День первый

Вдев серьгу в мочку, Андела щёлкнула застёжкой и вгляделась в собственное отражение… Алхимик не солгал, и его крем разгладил морщинки. За красоту ей приходилось платить большие деньги, и чем старше она становилась, тем выше становилась эта плата. Рассмотрев собственное лицо, Андела провела по лицу пуховкой, чтобы придать коже серебристое сияние. Напоследок поправив вычурный гребень, она покинула покои. Подойдя к лестнице, она замерла, после сморгнула. Показалось: Наспии Косме, её управительнице, вздумалось встать так, что её тень упала аккурат на то самое место, где графа Индариса нашли мёртвым. Выбросив дурную мысль из головы, Андела подобрала полы бирюзового парчового платья и уверенно спустилась. — Доброе утро, графиня! — Наспия опустила крышку витрины, и та на мгновение, отразив свет свечи, ярко вспыхнула. — Прикажи подать завтрак! — Андела потянула носом. Учуяв аромат тушеного кролика со специями, сглотнула. — Завтрака?! — Наспия словно услышала о чём-то подобном впервые, и настолько искренне прозвучало удивление в её голосе, что Андела заподозрила, что спустилась слишком рано. Нет, она явилась вовремя. — Сейчас распоряжусь, чтобы подали. Прошу прощения, графиня. Последние события совершенно выбили из колеи, и я… — Прощаю! — Анделе надоела болтовня и витавшее в воздухе напряжение. Стражи должны если не закрыть треклятые Врата Обливиона, то хотя бы сдержать вылезавших из них даэдра, иначе следовало пересмотреть их жалованье. Впрочем, отработают звонкие монеты они хорошо: Ульрих Леланд, несомненно, сукин сын, опорочивший не только своё имя, но и подмочивший репутацию графини Чейдинхола, но подчинённых он вымуштровал на совесть. — И ещё! — Андела остановила торопившуюся управительницу. Когда та резко, по-солдатски развернулась, добавила: — Разузнай, какая обстановка за… стенами. Внезапно подступивший к горлу ком сломал голос, отчего последнее слово вырвалось с трудом и прозвучало сипло. В горле пересохло, следовало выпить вина, чтобы промочить его. Или хотя бы мятной воды из стоявшего у изголовья серебряного кувшина. — Будет сделано, графиня. Оставшись в одиночестве, Андела прошлась по залу. Щелчок собственных пальцев вывел её из ступора, и она, склонившись, взяла лежавший на троне букет, после понюхала. Цветы хотя и завяли, но продолжали источать аромат, тонкий, и всякий раз, когда она вдыхала его, ей казалось — муж не погиб, он здесь. Разве что далеко — запах не такой выраженный, как от свежего букета. Не та ситуация, чтобы думать о такой мелочи, прозвучало — не в ушах — в голове Анделы. Ну уж нет, что бы ни случилось, но порядок должен оставаться всегда. Мало того, что Наспия напрочь позабыла, что её графиня завтракает именно в это время, ещё и не распорядилась заменить цветы на свежие. Близка Андела, ой, близка к тому, чтобы урезать ей месячное жалованье! Ощутив боль, она вскрикнула и выронила злоклятый букет, после поднесла палец ко рту и слизала капельку крови. Опомнившись, Андела отдёрнула руку, хотя никто — больше не посмели бы — не собирался бить её по запястью. Какие бы дурные слухи — зачастую правдивые — ни распускали про неё злые языки, но они не повод, чтобы уподобляться низкородной девке. Белоснежный носовой платочек пропитался кровью. Андела смяла его ровно в тот миг, когда явилась Наспия. — Завтрак готов, графиня и… — запнувшись, та сцепила пальцы и сжала губы. Странно, если учесть, что неуверенность — не черта управительницы, которой Андела доверяла — не как себе самой, разумеется (это делать в крайней степени глупо), но кое-какие слишком личные подробности семейной жизни четы Индарисов Наспия знала и не болтала. Жалованье она, впрочем, получала в том числе за преданность и молчание. — Что? — поторопила Андела, ощутив, как засосало под ложечкой. — Вести насчёт Врат… Не я распорядилась. Гонец принёс. Вы сперва хотите позавтракать или выслушаете его? Ну что за чушь она несёт?! Если гонец принёс вести, значит, они действительно важные. Если уж кто-то и осмеливался побеспокоить графиню по пустякам, то только полный невежда. — Пригласи его, — приказала Андела. Под ложечкой засосало, виски взмокли. Хорошо, что волосы зачёсаны назад, иначе пряди бы некрасиво прилипли к коже. Андела коснулась гребня, чтобы убедиться, что её причёска в порядке, прежде чем, звеня кольчугой, в зал торопливо вошёл стражник. Чумаз, в копоти, глаза лихорадочно блестели в прорезях шлема. Андела не выпрямилась — ощущение, будто в спину вбили кол, заставили её позабыть о хороших манерах. — Г-графиня!.. — ещё и запыхался. — Ну же, не тяни! — Почему-то болваны замолкали именно в тот миг, когда следовало говорить. — Город вот-вот падёт?! Под ложечкой снова неприятно засосало. Даэдрот, следовало всё же позавтракать. Чего доброго, придётся покинуть замок, потайной ход которого Андела, несомненно, изучила — ей, чужой среди недружелюбно настроенных имперцев, подобные познания могли спасти жизнь. — Пока всё под контролем. Ни один из даэдра не проник в город. Но ваш сын… — на этих словах, приглушённых забралом, Анделе показалось, что её сердце остановилось, — со своей ша… людьми вошёл во Врата! — Когда? — брякнула она первое, что пришло в голову. — Только что. Капитан Дареллиун пытался их… его отговорить. Куда там? Он даже слушать не стал. «Отговорить», ха! Ульрих Леланд бы не отговаривал и уж точно бы не пытался. При нём Фарвил попросту бы не сотворил такую глупость. К сожалению, бывший капитан слишком опасен, чтобы отпускать его на свободу. — Почему не доложили сразу?! — Андела сжала ладони в кулаки. — Не до того было. Как назло, полезли твари… Когда справились, капитан Дареллиун решил, что вас обязательно следует поставить в известность. Ещё бы он умолчал! Достаточно того, что он не остановил Фарвила. Андела не знала, что бы сделала с ним, если бы он предпочёл скрыть, что её сын вошёл в треклятые Врата Обливиона. — У тебя всё? — сухо уточнила она. — Если нет, говори и не отнимай моё время, которого у меня и так в обрез, понапрасну! Она блефовала. Сомнительно, что горожане, насмерть перепуганные вероятным вторжением даэдра, будут докучать её сегодня глупыми прошениями. Есть хотелось неимоверно, и голод умножил гнев в два, а то и в три раза. — У меня всё, — доложил стражник, чьё имя она не выяснила (и это не имело значения). — Если у вас есть распоряжения, я передам капитану. — Только одно! — Андела, было сделав шаг в сторону столовой, манившей её ароматом тушёной с травами крольчатины, остановилась. Подняв палец, добавила: — Привести Фарвила сразу же в замок, как только он ступит из Обливиона на эту землю. Всё понял? — Будет сделано, графиня! — Кивнув в знак уважения, стражник развернулся и пошёл прочь, громыхая доспехами. Проводив его взглядом, Андела поправила гребень — подарок одного из ярлов Скайрима — из бивня мамонта, после продолжила путь. От запаха, прежде привлекательного, её замутило — совсем как в то время, когда она узнала, что ждала ребёнка. Сейчас беременной она уж точно не была: верность погибшему мужу Андела, разумеется, не хранила, но понести от одного из любовников — верх глупости, когда есть способы вовсе не зачать. Одних родов, жутко болезненных и тяжёлых, после которых с немалым трудом удалось восстановить фигуру, ей хватило с лихвой. Следовало поесть до того, как принять гонца. Вести о Фарвиле напрочь перебили аппетит. Андела задаст ему взбучку, когда его приволокут во дворец, хотя… Это следовало делать как можно чаще до того, как он вырос. Да уж, разбаловал папенька обожаемого сыночка, и в конечном итоге тот вырос неуправляемым. Сев за стол, первым делом Андела приложилась к бокалу, но не пригубила вино, чтобы раззадорить аппетит, а сделала большой глоток, после ещё один, и ещё… Скамп, не доставало опьянеть именно сейчас, когда рассудку требовалось оставаться трезвым. Да и страх, вопреки расхожему мнению, спиртное не умаляло, иначе перед глазами не встала бы картинка, как Врата Обливиона открываются именно в замке. Нигде от них не спрятаться… …и нужно быть либо отчаянным смельчаком, либо полным дураком, чтобы войти в них. Поймав себя на том, что задумалась о Фарвиле, Андела надрезала мясо, достаточно жёсткое. Что касалось её сына, то вся его «смелость» и «доблесть» так и осталась словами, поэтому она была уверена, что он развернётся и отправится обратно. Наверняка заупрямился, поэтому ещё не здесь, и отправил капитана Дареллиуна как можно дальше словцом, которое произносить неприлично. Несмотря на выпитое вино, есть не хотелось. Андела с трудом запихнула — силы могли понадобиться — в себя завтрак. Утерев рот салфеткой, поднялась. Очевидно, из-за переполоха в городе посторонние в замке не ошивались, и в главном зале стояла непривычная тишина — точь-в-точь такая же, как в ночь, когда погиб граф Индарис. Андела отчётливо слышала стук собственных каблуков и шелест юбок. У трона она остановилась и взяла в руки букет завядших цветов, которые никто не удосужился сменить на свежие. Бездельники… Только и знают, как поносить имя графини и в целом семьи Индарисов, обсуждать пепельную кожу; острые, украшенные многочисленными серьгами уши и раскосые красные глаза. Как бы сплетницы ни злословили о «серожопой графине», однако в их словах звучала нескрываемая зависть к тоненькой фигуре, а также к молодости — Анделе до Барензии, конечно, далеко, но имперки её возраста выглядели старухами по сравнению с ней. Если бы граф Индарис ценил старания собственной жены, быть может, остался бы жив… В очередной раз вдохнув тонкий, удушливый аромат погибающих цветов, Андела пришла в себя. По всей видимости, она простояла дольше, чем думала. Во всяком случае служанки решили, что в зале никого нет. Они, несомненно, умом никогда не отличались, однако не были тупицами до такой степени, чтобы распускать сплетни, зная, что их графиня отчётливо слышит каждое их слово. — Если бы я узнала, что мой сын отправился туда, я бы ни куска не смогла проглотить. А она ничего, жр-рёт! — По голосу и рычаще произнесённому последнему слову Андела узнала ту, кто так пренебрежительно о ней отозвался — а то, что речь шла именно о ней, сомнений не было: челядь обсуждала, как правило, тех, из чьих рук принимала плату. Перед глазами всплыла картинка прядающих, увенчанных кисточками ушей и полосатого хвоста, торчавшего из выреза сшитой с учётом строения тела каджитов юбки. — Ещё бы! Он только и делает, что творит херь, вот она и махнула на него рукой. — Кто произнёс эти слова, Андела не разобрала. Какая, впрочем, разница, если она всё увидит собственными глазами? Осторожно ступая, чтобы стук каблуков не выдал её, она свободной рукой подобрала юбки и двинулась к двери. Служанки отпрянули, завидев её. — Гр-рафиня! — раздалось не рычание, скорее мурлыканье. Ничто так не пугало, как молчание и отсутствие вестей, поэтому Андела не разразилась гневной тирадой, а, швырнув на пол злополучный букет, приказала: — Уберите этот веник и замените на свежие цветы. Она с трудом сдержала улыбку, услыхав подобный детскому лепет: — Будет сделано, моя г-графиня! Довольная, Андела развернулась. У дверного проёма она остановилась и, глядя через плечо, добавила: — И ещё: в этом месяце жалованье вам будет уменьшено в два раза. Полагаю, объяснять причину — лишнее. Андела прекрасно знала, что прекратить сплетни не в её силах. Это ей было ни к чему. Хорошо, если разрушения будут малыми, но могло статься и так, что на восстановление города уйдёт уйма денег из казны. Любой септим сейчас ценен, а сберечь его гораздо легче при помощи навязанной вины вины, чем объяснениями причин, почему жалованье в этом месяце ничтожно мало.