Глава 2 "Глоток Прованса"

Серый лондонский свет проникал сквозь высокие окна спальни, падая на шёлковые простыни цвета слоновой кости, и в этом свете всё казалось бесцветным, выцветшим, словно старая колдография, которую слишком долго продержали на солнце. Гермиона открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок, где магические звёзды, зачарованные по её просьбе, медленно гасли с наступлением настоящего утра. Раньше она любила этот момент — когда искусственная магия уступала место реальному солнцу. Сегодня он не принёс ей ни радости, ни покоя. Этот дом на Грейт-Винзор-сквер, 7, стал её убежищем четыре года назад — когда она получила повышение и решила, что больше не хочет ютиться в съёмных квартирах с их вечными сквозняками и чужими запахами. Она купила его за сумму, от которой у большинства волшебников перехватило бы дыхание: продажа дома родителей в Хэмпстеде, премия за Орден Мерлина первой степени, накопления за годы работы без отпусков. Дом был огромен — шесть спален, библиотека с потолками до небес, комната для зелий, личный тренировочный зал и даже небольшая оранжерея на крыше. Идеальный символ того, что девочка из семьи дантистов больше не доказывает миру своё право здесь находиться. Она сама стала этим миром. Она повернула голову и посмотрела на пустую подушку справа. Ещё несколько дней назад там лежал Кассиус. Вернее, его иллюзия. Человек, которого, как она теперь понимала, никогда не существовало — она сама придумала его, собрала по кусочкам из обходительности, цитат и цветов, а настоящий Кассиус всё это время прятался за этой конструкцией, как прячется за ширмой плохой актёр. Подушка даже не пахла им. Только её собственными духами и лавандовым кондиционером, который Миппи добавляла при стирке. — Миппи, — позвала Гермиона, садясь в кровати. Волосы, заплетённые на ночь в свободную косу, тяжёлой волной скатились по спине, и она машинально откинула их назад. С лёгким хлопком в спальне появилась домовиха — крошечное создание в аккуратном белом передничке поверх розового платьица, с блестящими от преданности глазами. Миппи всегда смотрела на неё так, словно Гермиона была центром вселенной, и от этого взгляда становилось немного легче. — Хозяйка проснулась! — прошелестела эльфийка, приседая в глубоком реверансе. — Миппи уже приготовила свежий сок из апельсинов и ждёт указаний. Хозяйка сегодня лучше спала? У хозяйки меньше теней под глазами. Миппи рада. Миппи очень волновалась вчера. — Доброе утро, Миппи. — Гермиона позволила себе слабую улыбку. — Давай завтрак в малой гостиной. Что-нибудь лёгкое. Омлет с травами и зелёный чай. — Слушаюсь! А может, хозяйка позволит Миппи приготовить свои фирменные булочки с шоколадом? — Миппи подалась вперёд, и в её огромных глазах мелькнуло что-то, похожее на мольбу. — Хозяйка вчера была такая печальная... Миппи видела. Тинки видела. Даже Зигги заметил, а он обычно замечает только свои кастрюли. Хозяйка ничего не ела за ужином. Миппи подумала — может, шоколад поможет? Маглы говорят, что шоколад лечит сердечные раны. Миппи не знает, правда ли это, но Миппи очень старается. Гермиона на мгновение прикрыла глаза, чувствуя, как к горлу подступает ком. Её домашние эльфы — Миппи, Тинки и Зигги — были свободными, но выбрали работу у неё после того, как она разоблачила сеть торговцев эльфами два года назад. Они чувствовали её настроение лучше, чем любой легиллимент, и любили её с той безоговорочной, всепоглощающей преданностью, на которую способны только эльфы. — Давай булочки, Миппи. И шоколад. Много шоколада. — Она потянулась и легонько коснулась плеча домовихи. — И передай остальным — сегодня мы проводим генеральную уборку. В прямом смысле. — Уборку? — уши Миппи встрепенулись. — Большую уборку? — Очень большую. Глаза домовихи загорелись восторгом. Спустя полчаса, накинув шёлковый халат цвета лаванды — подарок Дафны, сотканный из магического шёлка, который всегда сохранял идеальную температуру, — Гермиона спустилась в малую гостиную на втором этаже. Халат струился по телу прохладной волной, и она в который раз подумала, что Дафна, при всей своей язвительности, знает толк в том, что делает. Эта женщина могла одеть кого угодно так, что даже лохмотья выглядели бы как заявление. Дом был огромен и прекрасен, но сегодня он казался пустым. Или, может быть, это она сама была пустой внутри. Гермиона поймала своё отражение в зеркале на лестничной площадке — бледная кожа, тусклые глаза, губы, сжатые в тонкую линию, — и поспешно отвела взгляд. Она не хотела видеть ту женщину, в которую превратилась. Не сегодня. Она села за стеклянный стол в малой гостиной — изящный, на гнутых ножках, купленный ею в антикварной лавке на Косой аллее, — и Миппи с поклоном положила перед ней «Ежедневный пророк». Главная новость — открытие нового аттракциона в магической пародии на Диснейленд — не вызвала у неё ни малейшего интереса. Она взяла чашку зелёного чая с жасмином, вдохнула тонкий аромат и почувствовала, как он — едва-едва — возвращает её к жизни. — Ладно, — сказала она вслух. — С чего начнём? Ответ пришёл сам собой, когда она заметила на кресле в углу мужской галстук в серебристо-зелёную полоску. Галстук Кассиуса. Шёлковый, дорогой, купленный ею в подарок на его прошлый день рождения. Он забыл его здесь — как забывал всегда свои вещи, свои обещания, свои клятвы. Забывал, потому что никогда по-настоящему здесь не жил, поняла она вдруг. Он ночевал. Он оставлял следы. Но он не жил. — Тинки! — позвала она. Появилась вторая эльфийка — чуть выше Миппи, с серебряной серьгой в левом ухе и более дерзким взглядом, чем у её сестры. Тинки была из тех эльфов, которые, получив свободу, немедленно начинали экспериментировать с самовыражением. Сегодня она щеголяла с ярко-красным бантом на шее — видимо, подражала моде волшебниц, за которыми наблюдала в доме. — Слушаю, хозяйка. — Организуй контейнер для мусора. Большой. Самый большой, какой найдёшь. И приготовь заклинание «Эванско» со всеми модификаторами, чтобы вещи переносились прямо в него. Мы начинаем чистку. — Чистку? — глаза Тинки блеснули в предвкушении. — Хозяйка хочет избавиться от вещей этого... — она запнулась, явно подбирая цензурное слово, — этого недостойного господина? — Именно. — Тинки с удовольствием! — выпалила эльфийка и исчезла с громким хлопком. Два часа спустя отправив запрос о портале в министерство, Гермиона стояла в центре своей спальни, оглядывая гору вещей, которая выросла до абсурдных размеров. Пять пар мужских туфель — от лакированных оксфордов до домашних тапочек с монограммой. Дюжина рубашек — белых, голубых, в полоску, в клетку. Коллекция мётел для квиддича — три штуки, и одна из них всё ещё была в подарочной упаковке, которую она так старательно выбирала два года назад. Зубная щётка. Носки — и откуда столько носков? Пояс верности? Нет, это была старая портупея для палочки. Но всё остальное... — Он здесь даже не жил, — прошептала она, и слова упали в тишину комнаты, как камни в воду. — Он просто оставлял вещи. Стратегически. Чтобы занять территорию. Отмечал углы, как... Она не закончила. Слишком унизительным было сравнение. В куче нашлась коробка конфет от «Хани Дьюкс» с запиской «Моей умнице», три флакона дорогого мужского одеколона с ароматом сандала и кожи — его любимого, — и, что вызвало у неё приступ горького, почти истерического смеха, книга «Как понять женщину: руководство для волшебников в отношениях». Она держала её в руках, перелистывала страницы с загнутыми уголками и чувствовала, как внутри закипает гнев пополам с облегчением. Он читал руководство. Он пытался понять её по книге, как изучают иностранный язык по разговорнику. И ни разу, ни единого раза не попытался просто спросить. — Ирония, у тебя отличное чувство юмора, — сказала она, швыряя книгу в контейнер с такой силой, что та ударилась о стенку и раскрылась на странице с заголовком «Глава третья: как распознать, что она злится». — Хозяйка злится, — констатировала Тинки, появляясь с новой партией мусорных мешков. — Тинки одобряет. К одиннадцати утра всё было кончено. Гермиона стояла на пороге своей гардеробной, которую Дафна спроектировала лично. Зеркала во весь рост, отражающие её с разных углов. Магические вешалки, которые сами подбирали одежду по случаю, настроению и погоде. Подсветка, меняющая цвет в зависимости от времени суток и настроения хозяйки. Она провела рукой по ряду платьев — от строгих рабочих костюмов, в которых она выступала в Визенгамоте, до вечерних нарядов, которые почти не надевала. Пальцы скользнули по шёлку, бархату, тонкой шерсти — и она вдруг поймала себя на мысли, что уже забыла, когда в последний раз надевала что-то из этого просто для удовольствия. Не для работы. Не для приёма. Для себя. — Сегодня не работа, — напомнила она себе вслух, и звук собственного голоса в пустой гардеробной показался ей чужим. — Сегодня свобода. Выбор пал на льняной костюм цвета слоновой кости с широкими брюками и жакетом, под который она надела топ изумрудного шёлка — тот самый оттенок, что шёл ей больше всего, делая карие глаза глубже, а кожу — теплее. Туфли — от Дафны, с чарами амортизации, которые превращали любые каблуки в удобную обувь. Волосы она собрала в низкий, небрежный узел, оставив несколько прядей у лица, и нанесла ровно столько косметики, чтобы не выглядеть больной: термоядерная тушь, не текущая даже под водным заклинанием, и помада цвета спелой вишни. Чемодан был собран заранее — расширенный заклинаниями, которые она накладывала сама, аккуратно и точно, как всё, что делала. Туда отправились три платья от Дафны, несколько вариантов на каждый день, купальник, пижамы, пара книг для чтения и — по настоянию Луны — «Книга сновидений для продвинутых». Луна вручила ей её перед уходом с загадочной улыбкой и словами: «Там есть глава про встречи во сне. Тебе может пригодиться». Гермиона не стала спрашивать, что это значит — за годы дружбы с Лавгуд она научилась принимать такие вещи как должное. Перед выходом Гермиона остановилась перед портретом своих родителей в гостиной. Он висел над камином — единственная магическая вещь в доме, которая не говорила, не давала советов, а просто смотрела. Мама, папа и крошечная девочка, которую она нашла в Австралии шесть лет назад. Гестия. Когда Гермиона нашла родителей, у них уже была новая жизнь. И маленькая дочь. Она стояла тогда на пороге их дома, смотрела на них через окно и понимала: она могла бы вернуть им память. Могла бы снять заклинание и снова стать их дочерью. Но риск для магловского разума был слишком велик — колдомедики из Святого Мунго подтвердили: обратный процесс мог уничтожить их личность. Стереть всё — и старую жизнь, и новую. Превратить их в чистые листы. Она выбрала не вмешиваться. И носила эту боль в себе, как ещё один шрам. Невидимый, но самый глубокий. — Я ненадолго, — сказала она портрету. — Отдыхать. Портрет матери подмигнул ей — или ей показалось? Она так и не поняла до конца, была ли в этом портрете хоть капля настоящей души, или это просто игра красок. Аппарация во внутренний двор Министерства заняла меньше минуты. Шпильки Гермионы застучали по плитам Атриума с привычной чеканностью, и клерки, шедшие навстречу, машинально прижались к стенам. Но сегодня она почти не замечала их. Её мысли были уже далеко — впереди, за пределами Лондона, за пределами привычного. Гарри ждал её у лифтов, прислонившись к стене с таким видом, будто не спал всю ночь — что, зная его привычки, могло быть правдой. Его чёрные волосы, как обычно, торчали во все стороны, очки сидели чуть криво, а в руках он держал дымящуюся кружку кофе, от которого пахло чем-то сладким и бодрящим. — Ты выглядишь как человек, который собирается в отпуск, — сказал он вместо приветствия, оглядывая её наряд. — Это нервирует. — Я выгляжу как человек, который пять лет не брал отпуск, — парировала Гермиона, подходя к нему. — Это ещё больше нервирует. Гарри обнял её одной рукой, не выпуская кофе. Объятие было тёплым, братским, полным того молчаливого понимания, которое не нуждалось в словах. От него пахло кофе, чуть-чуть — аврорским плащом и чем-то ещё, чем-то домашним, что она всегда ассоциировала с Норой, с семьёй, с безопасностью. — Луна сказала, что ты вчера была не в настроении, — тихо произнёс он, не выпуская её из объятия. — И что вина ушло много. Очень много. Я так понимаю, Уоррингтон наконец показал своё истинное лицо? — Можно и так сказать, — глухо ответила она. — Застала его с секретаршей. На рабочем столе. Среди разбросанных отчётов. Гарри отстранился и посмотрел ей в глаза — зелёные, как у Лили, всегда казавшиеся слишком пронзительными для человека, который когда-то жил в чулане под лестницей. В них сейчас полыхал холодный, опасный огонь. — Я убью его. — Кого? — Уоррингтона. — Он произнёс это так буднично, словно речь шла о том, чтобы вынести мусор. — Ты не убьёшь его, Гарри. Ты начальник аврората. Убийство — это плохо для резюме. — Тогда я найду законный способ отправить его в Азкабан, — Гарри говорил спокойно, но кулак, сжимающий кружку, побелел до костяшек. — Он использовал тебя. Три года. Обманывал. Думал, что ему всё сойдёт с рук. Думал, что ты — просто трофей. — Откуда ты знаешь про три года? — Луна рассказала мне, — он пожал плечами. — А я рассказал своему кулаку, который очень хочет познакомиться с зубами Уоррингтона. Гермиона фыркнула. Смех получился коротким и горьким, но это был смех. — Ты невыносим. — Это семейное, — Гарри усмехнулся и протянул ей небольшую шкатулку из тёмного дерева, покрытую затейливой резьбой. — Портал. Активируется через пятнадцать минут, приведёт прямо в холл отеля «Le Papillon Bleu». Луна всё организовала. — Она сказала, хозяин — её старый друг. — Сквиб. Честный парень. Луна помогла ему, когда его дочь поразило неизлечимое магловское заклятие — в смысле, тяжёлая болезнь. Он у нее в долгу, так что стесняться нечего. Примет тебя как королеву. Гермиона взяла шкатулку. Дерево было тёплым и гладким на ощупь, словно его только что держали в ладонях. — Ты хоть иногда отдыхаешь от должности главного аврора? — Нет, — честно ответил Гарри. — Поэтому я рад, что ты отдыхаешь за нас двоих. — Он помолчал, и его лицо стало непривычно серьёзным. — Серьёзно, Гермиона. Ты заслужила это. Больше, чем кто-либо. Две недели. Никаких отчётов, никаких законопроектов, никаких криминальных сетей. Только виноградники, лаванда и, надеюсь, какой-нибудь француз, который будет подавать тебе завтрак в постель. — Я справлюсь без француза. — Спорим на галеон? — Не дождёшься. Они обнялись снова — на этот раз крепче, дольше. Когда Гарри отпустил её, его лицо снова стало серьёзным. — Если что-то понадобится — сова, патронус, связь через зеркала, — я через пять минут буду там. Честно. Только позови. — Знаю. — Гермиона коснулась его щеки кончиками пальцев — жест, сохранившийся у них ещё со школьных времён. — Ты хороший друг, Гарри. — Ты тоже. — Он криво улыбнулся. — А теперь вали уже, пока я не передумал и не приставил к тебе охрану. — Пока. Она повернулась и направилась к личному лифту, который вёл на этаж для активации порталов. И только когда двери закрылись, Гарри позволил себе тихо выругаться, глядя на потолок. — Держись, Гермиона, — прошептал он. — Чёрт бы побрал всех этих слизеринцев. Прованс встретил её не так, как Лондон. Лондон встречал холодом, даже летом. Прованс встретил её теплом — тем особенным, южным, которое окутывает плечи мягким плащом и заставляет забыть, что где-то бывает иначе. Она приземлилась у порога отеля, и первое, что она почувствовала, был запах. Лаванда, дикий тимьян, нагретая солнцем земля и море где-то вдалеке. Ветер — лёгкий, шаловливый — тут же растрепал её узел, выбив несколько прядей, и она не стала их поправлять. Цикады пели так громко, что на мгновение заглушили все мысли. Отель «Le Papillon Bleu» оказался именно таким, каким его описывала Луна: небольшой трёхэтажный особняк, увитый вечнозелёным плющом, с голубыми ставнями, чуть выцветшими от солнца, и крошечными балкончиками, на которых цвели ампельные герани — алые, розовые, белые. Всё здесь было немного старомодным, немного обветшалым, но в этой обветшалости чувствовалось не запустение, а история. Каждая трещинка на камне, каждая царапина на дереве говорили о том, что этот дом жил, дышал, принимал гостей задолго до неё и будет принимать после. Хозяин, месье Бонье, выкатился на крыльцо с распростёртыми объятиями — полноватый мужчина с седыми усами, которые топорщились в стороны при каждой улыбке, и глазами, напоминавшими тёплый шоколад. На нём был лёгкий льняной пиджак и шейный платок невообразимой расцветки. — Мадемуазель Грейнджер! — воскликнул он на французском, всплёскивая руками, словно встречал давно потерянную родственницу. — Друг Луны — мой друг! А Луна — ангел, сошедший на землю, и если бы не она, моя Амели... ну, вы знаете. Ваш номер готов, лучший в отеле, с видом на лавандовое поле! Я лично проследил, чтобы простыни были накрахмалены трижды, а на балконе стояла герань нужного оттенка! — Благодарю вас, месье Бонье, — ответила Гермиона на безупречном французском, и хозяин просиял так, будто она только что подарила ему мешок галеонов. — О, вы говорите по-французски! — он всплеснул руками снова. — Это просто замечательно! Номер был небольшим, но прелестным: кованая кровать с балдахином из полупрозрачного муслина, который колыхался от лёгкого ветерка из открытого окна. Старинное трюмо с потускневшим зеркалом, в котором она отразилась как портрет из прошлого века. Плетёное кресло у окна, застеленное мягким пледом. Маленький балкон, с которого открывался вид на бескрайние фиолетовые волны — лавандовые поля, уходящие к самому горизонту. Гермиона постояла на балконе, вцепившись в перила, и глубоко вдохнула. Лёгкие наполнились воздухом, который пах совершенно иначе, чем в Лондоне. В нём не было ни капли магии — только солнце, земля и цветы. И впервые за долгое время она почувствовала, как тиски, сжимавшие её грудь, чуть-чуть разжались. Она распаковала вещи, аккуратно развесив платья в шкафу, переоделась в лёгкое летнее платье — простое, хлопковое, с мелким цветочным узором, — и вышла в деревню. Ей хотелось просто идти. Без цели. Без плана. Без карты. Деревушка была словно из открытки. Узкие мощёные улочки, по которым, казалось, ходили ещё римляне. Каменные дома с черепичными крышами, поросшими мхом. Крошечные лавочки: в одной продавали сыры, и запах стоял такой, что у Гермионы засосало под ложечкой; в другой — вино в пыльных бутылках; в третьей — антиквариат, где она задержалась надолго, разглядывая старые магловские безделушки и дивясь тому, как много всего можно сделать без магии. Она купила себе букетик сушёной лаванды — продавщица, сухонькая старушка в кружевной шали, перевязала его выцветшей голубой лентой — и потом долго сидела в уличном кафе на центральной площади, потягивая крошечную чашечку крепкого кофе и наблюдая за жизнью городка. Дети играли у фонтана, брызгаясь водой и визжа от восторга. Пожилая пара кормила голубей крошками круассана. Где-то звенел колокольчик — должно быть, открылась дверь очередной лавки. Солнце медленно катилось к западу, и камни мостовой начали отдавать накопленное за день тепло. Никто не узнавал её. Никто не кланялся, не шептался за спиной, не пытался поймать её взгляд в надежде на протекцию. Только один раз какой-то французский волшебник — она определила это по лёгкому магическому фону, — проходя мимо, мельком взглянул на неё с любопытством. Вероятно, ощутил мощное магическое поле, но не решился подойти. И это было прекрасно. Это было именно то, за чем она сюда ехала. К вечеру она вернулась в отель, приняла душ — вода здесь была мягкой, пахла травами, — и долго стояла перед раскрытым шкафом, выбирая, что надеть. Пальцы сами потянулись к тому самому платью: глубокий винный оттенок, струящийся шёлк, который холодил кожу и стекал по телу, как вода. Когда она надела его и посмотрела в зеркало, на неё взглянула другая женщина — не та, что рыдала вчера на ковре у Луны, не та, что швыряла вещи в контейнер с холодной яростью, а кто-то другой. Кто-то, кто ещё помнил, как быть красивой. Месье Бонье, увидев её спускающейся по лестнице, прижал руку к сердцу. — Мадемуазель, — выдохнул он, — вы выглядите... вы выглядите!.. О! Ресторан «Le Chant du Vent» на вершине холма. Скажите, что вы от меня, и вам дадут лучший столик. И, мадемуазель, — он подмигнул, — будьте осторожны. Сегодня в ресторане много волшебников. Я слышал, там собирается компания из Англии. Очень... колоритная. Гермиона кивнула, не придав его словам особого значения. Компания из Англии — что ж, мир магов тесен. Может быть, она даже встретит кого-то знакомого. В конце концов, каковы шансы? Ресторан «Le Chant du Vent» располагался на вершине пологого холма, куда вела извилистая тропинка, освещённая магическими фонариками, парящими в воздухе. Столики стояли прямо под открытым небом, увитые виноградными лозами, с которых свисали тяжёлые гроздья ещё не созревшего винограда. Магические свечи парили над скатертями, бросая тёплые, дрожащие блики на лица гостей. Откуда-то доносилась негромкая музыка — кажется, играл невидимый оркестр, — и ароматы прованской кухни смешивались с запахом лаванды и моря. Гермиона выбрала столик на одного, стоявший чуть в стороне, и заказала бокал местного розового вина. Оно оказалось изумительным — лёгким, чуть терпким, с нотками земляники и крыжовника. Она погрузилась в изучение меню, наслаждаясь редким моментом покоя, когда можно просто сидеть и ни о чём не думать. Мысли текли медленно, лениво, под стать провансальскому вечеру. Где-то вдалеке заиграла скрипка. В воздухе пахло морем, виноградом и чем-то ещё — кажется, розмарином, который повар бросил на угли. Мир казался мягким, размытым, почти идеальным — пауза между войной и тем, что будет дальше. Она не заметила, как к ней подошли, пока не услышала голос — глубокий, бархатистый, с той особенной ленивой насмешливостью, которая была свойственна только одному человеку на свете: — Прошу прощения, мадемуазель, но я просто обязан заметить — женщина, способная заставить лаванду завидовать своему аромату, не должна ужинать в одиночестве. Гермиона подняла глаза. Перед ней стоял Блейз Забини. Он изменился. Сильно. Тот худощавый юноша, которого она помнила по школе — всегда безупречно одетый, с ленивой ухмылкой и самоуверенностью наследного принца, — превратился в мужчину. Плечи стали шире, черты лица заострились, придавая ему хищный, породистый вид. Но эта его неизменная аура — аура человека, который всегда получает то, что хочет, — осталась при нём. Он был одет в лёгкий льняной костюм, белый, с расстёгнутым воротом, открывающим смуглую кожу, и выглядел так, будто только что сошёл с обложки «Ведьмополитена». — Соплохвоста мне в зад, — произнёс он секундой позже, когда разглядел её лицо. — Грейнджер. Гермиона Грейнджер. Ты ли это?! — Здравствуй, Блейз, — она отсалютовала ему бокалом. — Рада, что ты не растерял свой дар обольстительной речи. — Мерлин всемогущий. — Он покачал головой, не сводя с неё глаз. — Ты выглядишь... — он сделал паузу, подбирая слово, — ты выглядишь как проклятие, которое я бы с удовольствием не снимал. — Всё такой же льстец. Сколько раз ты использовал эту фразу сегодня? — Только для тебя, Грейнджер. Клянусь памятью предков. — Он прижал руку к сердцу в театральном жесте. — Можно к тебе? Или ты ждёшь кого-то? — Я одна. Но с чего вдруг такая честь? Мы, кажется, никогда не были особенно близки. — Мы вообще никогда не общались, — признал Блейз, усаживаясь напротив без приглашения. — Но времена меняются. К тому же, — он кивнул в сторону дальнего столика, — я сижу вон там, с Тео Ноттом, и нам обоим смертельно скучно. А компания прекрасной женщины — именно то, что нужно, чтобы спасти этот вечер. Гермиона повернула голову и заметила столик в глубине террасы, у балюстрады. Теодор Нотт приветственно поднял бокал, и в свете свечей его лицо было наполовину скрыто тенью. С ним она тоже не была знакома близко — так, виделись мельком: на суде над Пожирателями, где она выступала свидетелем, в посольстве пару раз. Но он смотрел на неё сейчас без тени враждебности — скорее, с искренним любопытством. — Сколько вас здесь? — спросила она. — Трое, — уклончиво ответил Блейз. — Третий задерживается. Дела. Но ты знаешь его. О, ты его знаешь. — В его голосе промелькнуло что-то загадочное, но он тут же тряхнул головой. — Иди к нам, Грейнджер. У нас тут внеочередная встреча выпускников, о которой никто не просил, но которой мы все заслуживаем. — Ну, если это встреча выпускников, — усмехнулась она, поднимаясь с бокалом, — то я обязана присутствовать. Хотя бы ради статистики. Она пересекла террасу, чувствуя, как лёгкий ветер играет подолом платья, и опустилась на стул напротив Теодора. Тот, в отличие от Блейза, был одет более расслабленно: простая тёмная рубашка, лёгкая небритость, которая ему шла. Он смотрел на неё с тем самым непроницаемым выражением, которое она помнила со школы, — изучающим, но не враждебным. — Грейнджер, — произнёс он, растягивая слово с видимым удовольствием. — Знаешь, если бы мне кто-то сказал десять лет назад, что я буду сидеть с тобой в ресторане и угощать тебя вином, я бы покрутил пальцем у виска и предложил зелье для прочистки мозгов. — А если бы мне сказали, что я соглашусь, — ответила она, устраиваясь на стуле, — я бы сделала то же самое. Но мы оба изменились. Как твои дела, Тео? Я слышала, ты занимаешься продвижением какого-то проекта? — Именно так, — он кивнул с явной гордостью. — Я представляю небольшой, но амбициозный проект. Производство элитного алкоголя. Не просто огневиски, а нечто... изысканное. У нас эксклюзивная рецептура, которую мы восстанавливаем буквально по крупицам из старых родовых архивов. — И что за рецептура? — она подалась вперёд, чувствуя, как профессиональное любопытство берёт верх над светской беседой. — Старый семейный секрет, — Тео загадочно улыбнулся. — Связанный с родом, который долгое время был в упадке, но теперь возрождается. Гермиона хотела задать следующий вопрос — её юридический ум уже учуял нечто интересное в этой уклончивости, — но Блейз перехватил инициативу. — Подожди, подожди, — он наклонился вперёд, и в его тёмных глазах загорелся неподдельный интерес. — Прежде чем мы погрузимся в скучные бизнес-темы, скажи мне, Грейнджер: как поживает Дафна Гринграсс? До меня доходили слухи что вы близки. — С чего ты взял, что я отвечу? — Гермиона приподняла бровь, наслаждаясь моментом. — Мы, кажется, не на допросе. — Потому что ты добрая, — он обезоруживающе улыбнулся. — И потому что я готов заплатить за информацию. Бутылкой лучшего вина в этом ресторане. — Подкуп должностного лица, Забини. Это статья. — Я не подкупаю тебя. Я тебя соблазняю. — Он откинулся на стуле с самодовольным видом. — Разница колоссальная. Тео, наблюдавший за этой сценой с видом человека, который присутствовал при подобном сотни раз, тихо рассмеялся и отпил вина. — Не ведись, Грейнджер. Он использует эту тактику с четвёртого курса. Правда, тогда это были не вина, а сахарные перья и попытки выведать у Патил пароль в гриффиндорскую гостиную. Блейз был уверен, что его обаяние не знает границ. Патил, кстати, сдала его МакГонагалл через пять минут. — Эй! — возмутился Блейз, подаваясь вперёд. — Во-первых, та операция была строго секретной, и я до сих пор не понимаю, как ты о ней узнал. Во-вторых, Патил преувеличила. Я просто спросил у неё дорогу в библиотеку. — В три часа ночи, — уточнил Тео. — Я люблю читать перед сном! — В гриффиндорской гостиной? — У них там теплее! Гермиона покачала головой, но уголки её губ предательски дрогнули в улыбке. В компании Тео и Блейза было на удивление легко. Они не смотрели на неё как на героиню войны, не ждали от неё мудрых решений, не боялись ляпнуть лишнего и не старались произвести впечатление. Просто два взрослых мужчины, с которыми она когда-то делила школьные коридоры и взаимную настороженность, а теперь — спустя десять лет и одну войну — они сидели за одним столом, пили одно вино и смеялись над одними шутками. — Ладно, — сдалась она. — Дафна в полном порядке. У неё процветает ателье «Золотая Нить» на Косой аллее. Она одевает половину магического Лондона и лично меня. Я обязана ей всем своим гардеробом, который ты, кажется, оценил. — Ещё как оценил, — подтвердил Блейз, и его взгляд на мгновение стал серьёзным. — Я всегда знал, что у неё талант. Она была единственной на Слизерине, кто мог превратить обычную школьную мантию в произведение искусства. Помнишь, как она ушила мою после того, как я её подпалил на зельеварении? Снейп ничего не заметил. — Ты влюблён в неё с пятнадцати лет, — бесцеремонно заявил Тео. — Просто признай это, Блейз. Мы все знаем. Весь Слизерин знал. Даже привидения в подземельях обсуждали. — Я не влюблён. Я... — Блейз замялся, — я нахожусь в глубоком, затяжном, всепоглощающем восхищении, которое длится уже десятилетие. — Это называется влюблённость, — Гермиона не сдержала смешка. — С медицинской точки зрения. — Тогда это неизлечимо, — он трагически приложил руку к сердцу. — Она хотя бы иногда говорит обо мне? — Нет, — честно ответила Гермиона. — Но она держит вашу общую фотографию с выпускного в ящике своего рабочего стола. Блейз поперхнулся вином. Закашлялся. Тео откровенно заржал, привлекая внимание пары волшебниц за соседним столиком. Гермиона продолжала улыбаться, чувствуя, как напряжение последних дней — нет, последних лет — понемногу отпускает её. — Ты серьёзно? — прохрипел Блейз, прокашлявшись. — Грейнджер, если ты шутишь... — Я никогда не шучу о таких вещах. — Мерлин... — он замолчал, глядя куда-то в пространство поверх её плеча. — Ладно... это... это многое меняет. Мне нужно подумать. И, возможно, написать ей письмо. Длинное. На дорогом пергаменте. С гербовой печатью... — И с грамматическими ошибками, которые она будет разбирать до утра, — добавил Тео с усмешкой. — Сделай одолжение, попроси кого-нибудь вычитать перед отправкой. — Заткнись, Нотт. — Ни за что. Это слишком весело. Разговор перетёк в беззаботное русло. Тео рассказывал о недавней дегустации в Риме, где один итальянский граф пытался выдать дешёвую подделку за их фирменный напиток, но был разоблачён с помощью простого заклинания. Блейз, оправившись от шока, начал расспрашивать о последних модных новинках — явно планируя заказать что-то у Дафны под предлогом «нужно выглядеть достойно для деловых встреч». Гермиона смеялась, пила вино и чувствовала себя... почти счастливой? Нет. Скорее, спокойной. Это было то самое спокойствие, которого она не ощущала годами. Тишина внутри, а не снаружи. Где-то вдалеке заиграла скрипка. В воздухе пахло морем, виноградом и лавандой. Мир казался мягким, размытым, почти идеальным. А потом она услышала голос. Он раздался откуда-то из-за спины — глубокий, с лёгкой хрипотцой и той особенной интонацией, которую она узнала бы через тысячу лет и через тысячу миль. — Я смотрю, вы тут уже нашли себе компанию. И, судя по довольным лицам, неплохую. Гермиона замерла. Бокал застыл на полпути к губам. Вино в нём дрогнуло, пошло рябью — или это у неё дрожали руки? Она знала этот голос. Она знала его так хорошо, что сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле — гулко, быстро, словно пойманная птица. Она медленно обернулась — и мир перевернулся. Перед ней стоял Джордж Уизли. Только это был не тот Джордж, которого она помнила. Не тот сломленный парень в чёрной траурной мантии, с запавшими глазами и дрожащими руками, каким она видела его в последний раз семь лет назад. Не тот Джордж, с которым она просидела бессонными ночами после похорон Фреда, принося ему еду, которую он забывал есть. Не тот, кто однажды утром просто исчез. Перед ней стоял мужчина. Высокий. Широкоплечий. С уверенной осанкой, от которой веяло спокойной, сдерживаемой силой. Его волосы — всё того же невозможного огненно-рыжего цвета, какой она помнила, — были подстрижены короче и уложены с небрежной элегантностью, словно он только что провёл по ним рукой. Челюсть стала твёрже, линия скул — острее, а плечи раздались так, что дорогой тёмно-серый костюм сидел на нём, как вторая кожа. На запястье, выглядывавшем из-под манжеты, поблёскивали серебряные запонки с каким-то гербом, которого она не узнала, — гербом, которого у Уизли никогда не было. Но больше всего изменились глаза. Голубые. Невероятно голубые, как летнее небо над Оттери-Сент-Кэчпоул, как Прованс в полдень, как всё то, по чему она скучала, сама того не зная. Когда-то в этих глазах жил смех — тот самый, что предшествовал очередной шалости. Потом — мучительная, разрывающая боль, которую она помнила слишком хорошо. Теперь в них было что-то другое. Глубина. И... спокойствие. То самое, которого у него никогда не было. Он ещё не видел её. Он смотрел на Блейза и Тео с той самой полуулыбкой, которую она помнила тысячу лет — чуть кривоватой, с намеком на шутку, которую он ещё не произнёс. — Простите за опоздание, — продолжил он, и его голос прозвучал так буднично, словно они виделись вчера. — Пришлось объяснять французским виноделам, что такое «порядочность» на трезвую голову. Блейз, ты бы ими гордился — они почти не матерились. Прогресс для Бордо. А вы, я смотрю, времени зря не теряли. — Он положил руку на спинку её стула, всё ещё не глядя вниз. — Кто эта прекрасная незна... Он опустил взгляд. И осёкся. Время остановилось. Гермиона почувствовала, как воздух между ними сгустился, стал плотным, почти осязаемым. Она смотрела на него снизу вверх и не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, ни губами. Все слова — все те слова, которые она репетировала семь лет на случай этой встречи, — застряли где-то между сердцем и горлом, превратившись в плотный, удушающий ком. Перед ней разворачивались семь лет молчания, семь лет вопросов без ответов, семь лет одиночества, которое она даже не осознавала, пока не увидела знакомые голубые глаза. Джордж замер. Улыбка сползла с его лица, как осенний лист с ветки. Осталось только выражение полного, абсолютного шока — такого, какой бывает у людей, увидевших призрак. — Гермиона, — выдохнул он. И это был не вопрос. — Джордж, — произнесла она, и собственный голос показался ей чужим. Хриплым. Сломанным. Пауза длилась вечность. Тео и Блейз застыли, переводя взгляды с одного на другого, словно зрители на решающем матче по взрывному покеру. Даже свечи, казалось, замерли в воздухе, перестав колыхаться. — Ты... — начал Джордж и шагнул вперёд, но Гермиона уже поднялась со стула. Она сделала это медленно, словно во сне, и каждое движение отдавалось во всём теле. Её руки дрожали — нет, её трясло всю, от макушки до кончиков пальцев. Внутри что-то взрывалось, плавилось, рушилось, и она не могла понять: радость это, ярость, боль — или всё сразу, дикой, неконтролируемой смесью. — Нет. — Она выставила вперёд ладонь, и Джордж замер на полушаге. — Нет. Ты не будешь говорить первым. Ты потерял это право семь лет назад. Он открыл рот, но она не дала ему произнести ни звука. — Ты исчез. Ты продал магазин — ваш магазин, который вы строили вместе с Фредом, — какому-то торговцу. Ты оставил матери записку из трёх строк: «Простите, я должен уйти, не ищите». Три строки, Джордж. Я перечитывала их сотню раз — мне дала ее Молли, потому что не знала, что с ней делать. А потом ты просто... растворился. Семь лет. Семь. Лет. — Её голос сорвался на высокой ноте. — Я не знала, жив ли ты. Жив ли ты вообще. Каждое утро я открывала «Пророк» и боялась увидеть твоё имя в колонке некрологов. Она сделала шаг вперёд. Он не отступил — только смотрел на неё своими невозможными голубыми глазами, и в них что-то дрожало. — Ты был мне как брат, — продолжила она, и теперь в её голосе смешались слёзы и смех. — Ты был рядом всю мою жизнь. С одиннадцати лет — мои лучшие воспоминания связаны с тобой и Фредом. А потом — пуф. Ничего. Пустота. Я приходила в Нору, и Молли плакала в моих объятиях, а я не могла ей ничего объяснить, потому что сама не понимала. Я поддерживала тебя после Фреда — каждый день, пока Гарри разрывали на части все инстанции магического мира. Я приносила тебе еду, потому что ты забывал есть. Я сидела с тобой ночами, когда ты не мог спать. Я вытирала тебе слёзы своим рукавом, потому что под рукой не было платка. Я... я... Её голос сорвался окончательно. В ресторане стало очень тихо — скрипка замолкла, разговоры стихли. Кто-то обернулся, кто-то замер с вилкой у рта. Но ей было всё равно. Джордж стоял неподвижно, и только желваки ходили на его скулах — туда-сюда, туда-сюда. — Я должна тебя обнять, — выдохнула Гермиона, и теперь в её голосе звучала уже не ярость, а что-то другое, что-то гораздо более хрупкое. — Я должна закричать от радости, что ты жив, что ты здоров, что ты выглядишь... Мерлин, как ты выглядишь, Джордж. Ты стал... — она осеклась, не договорив. — Но в то же время, — она судорожно вздохнула, — я хочу тебя ударить. Выбить из тебя всю дурь, на сколько хватит сил — а их у меня, поверь, в достатке. Я не знаю, что из этого правильнее. И это сводит меня с ума. Джордж медленно, очень медленно выдохнул. Его лицо дрогнуло — тень боли, раскаяния, вины, — промелькнули все сразу. — Я... — он замолчал, подбирая слова. — Я заслуживаю и того, и другого. И даже больше. — Да, — эхом отозвалась она. — Заслуживаешь. И тут что-то в ней сломалось. То самое, что она так старательно замораживала, запирала, хоронила все эти годы. С того момента, как не вернула родителям память. С того дня, как поняла, что у них теперь новая дочь и новая жизнь, в которой для неё нет места. С того вечера, когда осознала, что единственный человек, перед которым она могла быть слабой, просто исчез, оставив её одну. Она шагнула вперёд и ударила его кулаком в грудь, упираясь лбом в его плечо. Не сильно — скорее от отчаяния, чем от злости. Её кулак упёрся в твёрдую грудную клетку, и она почувствовала, как под тканью дорогого костюма бьётся его сердце — живое, тёплое, настоящее. — Дементор тебя раздери, Джордж Уизли. — Блэк, — поправил он тихо. — Что? — она замерла с занесённым для второго удара кулаком. — Джордж Блэк. — Он поймал её запястье, и его пальцы сомкнулись вокруг него — тёплые, сильные, чуть шершавые. От этого прикосновения по её руке пробежал электрический разряд, и она почувствовала его каждой клеточкой. — Теперь меня зовут Джордж Блэк. Гермиона смотрела на него — на то, как он держит её запястье, как его большой палец почти бессознательно гладит тонкую кожу, — и чувствовала, что окончательно теряет нить реальности. — Подожди, — произнесла она, вырывая руку из его хватки. Это потребовало гораздо больше усилий, чем должно было. — Подожди. Блэк? Как Сириус Блэк? Как... как... — Как Лукреция Блэк, моя бабушка по материнской линии, — он не сводил с неё глаз, и в его взгляде появилось что-то новое. Настороженность. Ожидание. — Это долгая история. — Так расскажи её, — потребовала она, чувствуя, как внутри поднимается новая волна — на этот раз холодная, острая. — Расскажи, почему ты стал Блэком. Почему ты скрывался. Почему ты не дал о себе знать — мне, Гарри, маме. — Грейнджер, — тихо позвал Тео, — может, сядем? Весь ресторан смотрит, и, кажется, официант уже вызывает подмогу. — Пусть смотрят, — отрезала она, но всё же позволила Джорджу подвести её обратно к стулу. Вернее, он просто положил ладонь ей на поясницу — легко, едва касаясь, — но она почувствовала это прикосновение всем телом. Жар, прокатившийся от его ладони через тонкий шёлк платья, был совершенно, категорически некстати. Она села, стараясь унять дрожь в пальцах. Сердце колотилось так, словно она только что пробежала марафон. Джордж опустился на стул рядом с ней — слишком близко, их плечи почти соприкасались. Она чувствовала его запах: что-то древесное, с нотами сандала, свежести и ещё чего-то неуловимого, что она помнила из прошлой жизни. Блейз многозначительно переглянулся с Тео, но оба промолчали. — Давай по порядку, — сказала Гермиона, и это был уже не эмоциональный порыв, а голос главы Департамента магического правопорядка. Холодный. Точный. Требующий фактов. — Ты исчез. Продал «Всевозможные волшебные вредилки» какому-то торговцу, оставил матери записку из трёх строк и пропал. Где ты был, почему ты молчал и как, во имя Мерлина, ты стал Блэком? Джордж провёл рукой по волосам — знакомый жест, тот самый, которым он всегда сопровождал моменты неуверенности ещё в школе, — и от этого движения у неё защемило сердце так, что пришлось на мгновение прикрыть глаза. — Сначала я уехал в Румынию, — начал он, и голос его звучал глухо, словно из-под толщи воды. — К Чарли. Думал, работа с драконами выбьет из меня дурь. Знаешь, там, в горах, в заповеднике — постоянный рёв, огонь, опасность. Ни минуты покоя. Я думал: это то, что мне нужно. Что я смогу забыться. Что однажды утром проснусь и больше не буду первым делом думать о нём. Он замолчал, глядя куда-то в темнеющее небо, где зажигались первые прованские звёзды. Свечи на столе мерцали, отбрасывая на его лицо дрожащие тени. — Но не выбила. Ни драконы, ни горы, ни время. Каждый дракон напоминал мне о Фреде. У них темперамент был такой же, как у мамы по утрам — чуть что, и уже пламя из ноздрей. Фред бы смеялся над ними. Фред бы дал им имена. Фред бы придумал, как продавать драконью шерсть под видом «средства от облысения» и разбогател бы на этом за месяц. А я... — он сжал бокал так, что побелели костяшки. — Каждое утро я просыпался и первым делом думал: где он? Почему его нет рядом? А потом вспоминал. И это было... невыносимо. Словно каждый день терять его заново. Гермиона молчала. За столом стало тихо — даже Тео перестал вертеть в пальцах свой бокал. Она видела, как Джордж борется с собой: как ходят желваки на скулах, как вздрагивают ресницы, как голос падает всё ниже, уходя в ту страшную, заповедную глубину, куда он, кажется, не позволял заглядывать никому все эти годы. — Потом я поехал дальше, — продолжил он. — Болгария, Турция, Марокко, Египет. В Египте нашёл работу у одного торговца зельями — нелегальными, кстати, так что твой департамент мог бы им заинтересоваться. Варил приворотные, оборотные, сонные — всё, что запрещено, но хорошо продаётся. Я был хорош в этом, знаешь ли. Зелья — единственное, что у меня осталось. Единственное, в чём я ещё чувствовал себя... самим собой. Не половиной близнеца. Не бременем для семьи. А просто парнем, который умеет смешивать ингредиенты в правильном порядке. — Ты никогда не был бременем, — резко сказала Гермиона, и он поднял глаза, встретив её яростный, почти гневный взгляд. — Я знаю, — ответил он тихо. — Теперь знаю. Но тогда... тогда я чувствовал именно так. Я смотрел на маму и видел, как она вздрагивает каждый раз, когда видит моё лицо — потому что оно было и его лицом тоже. Я смотрел на папу, и он отводил глаза, потому что не знал, что сказать. Я смотрел на Джинни, на Рона — и видел в их глазах ту же боль, что и в своих. Я был живым напоминанием о том, кого мы потеряли. И я не мог так. Не мог быть их болью. Поэтому я уехал. Он отпил глоток огневиски — долгий, медленный глоток, словно давая себе время справиться с голосом. — Из Египта двинулся в Алжир, оттуда — в Испанию, потом во Францию. Осел в Бордо. Там, знаешь, хорошо. Виноградники, тишина, никто не спрашивает, кто ты и откуда. Я начал работать с вином — сначала просто помогал на винодельне, потом увлёкся, начал экспериментировать. И как-то... незаметно... снова начал жить. — И ты ни разу не подумал о том, чтобы вернуться? — спросила Гермиона, и голос её прозвучал глухо, надтреснуто. — Написать? Дать знать, что ты жив? — Думал, — признался он. — Каждый день думал. Каждую ночь. Я садился за пергамент и не мог написать ни строчки. Что я мог сказать? «Простите, я сбежал, потому что был трусом»? Это ничего бы не исправило. — Он поднял на неё глаза, и в их голубизне стояла такая обнажённая, незамутнённая боль, что она забыла, как дышать. — Я убегал, Гермиона. От воспоминаний, от ответственности, от всего. Трусливо? Да. Но я не мог находиться в Норе, не мог видеть мамино лицо, не мог работать в магазине, где каждая полка была придумана вместе с ним. «Вредилки» без Фреда — это как... как аптека без лекарств. Просто помещение. — Мы бы помогли тебе, — в её голосе прозвучало столько искренней, неподдельной боли, что Джордж поморщился, словно от удара. — Я бы помогла. Ты не дал мне шанса. — Знаю. — Он наконец поднял глаза и посмотрел прямо на неё — долгим, тяжёлым взглядом, в котором читалось всё, чего он не мог сказать словами. — Это была самая большая ошибка. Не попрощаться с тобой. Из всех людей — с тобой. Повисла пауза. Тео деликатно кашлянул и жестом попросил официанта принести ещё вина — на этот раз две бутылки. Блейз сосредоточенно изучал содержимое своего бокала, словно в нём скрывались тайны мироздания, и только побелевшие костяшки пальцев выдавали его напряжение. — А Блэк? — спросила Гермиона, чувствуя, как внутри гнев сменяется чем-то другим — чем-то более сложным, что она пока не хотела называть. — Как вышло, что ты теперь наследник благороднейшего и древнейшего рода? Она перевела взгляд на Тео и Блейза, вкладывая в него сталь: — И вы знали. Вы оба знали. — Мы не так давно узнали, — примирительно сказал Тео, отставляя бокал. — Мы встретили его случайно пару лет назад в Марселе. Он был пьян, спорил с каким-то французом о возрасте бочек для коньяка и выглядел как человек, которому некуда идти. Мы его практически силой увели из бара. — Я не был пьян, — вставил Джордж с тенью прежней, знакомой усмешки. — Я был... эмоционально перегружен. — Ты спал на скамейке в порту, Джордж, — сухо заметил Блейз. — Я бы сказал, что это чуть больше, чем эмоциональная перегрузка. Но мы тебя не осуждаем. Мы слизеринцы — у нас у всех бывают тёмные времена. — Так вот, — продолжил Тео, — мы привели его в чувство, накормили, напоили и выслушали. А потом он рассказал нам про рецептурную книгу, которую нашёл в развалинах старого поместья. Про бабушку Лукрецию. И мы поняли, что перед нами не просто потерянный Уизли, а наследник одного из величайших родов магической Британии. — Я не хотел этого, — сказал Джордж, и его голос прозвучал жёстко. — Я не просил быть наследником. Я вообще ничего не просил. — А история с родом Блэк? — напомнила Гермиона, потому что её юридический ум требовал фактов, последовательности, хронологии. Джордж вздохнул и откинулся на стуле. Теперь, когда первый шок от встречи прошёл, она могла рассмотреть его получше — без пелены ярости перед глазами. У него был шрам на предплечье, выглядывавший из-под манжеты, — длинный, белый, явно магического происхождения. И ещё один — на костяшках пальцев, более свежий. Он не сидел без дела все эти годы, поняла она. — Моя бабушка по материнской линии, Лукреция, была урождённой Блэк, — начал он, и голос его приобрёл ту размеренность, с какой он обычно рассказывал о зельях. — Не прямое наследование — она была троюродной кем-то там Сириуса, насколько я понимаю. Но после войны род Блэк остался без прямых наследников. Сириус погиб. Регулус погиб. Беллатриса мертва, и скатертью дорога. Андромеда отреклась от рода ещё в юности, когда вышла за Тедда Тонкса, и её вычеркнули из родословной. Тедди Люпин — он, конечно, тоже частично Блэк, но магический контракт рода не признаёт тех, кто был вычеркнут, и потомков по этой линии тоже. Он помолчал, покрутил бокал в пальцах. — Так что прямых наследников, которые могли бы носить фамилию Блэк и продолжать её, не осталось. Совсем. — Он развёл руками. — Драко узнал об этом первым. Он копался в архивах Малфоев после войны — пытался понять, как распутать клубок наследования, как восстановить то, что было разрушено. Ты же знаешь Драко: он воспринимает семью как... как святыню. Для него исчезновение рода Блэков было не просто юридическим казусом. Это была личная потеря. Блэки — это семья его матери. Нарцисса была урождённой Блэк. И если её род исчезнет с лица земли — без единого наследника, без единого надгробия, без возможности передать имя дальше, — это будет катастрофа. Драко не мог этого допустить. Не для галочки в учебниках истории. Для неё. — Нарцисса спасла Гарри, — тихо сказала Гермиона. — Она соврала Волдеморту. Если бы не она, всё могло пойти иначе. — Именно, — кивнул Джордж. — И Драко это знал. Знал, что мать рисковала всем. И он решил, что обязан сохранить её род. Стал искать возможных наследников по боковым линиям. Перерыл все архивы — наши, министерские, даже французские, потому что Блэки ветвились по всей Европе. И нашёл Лукрецию. — А Малфой сам не мог унаследовать? — спросила Гермиона, чувствуя, как профессиональный интерес начинает перебивать личные эмоции. — Он же сын Нарциссы, она урождённая Блэк. — Нет, — вмешался Тео со знанием дела. Он подался вперёд, облокотившись на стол, и в его глазах блеснул тот самый огонёк, который появлялся у него при обсуждении тонких юридических вопросов. — В роду Малфоев может быть только один наследник. Таковы условия древнего магического контракта, по которому Малфои владеют своим состоянием. Драко — единственный наследник. Он не может носить две фамилии, не может разделить наследство между двумя сыновьями — у него вообще, скорее всего, не будет двух сыновей, как бы он ни старался. Магия рода не позволит. Это как-то связано с проклятием его прапрадеда — того самого, который, по легенде, пытался обмануть саму Смерть и был наказан за гордыню. С тех пор род Малфоев идёт по одной линии. Никаких ветвей. Никаких запасных наследников. — И ты всё это знаешь просто потому... — Гермиона приподняла бровь. — У меня было много свободного времени в детстве, — отозвался Тео с усмешкой. — Библиотека Ноттов — одна из крупнейших в Британии. Я прочитал её почти всю. — Ну так вот, — продолжил Джордж, возвращая нить рассказа. — Драко нашёл Лукрецию и понял, что через неё тянется линия — к Уизли. И он пришёл к Гарри. — К Гарри? — переспросила Гермиона, и в её голос снова вернулся гнев — на этот раз холодный, отточенный. — Значит, Гарри знал с самого начала? — Знал, — подтвердил Джордж без попыток оправдаться. — И да, я просил его никому не говорить, включая тебя. Если хочешь злиться — злись на меня. Не на него. Он сделал для меня больше, чем кто-либо. Гермиона сжала зубы, но промолчала, давая ему договорить. — Представь себе картину, — Джордж чуть усмехнулся. — Поттер и Малфой приходят ко мне вдвоём. Вместе. Стоят на пороге моей съёмной каморки — два человека, которые когда-то ненавидели друг друга лютой ненавистью. И говорят: «Джордж, ты нужен нам. Ты нужен магической Британии. Ты — последний шанс рода Блэк». Я подумал, что у меня галлюцинация. Гермиона подалась вперёд, и теперь её голос звучал ровнее — профессиональный интерес брал верх над личной обидой. — Почему Гарри согласился? Он — наследник Сириуса. Дом на Гриммо — принадлежит ему по завещанию. — Именно поэтому, — Джордж посмотрел ей прямо в глаза. — Гарри сказал мне тогда — я запомнил каждое слово: «Я Поттер. Я хочу восстановить влияние рода Поттеров, а не прятаться за чужим наследием. У меня есть моя фамилия, моя семья, мои дети. Сириус оставил мне всё это не для того, чтобы я стал Блэком. Он хотел, чтобы я был Поттером. Лучшим из Поттеров. А Тедди... Тедди должен стать достойным наследником Люпинов. Ему не нужна фамилия Блэк — ему нужна память о Ремусе. А род Блэков, — сказал Гарри, — не должен умереть. Потому что Сириус не хотел бы этого. Потому что в этом роду были не только тёмные маги. В нём были и хорошие люди. И они заслуживают того, чтобы их помнили». Да и Гарри не мог быть полноправным наследником с магической точки зрения и получить доступ ко всему имуществу и магии. Джордж перевёл дыхание и продолжил: — Гарри сказал, что когда он думал о том, кто из живых достоин носить эту фамилию, он думал только обо мне. Не о Роне, хотя признаться я бы понял его выбор. Не о ком-то другом. Обо мне. «Ты знаешь, что такое потеря, — сказал он. — Ты знаешь, что такое боль. Ты был на войне и не сломался. Ты достоин носить имя, которое носил Сириус». И я... — он запнулся, и его голос дрогнул. — Я был никем тогда. Джордж Уизли без близнеца, без магазина, без будущего. Без понимания, зачем вставать по утрам. А он сказал — ты достоин. И я поверил. Повисла тишина. Такая глубокая, какой бывает только ночь в Провансе, когда даже цикады на мгновение замолкают. Гермиона смотрела на Джорджа, и внутри неё боролись десятки чувств: гнев на то, что он исчез; боль за то, что он пережил; гордость за то, что он выстоял; и что-то ещё — тёплое, трепетное, чего она боялась касаться. — Ты не был никем, — резко сказала она наконец. — У тебя была семья. У тебя была я. Ты был Джорджем Уизли — человеком, который мог рассмешить кого угодно даже в самый тёмный день. Ты был лучшим зельеваром, которого я знала. Ты был... — она осеклась, подыскивая слово, но не нашла и просто сжала его ладонь, лежавшую на столе. — Ты был всем. Для многих из нас. — Я знаю, — ответил он, и накрыл её руку своей. — Именно поэтому я и не возвращался. Эти слова повисли в воздухе. И вдруг Гермиона поняла, что за вечер — жаркий, пронизанный ароматом лаванды и звуками цикад — весь этот вечер они не отводили друг от друга глаз. Что каждое его слово отдавалось где-то под сердцем. Что его взгляд задержался на её лице на секунду дольше, чем следовало. Что за столом есть только они двое, а остальное — просто декорации. Блейз прочистил горло. — Друзья мои. Я, конечно, наслаждаюсь этим воссоединением, полным подавленной страсти и невысказанных обид. Но, может быть, закажем десерт? А то моё сердце не выдержит такой концентрации напряжения на голодный желудок. — Заткнись, Блейз, — в унисон сказали Джордж и Гермиона. И тут же переглянулись, осознав, что сделали это одновременно. Оба покраснели — она почувствовала, как к щекам приливает тепло, и увидела, как он отводит взгляд первым, запуская пальцы в волосы — всё тот же нервный жест. — Идеальная синхронность, — прокомментировал Тео с усмешкой, разливая остатки вина по бокалам. — Семь лет не виделись, а уже как старая супружеская пара. Знаете, есть такой феномен — когда люди, связанные глубокой эмоциональной связью, начинают реагировать синхронно, даже если их разделяют годы и континенты. Я читал об этом. — Ты слишком много читаешь, — буркнул Джордж. После того как тяжелый разговор о прошлом остался позади, за столом повисла та особенная тишина, когда слова уже не нужны, но воздух всё ещё звенит от недосказанного. Гермиона первой нарушила молчание, решительно отодвигая пустой бокал. — Мне нужно выпить что-то покрепче, — объявила она. — Я закажу, — сказал Джордж. — Здесь отличный огневиски, контрабандный, но качественный. Выдержка — двенадцать лет, дубовые бочки, Гебриды. Поверь моему опыту контрабандиста. — Ты торгуешь контрабандой? — её бровь взлетела вверх. — Я всё ещё глава Департамента магического правопорядка, Блэк. — Я знаю, — он улыбнулся, и наконец — наконец-то! — в его улыбке мелькнуло что-то от того самого Джорджа, которого она помнила. Тот же озорной блеск в глазах, та же кривоватая усмешка. — Арестуешь меня? — Посмотрим на твоё поведение. Если будешь хорошо себя вести — может быть, ограничусь предупреждением. — О, так я тебе ещё и нравлюсь? — он подался вперёд, опершись локтями о стол, и в этом движении было столько знакомой, мальчишеской дерзости, что у неё потеплело в груди. — Я этого не говорила. — Но подумала. — Блэк, — она прищурилась, — не испытывай моё терпение. — А то что? Арестуешь? — Заставлю платить налоги. — О, нет, — простонал Блейз, картинно хватаясь за сердце, — только не налоги. Это жестоко даже для тебя, Грейнджер. Огневиски принесли в запотевшем графине, и Гермиона сделала первый глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу, распуская тугие узлы в мышцах, о существовании которых она даже не подозревала. Напиток был именно таким, как обещал Джордж — крепким, но мягким, с долгим послевкусием дыма и мёда. — Ну, Грейнджер, — Блейз отсалютовал ей бокалом, в котором плескалось что-то янтарное, — мы тут уже который год оторваны от цивилизации. Точнее, от британской цивилизации. Рассказывай, что творится на родине. Кто женился, кто развелся, кого посадили в Азкабан, и главное — что за скандалы мы пропустили? — И желательно с подробностями, — добавил Тео, устраиваясь поудобнее. Его глаза блестели с тем самым выражением, которое Гермиона помнила по школьным коридорам — смесь искреннего любопытства и предвкушения хорошей сплетни. Сейчас, при свете свечей, он был похож на кота, добравшегося до миски со сметаной. — Мы три года не были в Лондоне, только короткие наезды по делам. А Джордж... — А я семь, — закончил он, и его взгляд снова задержался на её лице чуть дольше приличного. — Кроме деловых встреч с Драко и Гарри, я не появлялся в магической Британии. — Ты и с ними не очень-то появлялся, — заметила Гермиона, и это прозвучало уколом — лёгким, но точным. — Справедливо, — Джордж склонил голову. — Рассказывай. Мы все — благодарная аудитория. — Что же вам рассказать... — начала она, сделав ещё глоток. — Что ж, начнём с самого громкого. Рон женился. Джордж, который как раз подносил бокал к губам, замер. Виски плеснулось о стекло. — Рон? Мой брат Рон? — У тебя есть другой брат Рон? — Гермиона вскинула бровь. — Да, Рональд Билиус Уизли. Три года назад. На Лаванде Браун. Повисла короткая пауза, которую нарушил Блейз: — Лаванда Браун? Та самая, которая вешалась на него в школе и предсказывала их совместное будущее по чаинкам? У неё ещё была привычка называть его «Ронни-Вонни»? Ну или как-то так. — Именно она, — Гермиона поморщилась, подбирая слова. — После войны они как-то... сошлись. Лаванда пережила нападение Фенрира, но у неё остались шрамы. Наполовину лицо в порядке, наполовину... нет. Рон, я думаю, чувствовал вину и ответственность. За то, что не уберёг. За то, что был не с ней в тот момент. И эта вина переросла во что-то, что они оба приняли за любовь. У них уже двое детей. Мальчик и девочка. — Это не любовь, — констатировал Тео, и это был не вопрос. — Это не любовь, — согласилась Гермиона, покрутив бокал в пальцах. — Рон гуляет. Постоянно. Секретарши, официантки, случайные знакомые — ни одной юбки не пропускает. Лаванда знает, но закрывает глаза. Молли знает, и это разбивает ей сердце, но она не вмешивается — надеется, что Рон остепенится ради детей. Не остепеняется. Джордж поставил бокал на стол с чуть более громким стуком, чем требовалось. — Кто-нибудь пытался с ним поговорить? По-настоящему? — Гарри пытался. Дважды. Первый раз Рон выслушал и пообещал исправиться — продержался месяц. Второй раз они поругались так, что не разговаривали полгода. Теперь Гарри избегает этой темы. Я, — она отпила ещё, — я с Роном почти не общаюсь. И не только из-за Лаванды. После войны наши отношения охладились. Он признался мне в любви ещё тогда, в Выручай-комнате, пока мы прятались от Пожирателей. Я не ответила взаимностью. И что-то между нами сломалось. Навсегда. — Мерлин, Грейнджер, — протянул Блейз. — Я думал, ты будешь рассказывать про скучные отчёты о патентах на мётлы, а тут целая драма. Трагедия в нескольких актах. У тебя случайно нет ещё парочки душераздирающих историй? А то нам скучно. — А что за история с подпаленными волосами Пенси Паркинсон? — вставил Тео с интересом. — Блейз, ты слышал? По-моему, это было в «Пророке», но статейка была маленькая, и её быстро замяли. Я хочу знать правду. — О, кто-то поджег Пенси? — Блейз подался вперёд с азартом гончей, взявшей след. — Это был несчастный случай, — Гермиона вздохнула, но в её глазах мелькнул опасный огонёк. — Относительно несчастный. Скорее, вынужденная мера. — Рассказывай, — хором потребовали все трое. — Пенси написала статью в «Пророке» о том, что я «использую служебное положение для продвижения грязнокровок», — она произнесла это слово с отвращением, как выплёвывают испорченную еду. — Да, да, она использовала именно этот термин. В приличной газете. В двадцать первом веке. Приложила колдографию, где я якобы подписываю какой-то тайный указ о квотах. На самом деле это был обычный отчёт о распределении бюджета на школьные обеды, но кого это волнует, когда нужен скандал? — И что ты сделала? — спросил Тео, откровенно наслаждаясь. — Я пришла в редакцию для официального опровержения. Спокойная, собранная, с папкой документов. Пенси вышла ко мне в холл — вся такая, с идеальной укладкой до пояса, которую она отращивала годами. Дорогущее зелье для волос, личный эльф-стилист, магическая завивка — вы бы видели эти локоны. И она сказала мне с той самой улыбочкой, которую я помню с пятого курса: «Грейнджер, твоё лицо, когда ты злишься, просто восхитительно. Может, мне сделать ещё одну колдографию для второй статьи?» — О, Мерлин, — пробормотал Блейз, уже начиная смеяться. — Я не хотела, честно. Но в тот день была особенно зла. Неделя без сна, три проваленных законопроекта, нападки в прессе... И моя магия немного вышла из-под контроля. Я ведь не прикладным заклинанием — я просто... чихнула. Ну, почти. Вспышка — и её волосы загорелись. Прямо от кончиков. Она визжала так, что сработали охранные чары на всём этаже. — И что теперь с её волосами? — спросил Джордж, и в его глазах впервые за вечер зажёгся знакомый искорёженный юмор — тот самый, с которым он когда-то планировал школьные розыгрыши. — Каре, — с мстительным удовлетворением произнесла Гермиона. — Как в школе. Короткое, строгое, деловое. Говорят, ей даже идёт — но она до сих пор меня обвиняет, хотя официальное расследование Министерства признало это «случайным выбросом магии в состоянии эмоционального возбуждения». Я принесла ей извинения в письменной форме. Она порвала письмо. — Грейнджер, ты — само совершенство, — выдохнул Тео, откидываясь на спинку стула. — Я всегда подозревал, что в тебе скрыт тёмный потенциал, но поджог Пенси Паркинсон — это уровень легенды. — Я не поджигала! Я чихнула! — Осторожно, Тео, — лениво протянул Блейз, заметивший его восхищённый взгляд. — Она только что призналась в поджоге женщины. Ты уверен, что хочешь играть с огнём? — Я всегда любил горячих женщин, — ответил Тео, не сводя глаз с Гермионы. — В конце концов, я слизеринец. У нас инстинкт тянуться к опасным вещам. Джордж ничего не сказал, но его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно сжались в кулак. Микроскопическое движение, которое не укрылось от внимательного взгляда Тео — тот вдруг улыбнулся уголками губ с таким видом, будто подтвердил некую гипотезу. — Кстати, о горячих, — Блейз снова взял инициативу в свои руки, явно решив, что настал его черёд, — мы отвлеклись от самого важного. Ты так и не рассказала мне про Дафну. — А что про Дафну? — Гермиона была рада смене темы. — Она в порядке? Она счастлива? Она... одна? — Блейз попытался придать своему лицу небрежное выражение, но вышло плохо. — Ах, вот к чему ты клонишь. — Я всегда клоню именно к этому, Грейнджер. Я — человек простых и понятных желаний. Мне нужна одна конкретная женщина, и я хочу знать, есть ли у меня шанс. — Она одна, — смилостивилась Гермиона. — Уже пару лет. Был какой-то дипломат из Бельгии — красивый, богатый, скучный как учебник по истории маглов, — но она быстро поняла, что он ищет трофейную жену, а не равного партнёра. С тех пор она говорит, что у неё нет времени на отношения. Только ателье. — У неё появится время, — уверенно заявил Блейз. — Когда я вернусь в Лондон. Я готов ждать. Я готов уговаривать. Я готов носить ей кофе каждое утро и позволять ей использовать меня как манекен для примерок — а это, поверьте, жертва. У меня очень чувствительная кожа. — Ты возвращаешься? — удивилась Гермиона. — Рано или поздно. Наш проект, — он кивнул на Тео и Джорджа, — скоро выходит на международный уровень. Будет логично открыть представительство в Британии. И кто, как не я, должен возглавить эту экспансию? Я — лицо компании. В прямом смысле. — Другими словами, — Тео подлил себе вина, — Блейз намерен вернуться, покорить Дафну Гринграсс и стать королём светской хроники. У него уже есть план из четырнадцати пунктов. Я видел. — Двенадцати, — поправил Блейз. — Пункт тринадцатый я убрал. Он был слишком романтичным даже для меня. — Что же там было? — поинтересовалась Гермиона. — Стихи. — Собственного сочинения? — Естественно. Я написал сонет. Четырнадцать строк, выдержанный размер, рифма «Гринграсс — алмаз». Получилось очень... чувственно. Но Тео сказал, что если я его отправлю, Дафна подаст на меня в суд за магическое домогательство. — И был прав, — кивнула Гермиона. — Дафна не любит сонеты. Она любит действия. — Я готов действовать, — заверил Блейз. — Я буду действовать так активно, что она устанет сопротивляться. Вечер катился дальше, и чем больше опустошались бокалы, тем свободнее становились разговоры. Блейз травил байки о том, как пытался продать их продукцию итальянским волшебникам, которые требовали, чтобы настойка была освящена лично Папой Римским. Тео рассказывал о дегустации в Барселоне, где одна ведьма случайно превратила стол в гигантский кактус. Гермиона смеялась так искренне и легко, как не смеялась уже долгие месяцы, — запрокидывая голову и чувствуя, как напряжение уходит из плеч. Но каждый раз, когда она поднимала глаза, она встречала взгляд Джорджа. Он почти не участвовал в разговоре. Он сидел, чуть откинувшись на стуле, с бокалом в пальцах, и смотрел на неё. Как человек, который семь лет пытался забыть чьё-то лицо и теперь пытается запомнить его заново. — Знаешь, — сказал вдруг Тео, поворачиваясь к ней всем корпусом, — ты так и не рассказала главного. — Чего именно? — Ну а ты, Гермиона? — внезапно спросил Тео, поворачиваясь к ней всем корпусом. Он поставил локоть на стол, подпёр подбородок кулаком и посмотрел на неё с тем самым непроницаемым выражением, за которым могло скрываться что угодно — от праздного любопытства до холодного расчёта. — Ты столько рассказала про других. Про Рона и Лаванду, про Джинни, которая где-то в Америке, про беднягу Перси, который до сих пор спит с уставом Министерства под подушкой. А про себя? Как самая умная ведьма поколения, гроза Визенгамота и ночной кошмар преступников, дошла до жизни такой, что связалась с Кассиусом Уоррингтоном? Джордж напрягся мгновенно. Он не двинулся с места, не изменил позы — сидел всё так же, чуть откинувшись на стуле, — но воздух вокруг него словно бы сгустился. Гермиона почувствовала это почти физически: холодок, пробежавший по коже, как если бы кто-то открыл дверь в зимний сад. Блейз, сидевший по другую сторону от Тео, чуть приподнял бровь, но промолчал — его, кажется, тоже забавляла эта сцена. — Откуда ты знаешь про Кассиуса? — спросила Гермиона, и её голос зазвенел знакомой сталью. Не грубо, но с той официальной ноткой, которая заставляла свидетелей в суде нервно ёрзать. — Блейз видел вас вместе на приёме в посольстве пару лет назад, — беззаботно ответил Тео, словно речь шла о погоде. — Он сказал, что ты была великолепна — выглядела так, будто весь мир у твоих ног, — а Уоррингтон стоял рядом и напоминал человека, который выиграл в лотерею, но понятия не имеет, что делать с деньгами. Всё озирался по сторонам, словно высматривал кого-то поинтереснее. Блейз тогда ещё заметил: «Этот парень не понимает, какое сокровище держит в руках». Правда, Блейз? — Чистая правда, — подтвердил Блейз. — Я даже хотел подойти и сказать ему об этом. Но потом вспомнил, что ты сама в состоянии за себя постоять, и передумал. Гермиона молчала несколько мгновений, покручивая бокал в пальцах. Огневиски плескался янтарными волнами. — Мы расстались, — сказала она наконец. — Совсем недавно. — Расстались? — переспросил Джордж, и его голос прозвучал так, будто он тщательно взвешивал каждое слово, прежде чем выпустить его наружу. — Что произошло? Она подняла на него глаза — карие встретились с голубыми, — и что-то в этом взгляде заставило Джорджа замереть. — Я застала его с моей секретаршей, — произнесла Гермиона ровным тоном. — На его рабочем столе. В позе, которая не оставляла пространства для фантазий. Там ещё валялся надкушенный шоколадный батончик. Это было... почти символично. Он даже не потрудился запереть дверь. За столом повисла короткая, но густая, как патока, пауза. — Вот же ублюдок, — прокомментировал Блейз без особого удивления, но с брезгливым отвращением. — Я всегда знал, что Уоррингтон — пустышка. Ещё в школе он думал только о себе. — Интересно, — протянул Тео, поворачиваясь обратно к Гермионе, — а чем он тебя вообще взял? Вы не один день были вместе. Должно же быть хоть что-то, кроме красивых слов. Гермиона отпила ещё огневиски и на мгновение прикрыла глаза. — Он был обходительным, — сказала она, и в её голосе прозвучала горечь. — Очень. Цветы, записки, походы в оперу, музеи. Он три месяца ухаживал так, словно я была единственной женщиной на свете. Цитировал Шекспира — правда, потом выяснилось, что он выучил только три цитаты и повторял их по кругу. Но тогда... — она запнулась, подбирая слова, — тогда я думала, что это именно то, что мне нужно. — И что же тебе было нужно? — спросил Тео, и его голос прозвучал мягче, чем обычно. — Покой, — ответила она просто. — Мне нужен был кто-то, кто не связан с войной. Кто не видел меня на полу Малфой-мэнора. Кто не смотрит на меня и не вспоминает Фреда, или Ремуса, или Тонкс. Я думала, что если выберу человека из другого мира — не гриффиндорца, не члена Ордена, не однокурсника, с которым мы вместе прятались от бомб, — то смогу оставить прошлое позади. Кассиус казался... безопасным. Непричастным. — И ты выбрала Слизерин, — усмехнулся Блейз. — Парадокс, Грейнджер. Ищешь покой — а получаешь змею за пазухой. — Ирония судьбы, — горько улыбнулась она. — Он слизеринец старой закалки, — заметил Тео, и его тон стал жёстким. — Не в том смысле, в каком мы. Есть два типа слизеринцев, Грейнджер. Те, кто выживает благодаря хитрости и амбициям, но при этом сохраняет достоинство. И те, кто выживает, наступая на других. Уоррингтон из второй категории. Для таких мужчин женщина — это функция. Аксессуар. Строчка в послужном списке. Ты должна была быть украшением его карьеры, не более. «Смотрите, Уоррингтон встречается с Гермионой Грейнджер — должно быть, он чего-то стоит». Ты была его пропуском в высшую лигу. А он думал только о том, как бы ещё подняться. И когда ты перестала быть для него полезна — или когда он решил, что заслуживает большего, — он пошёл искать утешения у секретарши, которая смотрит ему в рот. — Вы так хорошо его знали? — тихо спросила Гермиона. — Достаточно, чтобы не здороваться при встрече, — сухо ответил Блейз. — Уоррингтоны всегда были такими. Отец его был замешан в махинациях с наследованием, дед — в тёмных делишках, но всё шито-крыто, ни одного обвинения. Они скользкие, как угри. Всегда выходят сухими из воды. — Не в этот раз, — произнесла Гермиона ледяным тоном. — Я сказала ему убираться из Министерства к следующему утру. И если он этого не сделает, я найду в его отчётах столько нарушений, что он будет целовать дементоров в Азкабане до конца своих жалких дней. Блейз присвистнул. — Я бы дорого заплатил, чтобы увидеть его лицо в этот момент. — Это было недолго, — сказала Гермиона. — Но очень... удовлетворительно. — Надеюсь, он ушёл молча? — спросил Джордж, и в его голосе прозвучала та особая сталь, которая появляется у людей, сдерживающих ярость последними усилиями воли. — Он сказал, что я «невыносима», «помешана на работе» и что «от меня больше мужественности, чем от иного волшебника», — процитировала она с кривой усмешкой. — А ещё спросил, кому я нужна с таким характером. В наступившей тишине было слышно, как потрескивают свечи на соседних столиках. — Я надеюсь, ты ему не поверила, — произнёс Джордж тихо и очень, очень спокойно. Но в этом спокойствии было что-то такое, от чего даже Блейз перестал ухмыляться и посмотрел на друга с тревогой. — Нет, — ответила она, встречая его взгляд. — Не поверила. Не в этот раз. — Потому что это ложь, — продолжил он, и каждое его слово падало тяжело, как камень. — Ты не невыносима. Ты целеустремлённа — и это прекрасно. Ты не помешана на работе. Ты предана тому, во что веришь, — и менять мир к лучшему достойно восхищения. И мужчины, которых пугает сильный характер, просто недостаточно уверены в себе, чтобы стоять рядом с тобой. Уоррингтон — слабак. Всегда им был. И то, что он сказал, говорит только о нём, а не о тебе. Повисла пауза. Тео медленно отпил вина и посмотрел на Джорджа долгим, оценивающим взглядом, но промолчал. Блейз внезапно заинтересовался этикеткой на бутылке. А Гермиона... Гермиона просто смотрела на Джорджа, чувствуя, как внутри что-то дрожит — не от гнева, не от обиды, а от чего-то совершенно иного, чему она пока не хотела давать имя. — Спасибо, — сказала она тихо. — За что? — За то, что сказал это. — Я должен был сказать это семь лет назад, — ответил он так же тихо. — Прости, что не сказал. Тео деликатно кашлянул. — Ну что ж, — произнёс он, поднимая бокал, — предлагаю тост. За женщин, которые не боятся поджигать волосы своим врагам. И за мужчин, которые не боятся стоять рядом с ними. — И за то, чтобы Уоррингтон навсегда исчез с горизонта, — добавил Блейз. — Пусть найдёт себе карьеру где-нибудь в магловском Лондоне. Уборщиком. Или шутом. У него отлично получается и то, и другое. — За это я выпью, — сказала Гермиона, и её губы дрогнули в искренней улыбке. Впервые за вечер — без горечи. Где-то вдалеке заиграла скрипка. Лавандовые поля, окутанные сумерками, покачивались под лёгким провансальским ветром. И за этим столом, в этот самый вечер, родилось что-то новое — что-то, чему ещё предстояло обрести имя.