День третий

Всего одно мгновение порой решало всё. Если бы слуги явились чуть раньше, то в ночь гибели графа Индариса застали бы Анделу, торопливо убиравшую конский волос. Даже мелькнувшей ткани лёгкого платья хватило бы, чтобы перестать сомневаться в её причастности к смерти мужа. И без этого по Чейдинхолу поползли сплетни, но ни без доказательств — не более, чем догадки злоязыких горожан, не желавших видеть ни Анделу, ни вообще «серожопых» на троне. Времени прошло ровно столько, чтобы потерять надежду на то, что Фарвил жив. Андела не чаяла заполучить даже останки, поэтому, едва получив весть, что Врата Обливиона закрыты, потребовала перстень, подаренный ему отцом, на что услышала: — Ваш сын жив, и перстень, полагаю, у него. Андела, очевидно, уснула после бессонной — она не спала даже урывками — ночи, и сон выдал желаемое за действительность. Укол шипом цветка из букета вернул её в явь и дал понять — то не сон. Фарвил жив, если то — не ложь с целью заполучить большую плату за его спасение. Это правда, он просто не захотел ни возвращаться в замок, ни видеть мать. Вернув букет — и даже не обратила внимания, свежие ли цветы или увядшие — на трон покойного мужа, Андела сделала несколько торопливых шагов, когда услышала зов Наспии: — Графиня, завтрак готов. Оказалось, она двинулась не в свои покои и не в столовую. Фарвил не в замке в том числе и потому, что не захотел видеть её, свою мать, напомнила она себе. Он жив — вот что важнее. Да и Андела не в том виде, чтобы показаться горожанам: упавшие на лицо пряди дали понять, что причёска растрепалась, благо гребень на месте, в этом она убедилась, коснувшись его. — Приказать вам подать в ваши покои? — не унималась Наспия. Андела бессильно выдохнула. Голова кружилась. — Не надо, — решила она. — Поем в столовой. Странно, что она до сих не свалилась без сознания: те дни, когда треклятые Врата были открыты, лишили её и сна, и аппетита. Даже бывалый воин без отдыха и еды лишится сил, а она им никогда не была. Андела выносливее, чем думала сама, хотя это её удивлять не должно: когда, казалось, она вот-вот потеряет сознание от боли и слабости, откуда-то брались силы на потуги, и она не только не умерла, но и подарила жизнь сыну. — Как скажете, графиня. Ступая на нетвёрдых ногах за Наспией, Андела размышляла о том, чем сейчас занят Фарвил. Хорошо ли он себя чувствует? Не голоден ли? Много, ой как много произошло за последние дни. Даже когда Фарвил был крохой, её не волновало, сыт ли он — если у кормилицы не хватало молока, её меняли на новую. — И ещё! — Когда Наспия остановилась, Андела продолжила: — Проследи, чтобы доставили еду Фарвилу и… Кто там остался из этих? Ну и целительные зелья, мази, чистую одежду… Не знаю, что ещё может понадобиться в таких случаях. — Будет сделано, графиня. Ощутив, как с души свалился камень, Андела бодро, невзирая на головокружение, направилась к столу. Она не знала наверняка, примет ли Фарвил её помощь или, как всегда, заупрямится. Однако воспоминания о вынужденном бессилии, породившем бездну отчаяния, пока он находился по ту сторону Врат, наверняка ещё долго будут отравлять душу. Пусть Фарвил отвергнет помощь, но если Андела не могла ему помочь — даже попытаться, — пока он находился там, то теперь это сделать в её силах. Серебряный бокал остался полон — не потому, что ей хотелось, чтобы голова осталась ясной, а потому что пробуждать аппетит не было нужды. Андела в полной мере ощутила вкус и запечённого картофеля, и сливочно-грибного соуса, и остроту сыра. Позавтракав, она распорядилась принести тёплую воду — как никогда сильно хотелось умыться и сменить бельё. Странно, что злоязыкие служанки помалкивали и не обсуждали ни вчерашнее, донельзя измятое платье, ни растрепавшуюся причёску. Завтрак не породил сонливость, напротив, придал сил, и она легко поднялась, миновав ту самую злополучную ступеньку. Впрочем, ей, чьи мысли были заняты хорошими новостями, было не до того, чтобы позволять воображению порождать видения покойного мужа. Оставшись наедине с собой, Андела не сразу решилась поглядеться в зеркало. Она бы вовсе не гляделась, если бы прядка не запуталась в одно из колечек в её ухе, когда она вынимала гребень. Несколько волосьев слишком ярко сверкнули серебром, но рассматривать их не осталось ни желания, ни времени. Успеется. Андела, когда принесли воду, торопливо обмылась, не забыв ополоснуть лицо, вырядилась в скромное, нелюбимое ею (но отчего-то именно оно попалось под руку) коричневое платье. Хорошенько рассмотрела она себя, когда расчёсывала волосы. Лицо осунулось, носогубные складки углубились, в уголках глаз пролегли морщинки. За каких-то пару дней юность ушла, уступив место зрелости, и Андела не была уверена, удастся ли вернуть прежний облик. Впрочем, старше своего возраста она выглядеть не стала и даже не подурнела, поэтому решила не тратить драгоценное время на то, чтобы скрыть прожитые годы, лишь уложила волосы в скромный пучок и, не забыв надушиться жучиным — про него она всегда помнила — мускусом Телванни, покинула покои. …После порождённой тревогой пустоты в замке царило оживление. Вторжение даэдра принесло разруху, и отстроить всё, как было до него, а также решить вопрос с выплатами семьям погибших стражников — всё требовало участия Анделы Индарис. Ворох документов, подписи, списки погибших… Голова шла кругом от мыслей в том числе и о том, хватит ли денег в казне или придётся просить помощи. В замок один за другим возвращались воины с растрескавшимися губами и шелушившимися лицами. А ведь они пробыли в Забытых землях гораздо меньше, чем Фарвил… Он упрям — настолько, что готов навредить себе, только бы не казаться слабаком. С самого рождения он такой. Едва успев родиться, он ухватил губками заветный сосок настолько сильно, что не собиравшаяся выкармливать его Андела едва его оторвала от груди, в ответ получив громкий возмущённый крик. Фарвил упорно шёл к цели, и никакой запрет не мог его остановить… …как, впрочем, и остававшуюся долгое время в тени мужа Анделу. Ей только казалось, что сын забрал все черты — и внешность, и нрав — у своего отца и пренебрёг ею, своей матерью. Ошиблась она, ой как ошиблась. Фарвил немало походил на неё — настолько, что она не сомневалась — он не вернётся домой. …а это значит, ей следует сделать первый шаг самой, если она хочет его увидеть. Несомненно, она рискует быть прогнанной с позором, словно нашкодившая служанка из замка, но хотя бы попытаться стоило. …Поэтому ближе к вечеру она в компании верной Наспии покинула замок, торопливо — настолько, что, если бы кому-то вздумалось преградить ей дорогу, она бы сшибла его, толкнув на булыжную мостовую. На лицах прохожих читалось смятение, но не более того. Кто-то громко плакал, и этот плач не вязался с радостным пением птиц и ароматом ипомеи… …который развеялся, сменился запахом гари, когда Андела вышла за ворота. Подол юбки запачкался пеплом, но она продолжила путь. Обгоревшие деревья, копоть на городской стене… Тела к этому времени убрали, только зеваки высыпали, которые замолчали, завидев её. — К сыночку малахольному, небось, идёт, — расслышала она. Злой язык прав: она направлялась к Фарвилу, но не к малахольному ни капли, иначе бы тот не выжил, сгинул. Не обратив внимания на любопытных, она продолжила путь до дома, именуемого «резиденцией», на которую, само собой, не походил, а скорее на убежище, где Фарвил и его неопытные дружки творили всё, что им вздумается, сочиняли небылицы, которыми завлекали в постель глупых девиц. Не хотелось представлять, какой бардак творился за растрескавшейся от дождей и ветров дверью, которая отворилась — настолько внезапно, что Андела отпрянула. — Г-графиня… — Сложно сосчитать, сколько раз за этот день произнесено это обращение. Разве что изумление на имперском багровом, обожжённом молодом лице увидеть она не ожидала. Бремман Сеньян, которого она считала недостойным её сына. Они разной расы, разного происхождения. — Он здесь? — уточнила Андела. — Да-а, он внутри. Пришёл в себя… насколько это возможно! — Бремман лепетал, может, и чушь, но от неё внутри похолодело. Фарвилу хуже, чем преподнесли Анделе. Дуралеи… Ублюдки… C’виты, раздери их даэдра… — Что значит «насколько это возможно»?! — Андела сжала ладони в кулаки, борясь с желанием вцепиться в ворот простецкой, истрёпанной донельзя рубашки. — Ну-у… — Бремман — и что в этом косноязыком нашёл Фарвил? — заморгал. — Он молчит. Но там он переживал за то, что оказался слишком слаб, чтобы дойти до конца. Ещё бы! Бросился в опасное место, даже примерно не представляя, что оно из себя представляет. И своих горе-рыцарей повёл, которые послушно отправились следом за ним. Жестокий урок он сам себе преподнёс, ничего не скажешь. — Ещё не всё! — остановил Бремман Анделу, когда та было двинулась в дом. Подойдя к ней, тихо добавил: — Когда вы прислали провиант и зелья, он расчувствовался. — Пойду к нему. Жди здесь, — два последних слова та бросила Наспии, после вошла внутрь. Чтобы найти Фарвила, пришлось подняться по лестнице. Он, сидя за столом, словно застыл, глядя в одну точку, и ожил, завидев, кто пришёл. Алые глаза сверкнули — уж не слёзы ли в них застоялись? Или от гнева? — Мама?! — Оловянный, сшибленный им стакан со стуком свалился. Андела не выносила подобное обращение, которое лишало её девичьей юности и свежести и превращало в пожившую жизнь женщину. С малых лет она требовала Фарвила называть её по имени, и тот её слушался, но, как оказалось, не забыл это простое слово. Поднявшись, он отодвинул свободный стул, чтобы она села. Руки обветрены, отметила она, как и осунувшееся лицо. Губы растрескались, сухие, опалённые волосы торчали в разные стороны. — Зачем ты пришла? — уточнил он. — Ты же знаешь, что со мной всё в порядке. Ты всегда знала, где я и чем занимаюсь. Следила, шпионила… Не всегда. Помимо случая, когда Фарвил ринулся в эти треклятые Врата Обливиона, был ещё один, когда Андела, мучаясь родами, не знала, жив ли он или она разродится мёртвым ребёнком. Она всегда знала, что сказать, кроме тех, по счастью, редких случаев, когда ком подкатывал к горлу, перекрывая речь. Пожалуй, стоило напомнить, чтобы он не называл её мамой, но не хотелось, тем более, что она ему вовсе не чужая, а та, кто носила его и чей сосок он искал, когда она брала его на руки, даже если был сыт. «Хотела самолично убедиться, что всё с тобой хорошо», — прозвучало бы как недоверие. «Я не спала, пока ты был там», — походило на обвинение. — …или пришла, чтобы в очередной раз убедиться, что ты родила ничтожество? — Фарвил, облокотившись на столешницу, подпёр лоб ладонью. — Что ж, теперь и я убедился в этом, когда видел, как те, кто мне верил, один за другим погибли, а я сам не смог выбраться… без помощи. Андела бросила взгляд на его руку, свободно лежавшую на столешнице, широкую, ничуть не походившую ту малюсенькую ладошку с крохотными пальчиками, когда он только появился на свет. — Ты пробыл там дольше, чем остальные, без воды и еды, — нашлась она, после коснулась его руки. Когда Фарвил оживился и поднял голову, добавила: — А что касается погибших, то… Они доверяли тебе — настолько, что были готовы пойти за тобой. Он способен руководить, и его слушаются. Из него получится достойный её преемник, но не теперь, пока ему недостаёт опыта. Обучить, направить его способности в нужное русло в силах Анделы Индарис, если ещё не поздно. Как оказалось, не поздно. Андела улыбнулась, когда Фарвил сжал её ладонь — совсем как в тот день, когда, едва родившись, уцепился на её палец крохотной ручонкой, словно боясь навеки разлучиться с ней, своей матерью.