ей хватило. Она выплюнула булавки в ладонь. — Код «Зеленый», Луна? — коротко спросила она, и в ее голосе не было и тени легкомыслия. — Определенно. Эльфийское «Шато Блан» 1875 года — у меня в баре есть три бутылки. Жду. — Буду через пять минут. И даже не думайте начинать без меня. Камин погас. Луна повернулась к Гермионе и жестом усадила ее в самое мягкое кресло у огня. — Сейчас придет Дафна, и мы все исправим, — сказала она тоном, не допускающим возражений. — Или, по крайней мере, напьемся и будем кидать туфлями в портрет Финеаса Найджелуса. Он в последнее время стал слишком самодовольным. Гермиона слабо улыбнулась. Луна умела лечить — не магией, а словами, тишиной и этим удивительным, непоколебимым спокойствием, которое обволакивало, как теплое одеяло. Дафна действительно появилась ровно через пять минут, выйдя из камина, не запыхавшись и не испачкав сажей безупречную мантию цвета шампанского. Она оглядела комнату, оглядела Гермиону, сжавшуюся в кресле, и молча выставила на стол принесенную с собой коробку с пирожными из «Мадам Паддифут» — те самые, с кремом и слезами единорога. — Я так понимаю, Уоррингтон оказался еще большим кретином, чем мы думали, — констатировала она, опускаясь на диван. — Застала его с секретаршей на рабочем столе, — коротко ответила за подругу Луна. — На рабочем столе, — повторила Дафна, и в ее голосе прозвенел лед. — Какая пошлость. Хотя бы нашли бы диван. Или кушетку. Или... — Дафна, — перебила Луна. — Что? Я просто возмущена отсутствием эстетики. Гермиона неожиданно для себя рассмеялась — хриплым, сорванным смехом, от которого на глаза снова навернулись слезы. — Ты невозможна, — прошептала она. — Я знаю, — отозвалась Дафна, разливая вино по бокалам. — И именно поэтому ты меня любишь. Через час они сидели втроем на мягком ковре перед камином, окруженные пустыми бокалами и крошками от пирожных. Гарри с детьми ушел в гости к Андромеде, оставив дом в их полном распоряжении и, видимо, догадавшись, что сегодня женский совет. Эльфийское вино текло рекой, развязывало язык, отпускало тугие узлы боли, которые Гермиона стягивала годами. — Он сказал: «Кому ты нужна, кроме меня, с таким-то характером», — повторила Гермиона, глядя в свой бокал. Вино мерцало рубиновыми искрами, и в этих искрах ей чудились отблески прошлого. — И знаете, что самое ужасное? Я поверила ему. Не сразу. Не полностью. Но где-то в глубине души, прямо под ребрами — там, где живет тот самый страх из детства, что ты недостаточно хороша, — я в это верила все три года. Я думала: «Ну да, я сложная, я требовательная, я много работаю, со мной трудно. Кто еще меня выдержит?» — О, милая, — прошептала Луна. Дафна, в шелковом домашнем халате, накинутом поверх рабочего платья, фыркнула так аристократично и так презрительно, как умеют только бывшие слизеринки. — Позволь мне, как твоему персональному Пигмалиону, заявить: ты идиотка. Любящая, блестящая, гениальная, но идиотка. — Она поставила бокал на стол и подалась вперед. — Он слизеринец старой закалки, Гермиона. Не в хорошем смысле, как я или, — она поморщилась, — прости Мерлин, Драко, а в том смысле, что для таких мужчин женщина — это функция. Украшение. Аксессуар. Нас так растили, нас так учили. Ты была для него трофеем. «Кассиус Уоррингтон встречается с самой Гермионой Грейнджер, героиней войны, главой ДМП — смотрите, какой он значимый самец, раз такая женщина выбрала его». Ему не нужна была ты. Ему нужен был твой статус. Твое имя. Твоя репутация. — Но он был так обходителен, — горько усмехнулась Гермиона, и в этой усмешке было больше боли, чем в любом крике. — Помните, как он ухаживал? Три месяца цветов, записок, походов в оперу. Он цитировал Шекспира. Он говорил, что восхищается моим умом. Я думала... — она запнулась, подбирая слова. — Я думала, что после всего того ужаса, через который я прошла, мне нужен кто-то, кто не связан с той болью. Кто-то из другого мира. Кто-то, кто не был на войне, кто не видел меня сломленной, кто смотрит на меня и видит просто женщину, а не солдата. Мне казалось, что он — этот человек. — И ты выбрала мир, где пахнет деньгами и лицемерием, — констатировала Луна, которая, отложив вязание, теперь перебирала свои серьги-редиски. — Кассиус пах старыми монетами и павлиньими перьями. Но ты не виновата. У некоторых людей талант искать чистый кислород там, где есть только углекислый газ. Ты просто очень хотела дышать. — Я просто устала, — призналась Гермиона, откидывая голову на диванную подушку. Тяжелые волны волос рассыпались по обивке, и она закрыла глаза, чтобы не видеть сочувствующих лиц подруг. — Я устала быть сильной. Устала руководить. Устала принимать решения, от которых зависят судьбы людей. Устала просыпаться в пять утра от кошмаров, в которых я снова на полу Малфой-мэнора, а надо мной склоняется Беллатриса. Я устала, что каждые мои отношения скатываются в одну и ту же воронку: либо меня бросают, потому что я «слишком», либо я сама ухожу, разбивая себе сердце в кровь, потому что понимаю — это не мое. Мне двадцать пять, а я уже чувствую себя выжатым лимоном. Во мне ничего не осталось. Я пустая. Повисла тишина. Луна протянула руку и погладила ее по волосам — молча, бережно. Дафна задумчиво покрутила бокал в тонких пальцах, глядя на пламя камина. — Знаешь, в чем твоя главная проблема, Грейнджер? — сказала она наконец, и в ее голосе не было привычного сарказма — только грустная мудрость человека, который тоже через многое прошел. — Ты пытаешься контролировать абсолютно всё. Ты контролируешь законность магической Британии — и у тебя отлично получается. Ты контролируешь свой график — до минуты, я знаю, я видела твой ежедневник. Ты контролируешь свой гардероб, чему я, видит Мерлин, рада, потому что наряд на тебе сегодня — конфетка, и это моя заслуга. Но ты не можешь контролировать жизнь. Не можешь контролировать чувства — ни чужие, ни свои. Ты строишь стены, расписываешь планы на десять лет вперед и забываешь о главном: жизнь — это хаос. Прекрасный, страшный, непредсказуемый хаос. Отпусти поводья, Гермиона. Просто отпусти. Просто отдохни. Уедь. — Куда? — безжизненным голосом спросила Гермиона, не открывая глаз. Луна вдруг замерла и посмотрела куда-то вдаль — туда, где за окнами собирались ранние летние сумерки. — Во Францию, — просто сказала она. — В Прованс. Там сейчас сезон лаванды. Пчелы жужжат в ритме венского вальса — я проверяла. И есть маленький отель «Le Papillon Bleu», хозяин которого — мой старый друг. Он сквиб, но у него есть лицензия на обслуживание волшебников, и он знает толк в тишине. Там нет Министерства. Там нет Уоррингтона. Там нет ничего, кроме виноградников, лавандовых полей и закатов, которые лечат даже самые старые душевные раны. — Звучит как что-то из твоих статей про морщерогих кизляков, — пробормотала Гермиона, но в ее голосе уже не было той глухой безнадежности. — Морщерогие кизляки существуют, — безмятежно ответила Луна. — Как и Прованс. И я обещаю: там ты найдешь то, что ищешь. Даже если пока не знаешь, что именно. Дафна подняла бокал, и в ее ледяных глазах блеснул опасный, но теплый огонек. — Ничто не лечит душу так, как мысль о том, что ты пьешь «Шабли» в сногсшибательном платье, пока твой бывший пытается найти работу на должность уборщика котлов, — провозгласила она. — За то, чтобы ты поехала. За то, чтобы ты надела самое красивое платье, выпила лучшее вино и забыла это имя. Навсегда. — За Прованс, — подхватила Луна, поднимая свой бокал. Гермиона открыла глаза и посмотрела на них — на двух совершенно разных, но одинаково любимых подруг. Дафна — острая, язвительная, прошедшая свой путь от холодной слизеринской принцессы до верного друга. Луна — странная, мудрая, видящая то, что скрыто от других, и никогда не ошибающаяся в главном. — Вы правда думаете, что мне стоит поехать? — тихо спросила она. — Я думаю, что тебе стоит поехать, — сказала Луна. — Я думаю, что там тебя ждет что-то важное. Я видела это. — А я думаю, что тебе просто нужно убраться подальше из этого города, — добавила Дафна. — Подальше от Министерства, от Уоррингтона, от всех этих законов и правил. Ты — пламя, Гермиона. А пламени нужен воздух. И Гермиона, не открывая глаз, впервые за весь этот бесконечно длинный, страшный, переломавший ее пополам день, слабо, но искренне улыбнулась. Уголки ее губ дрогнули и поползли вверх, и в груди что-то едва заметно оттаяло — крошечный кусочек льда, превратившийся в каплю живой воды. — К черту всё, — сказала она, и это прозвучало как клятва. — Я еду.