Глава 7.2 Ситуация обнажающая

      Первое, что Гермиона почувствовала — это запах: соль, тёплый камень, лёгкий аромат лимонных деревьев. Потом — звук волн где-то совсем близко. Она открыла глаза.       Они стояли на узкой террасе небольшого ресторана, расположенного на самом краю скалы. Внизу, в чернильной темноте, мерцало море. Над головой — невозможное количество звёзд, каких в Лондоне не бывает по определению. На террасе стоял один-единственный столик, накрытый белой льняной скатертью. Вокруг парили зачарованные свечи, а на ветках лимонного дерева висели волшебные фонарики.       — Малфой, — медленно произнесла Гермиона, изумлённо оглядываясь — где мы?       — Капри. Маленький ресторан, который не значится ни в одном путеводителе. Он принадлежит одному моему очень хорошему другу. Я попросил его об одолжении, и он закрыл заведение на сегодняшний вечер.       — Закрыл… весь ресторан?       Гермиона не понимала, как он смог организовать всё это за проклятые десять минут. Ни один мужчина не устраивал для неё ничего подобного, не говоря уже о том, чтобы сделать это за столь сжатые сроки.       — Я обещал тебе все ответы на все вопросы, Грейнджер. — Он отодвинул для неё стул. — Я бы не хотел вести этот разговор при свидетелях.       Она села. Он — напротив. У столика тихо появился официант, поставил между ними бутылку белого вина в ведёрке со льдом, наполнил два бокала и, коротко поклонившись, исчез так же бесшумно, как появился.       Какое-то время они молчали. Драко медленно крутил бокал в пальцах, Гермиона смотрела на море.       — Ну что, Грейнджер. — Драко наконец поднял на неё глаза. — С чего начнём?       — С самого начала, — тихо ответила она. — Когда ты впервые… Когда это началось?       Он коротко усмехнулся, отвёл взгляд к морю и какое-то время молчал, будто собираясь с мыслями.       — Третий курс, — наконец, произнёс он. — Прорицания. Ты тогда устроила скандал Трелони. Сказала ей, что прорицания — это полная чушь, забрала свою сумку и ушла из класса, гордо задрав свой носик.       Гермиона тихо рассмеялась.       — Ты это помнишь?       — Грейнджер, — он покачал головой, — я это помню в деталях. Как ты заправила прядь за ухо, прежде чем встать. Как дерзко ты улыбнулась, когда предложила Трелони сходить на свидание с хрустальным шаром. Как у неё отвисла челюсть. И как Поттер с Уизли сидели с такими лицами, будто увидели василиска. — Он сделал глоток вина. — До этого момента ты была для меня… просто фоновым шумом. А в тот день я вдруг увидел не раздражающую подружку Поттера. Я увидел просто девчонку, которая встала и сказала вслух то, что весь класс думал про себя, и которой было совершенно плевать, что подумают остальные. Это было… — он покачал головой, — это было очень забавно и выбивалось из моей картины мира. Потом я начал ловить себя на том, что слежу за тобой. Каждый раз одергивал себя, напоминая, что ты — Грейнджер, а я — Малфой, и всё это неправильно. Я был жалким трусом: боялся, что мои дружки по факультету покрутят пальцем у виска, а отец просто выжжет мою фамилию с семейного древа, если узнает, о чём я думаю. Я не должен был смотреть на тебя так, но, чёрт возьми, я никогда не был хорошим мальчиком, верно? Так что это стало моей самой постыдной и самой упорной привычкой.       Гермиона молчала, не зная, смеяться ей или плакать.       — А потом, — продолжил Драко, и в его голосе появилась едва уловимая хрипотца, — был тот день, у хижины Хагрида. Когда ты ударила меня по лицу, помнишь?       — Конечно, помню. — Уголок её губ дёрнулся помимо воли. — Это был один из лучших дней моей жизни.       — Ещё бы, — Драко подался вперёд, оперевшись локтями о стол. Его голос стал ниже. — Проблема была в том, Грейнджер, что мне этот момент тоже… очень понравился. Гораздо больше, чем должен был. Скажем так: я часто прокручивал этот момент. По ночам. Думаю, ты понимаешь, о чём я.       Гермиона замерла, её смех оборвался, щеки мгновенно вспыхнули.       — Малфой, — выдавила она, — ты в своём уме?       — Ты сама просила правду. — Уголок его губ дёрнулся.       — Это… — она сглотнула, — это ужасно.       — Это нормально, — пожал плечами Драко. — Мне было тринадцать, и девчонка, которая мне отчаянно нравилась, только что меня уделала. Я стоял там и чувствовал не только привычный стыд, но и странный, пьянящий восторг — это было настолько же унизительно, насколько и возбуждающе. И с того дня я пропал окончательно.       Она не выдержала и рассмеялась — нервно, тихо, прижимая ладонь к лицу.       — Боже мой, Малфой.       — И через несколько месяцев я заказал тебе книгу.       Гермиона перестала смеяться.       — Почему именно её? Ты знал, что я хотела её или это просто оказалось совпадением? — спросила она тихо.       — Я случайно услышал твой разговор с Уизли и Поттером в библиотеке, — он сложил руки на столе, сцепив их в замок. — Ты жаловалась им, что эту книгу нигде не купить, что её нужно заказывать напрямую у автора и это чертовски дорого. А Уизли…Он отмахнулся от тебя, сказав что-то вроде: «Мерлин, Миона, опять ты со своими книгами, пойдём лучше в Хогсмид напьёмся сливочного пива». Я смотрел, как у тебя опускаются плечи, и подумал, что если этот идиот не хочет достать её для тебя, значит, это сделаю я.       — Малфой… она ведь стоила целое состояние.       — Мои сбережения на весь семестр, — кивнул он. — Я заказал её через отца Тео. Сказал ему, что это раритет для моей личной коллекции. Когда отец узнал, что я спустил все деньги, он был в ярости. Книгу я ему предъявить не мог, так что мне пришлось соврать, что я просадил всё на подпольные вечеринки и огневиски в подземельях Слизерина. Выдумывал любую хрень, лишь бы он не докопался до правды. И мне просто повезло, что он никогда не обсуждал это с мистером Ноттом.       Гермиона почувствовала, как в горле что-то сжалось.       — Я не врала, когда сказала, что это лучший подарок в моей жизни. Твои пометки на полях, я перечитывала их раз за разом. Почему ты решил оставить мне все эти комментарии?       — Я не хотел дарить тебе просто книгу. Нет, это было бы слишком банально, — он едва заметно улыбнулся своим мыслям. — Я хотел, чтобы эта книга заставила тебя думать о том, кто именно её подарил и почему. Чтобы ты видела мои мысли, мои споры с тобой, даже когда меня нет рядом. Обсудить всё это лицом к лицу было немыслимо, но те записи…это было хоть что-то, крошечный мостик между нами.       Гермиона слушала его, затаив дыхание, и в груди поселилась щемящая тоска. Как же нелепо и несправедливо: им пришлось расти в мире, в котором мальчик так боялся признаться в своей симпатии, что единственным выходом для него стали жестокость и молчание.       Стараясь справиться с подступившим к горлу комом, она тихо кашлянула, прочищая голос, и одарила его робкой, едва заметной улыбкой.       — Что ж, — прошептала Гермиона, — теперь, полагаю, мы можем себе позволить обсудить любую книгу. Ты наблюдал за мной долгие годы, так что знаешь — стоит тебе только намекнуть, и я буду готова говорить об этом часами.       Он с мягкой улыбкой покачал головой, словно все еще не веря в происходящее:       — Знаю, Грейнджер. И я чертовски рад, что ты сама это предложила.       После недолгого молчания она спросила:       — Что было потом?       — Годы шли, но я не менялся: всё так же подпитывал себя этой странной, болезненной зависимостью. Я продолжал провоцировать тебя, только чтобы ты посмотрела в мою сторону, чтобы заговорила со мной. Это был единственный доступный контакт, пусть и деструктивный. К тому моменту я уже не видел способа изменить правила нашей игры — я будто застрял в этой роли врага.       Он замолчал, и в его серых глазах, обычно холодных, блеснул предательский намек на слезы.       — И, Гр..Гермиона…— он тихо запнулся, впервые обращаясь к ней по имени, —Прости меня. За каждое грубое слово, которое вылетало из моих уст, когда я просто не знал, как иначе выразить то, что чувствовал. Это не оправдание, я знаю. Я глубоко презирал себя за каждую причиненную тебе боль, за каждый момент, когда ты плакала из-за меня. Я не надеюсь на прощение, я его не заслужил, но я должен был сказать: всё, что я когда-то выплевывал тебе в лицо, было ложью, в которую я не верил ни секунды.       От того, как мягко и непривычно прозвучало её имя из его уст, у Гермионы внутри словно что-то оборвалось. Она смотрела на него, пытаясь уловить в знакомых чертах того мальчишку, который когда-то причинял ей столько боли, и понимала, что перед ней совершенно другой человек.       Гермиона чувствовала, как к горлу подступает ком, но заставила себя улыбнуться, чтобы скрыть нахлынувшее смятение. Ей хотелось встать, подойти к нему и просто обнять, но она лишь чуть подалась вперед, вглядываясь в его лицо.       — Я принимаю твои извинения, — прошептала она, и её голос едва заметно дрожал от искренности. — Прошлое уже не исправить, но то, что ты решился сказать это здесь и сейчас… это лучшее начало, которое у нас могло быть.       Он замер, глядя на неё с выражением абсолютного неверия, которое медленно сменялось глубоким, пьянящим облегчением.       — Видит Мерлин, я не заслуживаю ни твоего прощения, ни этого шанса на новое начало, — хрипло произнес он, подавшись вперед. — Но я эгоист, Гермиона. Я вцеплюсь в него обеими руками и переверну весь мир с ног на голову, лишь бы ты ни на секунду не пожалела о том, что сейчас сказала.       Едва он успел перевести дыхание, воздух над столом прорезал мягкий гул. Официант, ловко управляя левитирующими подносами, бесшумно выставил перед ними изысканные салаты и пасту с морепродуктами. Драко замолчал на полуслове, глядя на тарелки с таким видом, словно они возникли из ниоткуда и самым наглым образом вмешались в самый важный разговор его жизни.       После того, как официант удалился, какое-то время они молчали. Свечи над столом тихо подрагивали. Море внизу шумело ровно, размеренно.       — А бал на шестом курсе? — наконец спросила она.       Драко медленно выдохнул и отвернулся к морю.       — Шестой курс, Грейнджер, был самым страшным годом моей жизни. Ты знаешь почему. Я не буду в подробностях — мы оба там были. Но… — он помолчал, — я каждое утро просыпался с мыслью, что не доживу до вечера. И каждый вечер засыпал с мыслью, что не доживу до утра. А потом объявили этот рождественский маскарад. И я подумал… — он коротко, горько усмехнулся, — я подумал: «Терять нечего. Я, скорее всего, не доживу до лета. Так пусть у меня будет хотя бы один вечер. Один-единственный танец с девушкой, в которую я уже три года влюблён и которой я в обычной жизни не имею права даже руку подать»       — А поцелуй? — прошептала она, не в силах отвести от него взгляд.       Драко виновато улыбнулся.       — Я не планировал тебя целовать, Грейнджер. Клянусь, не планировал. Я планировал танец, недолгий разговор и тихий уход до полуночи, чтобы ты никогда не узнала. — Он коротко улыбнулся. — Но ты, как всегда, сорвала мне план. Ты начала задавать вопросы. Ты пыталась выяснить, кто скрывается за маской. Я запаниковал. И я просто… не знал, как заставить тебя замолчать, поэтому я тебя поцеловал.       Он помолчал.       — И это был лучший момент моей жизни, Гермиона. Худший год — и лучший момент.       Гермиона почувствовала, как у неё защипало в глазах. Она быстро моргнула и сделала глоток вина, чтобы не выдать себя.       — А потом была война, — его голос стал тихим, горьким. — Не лучшее время для романтики. Оглядываясь назад, я тысячу раз пожалел, что не нашёл в себе смелости подойти к тебе в школе. А после войны… после всего, что я натворил, даже если это было против моей воли… по факту я оказался на стороне тьмы. Я не сделал ничего стоящего за свою жизнь. Я был заклеймен. А ты… ты была светом, героиней войны. Я знал, что ты сошлась с Уизли. Как я мог даже приблизиться к тебе? Я был тебя недостоин.       Он тяжело вздохнул.       — Поэтому я уехал и с головой ушёл в работу, восстанавливал бизнес, репутацию семьи. Я просто надеялся перегореть. Думал, что время всё сотрёт, и я тебя забуду. Ни хрена подобного, — он коротко, нервно рассмеялся. — Я пытался, Мерлин свидетель, я пытался. Но все мои мысли, всегда, каждый чёртов день, возвращались к тебе. И когда Кафф предложил мне стать твоим соведущим на радио… я даже не дочитал условия контракта. Я не мог не ухватиться за этот шанс. Я подумал, что радиоэфир свяжет нас, и тебе волей-неволей придется делить со мной одно пространство. Я отчаянно верил, что, возможно — только возможно, — эта вынужденная близость поможет мне шаг за шагом подобраться к тебе, стерев уродливые шрамы нашего прошлого. Я не питал иллюзий, Грейнджер. Я был готов к твоему ледяному равнодушию, но эта проклятая, идиотская надежда так меня и не отпустила.       В тишине было слышно, как волны неторопливо бьются о скалы внизу. Гермиона смотрела на Драко, осознавая, сколько сил он тратил на то, чтобы держаться от неё подальше все эти годы. Он прятал всё в себе, строил стены, и всё же… какая-то часть его не сдавалась. Гермиона тихо фыркнула, поспешно смахивая непрошеную слезу, и просто накрыла его холодные, напряженные пальцы своими.       — Десять лет, Малфой, — она покачала головой, глядя на него с легкой иронией. — Потрясающе. Ты изобрел, пожалуй, самый сложный, долгий и дорогостоящий способ позвать меня на свидание за всю историю магической Британии.       Драко замер, уставившись на её руку поверх своей так, словно ожидал подвоха.        — Слава Мерлину, что твоя хваленая выдержка дала сбой и у тебя осталась эта дурацкая надежда, — добавила она уже гораздо мягче, чуть сжимая его ладонь. — Иначе мы бы так и состарились, обмениваясь колкостями по разные стороны стола в радиостудии.       Драко несколько секунд смотрел на неё абсолютно ошеломлённо, словно не веря собственным ушам. Затем его плечи едва заметно дрогнули. Он опустил голову, и тихий, почти беззвучный смешок сорвался с его губ, растворяясь в шуме вечернего прибоя.       — Я только что, рискуя всем, вывернул перед тобой душу наизнанку, Грейнджер, — произнёс он, снова поднимая на неё взгляд. От былого напряжения не осталось и следа, а в глазах теперь плясали тёплые искры. — А ты взяла и мастерски свела всё к такой шутке, что мне даже возразить нечем.       Он плавно перевернул ладонь и переплёл свои длинные пальцы с её, делая это простое движение предельно интимным. Он на мгновение опустил взгляд на их сцепленные руки и позволил себе искреннюю, мягкую улыбку, словно все ещё не до конца веря, что это происходит на самом деле.       — Но ты права, — согласился он бархатным полушёпотом, медленно поглаживая большим пальцем её запястье. — Это был чертовски долгий путь, и я порядком измотал себя попытками держать дистанцию. Но, думаю, результат того стоил. Я собираюсь наслаждаться каждым мгновением, что ты позволишь мне разделить с тобой. Я не упущу ни секунды твоего внимания.       Еда перед ними уже давно остыла, потеряв всякий вид. Они почти не замечали тарелок, лишь изредка делали глоток вина, не в силах оторвать друг от друга взгляд. Вечер перестал быть ужином, превратившись в нечто куда более важное.       Драко смотрел на неё через стол — на её волосы, на её губы, на её глаза, в которых отражались дрожащие огоньки свечей.       — И раз уж мы здесь, Грейнджер, — произнёс он тихо, — я скажу тебе ещё одну вещь. Последнюю. Самую важную.       Она замерла.       — Я люблю тебя, Гермиона. Он произнёс это тихо — почти шёпотом, — но в этой тишине, под звёздами Капри, на скале над ночным морем, эти три слова прозвучали так, будто их услышал не только он и она, но и весь мир.       — Я любил тебя, когда мы были детьми, — Его голос дрогнул, но он не отвёл взгляда. — Когда я не понимал, как мне быть с этим чувством и пытался заглушить это единственным доступным способом — оскорблениями. Я любил тебя в библиотеке Хогвартса, когда смотрел, как ты грызёшь кончик пера над очередной книгой, и ненавидел себя за то, что не имею права просто подойти и сесть рядом. Я любил тебя на четвёртом курсе, когда ты спустилась по лестнице в этом голубом платье под руку с Крамом, и я впервые в жизни понял, что значит ревновать так, что хочется разнести замок к чёртовой матери.       Он сделал паузу. Гермиона не дышала.       — Я любил тебя, когда моя метка окончательно развела нас по разные стороны. Когда каждое утро я просыпался с мыслью, что сегодня могу умереть, а каждый вечер засыпал с мыслью о том, что ты сидишь где-то в башне Гриффиндора, живая и невредимая, и что это, пожалуй, единственное, что меня ещё держит. Я любил тебя в тот вечер, на маскараде, когда впервые в жизни прикоснулся к тебе — и это было лучшее, что случилось со мной за всю мою жизнь.       Гермиона тяжело и прерывисто вздохнула, её глаза, блеснувшие от непрошеных слёз, не отрывались от его лица.       — Драко… — выдохнула она, сама не зная, что именно ее губы пытаются сформулировать — слова утешения, просьбу остановиться или что-то еще.       Драко вздрогнул. То, как она произнесла его имя, отозвалось внутри странной, почти физической дрожью. Он тут же вскинул взгляд и крепче сжал её ладонь.       — Прошу, дай мне договорить, Гермиона, — сказал он, стараясь говорить ровно. — Я больше не могу держать это в себе. Пожалуйста, позволь мне выговориться.       Гермиона едва заметно кивнула, не в силах оторвать взгляд от его горящих серебром глаз.       — Я любил тебя, когда ты стала героиней войны, — продолжал он, и голос его становился всё тише, но всё твёрже одновременно. — А я — оправданным, но навсегда заклеймённым Пожирателем смерти, позором целого поколения. Я любил тебя на собственном суде, когда ты встала и перед всеми сказала, что я не виновен. Я любил тебя, когда уехал из Британии, потому что не мог дышать одним воздухом с тобой и при этом не иметь права подойти. Я любил тебя в Париже, в Милане, в Берлине — все эти пять лет, в каждом дорогом отеле, на каждом скучном деловом ужине и светском мероприятии, в каждой попытке забыться с очередной женщиной, имени которой я не помнил уже на следующее утро.       Он коротко, горько усмехнулся.       — Я любил тебя все эти годы, пока ты строила свою жизнь, карьеру, отношения — он сделал прерывистый вздох и тихо продолжил. — Я читал каждое твоё интервью, каждую написанную тобой статью. Я не пропускал ни одного твоего эфира. Я ничего толком не знал о твоей личной жизни, но ненавидел каждого, кто теоретически мог подойти к тебе и просто позвать на свидание. Я презирал свою собственную ревность и это грызущее бессилие, но в то же время… я чувствовал, что по-настоящему жив, только когда в тишине моей пустой квартиры или гостиничного номера звучал твой голос по радио.       Драко наконец позволил себе посмотреть на её слёзы. И в его собственных глазах что-то опасно блеснуло.       — А теперь — я люблю эту невероятную, сложную, блестящую женщину, которая сидит сейчас передо мной. Чёрт возьми, Гермиона, я люблю тебя всю — от кончиков волос до кончиков твоих пальцев, со всем тем, во что ты выросла, со всеми твоими шрамами, со всем тем жизненным опытом и сложностями, через которые ты прошла. И, Гермиона, я знаю одну вещь так же твёрдо, как знаю собственное имя. Он сделал глубокий вдох. — Я буду любить тебя всегда. Это, кажется, единственное, в чём я в своей жизни был последователен. Эта любовь — старше меня самого и она будет жить дольше меня самого. У меня внутри уже давно нет ничего своего, Гермиона. Всё — твоё. Просто ты об этом не знала. Он на секунду опустил взгляд. Потом снова поднял. — Мне потребовалось десять лет, чтобы наконец произнести это вслух. И я далеко не дурак, Гермиона — прекрасно понимаю, как нелепо и странно всё это звучит, если оглянуться на наше прошлое. Я не жду от тебя ответа. И уж тем более не надеюсь… я даже не смею надеяться на взаимность. Я прошу только одного: если ты позволишь — если ты дашь мне хотя бы маленький шанс, — я проведу всю оставшуюся жизнь, доказывая тебе, что был достоин этого шанса. День за днём. Молча, если потребуется. Громко, если позволишь. Так долго, как ты захочешь меня терпеть рядом. Он замолчал. И в этой тишине, под звёздами, на краю скалы, было слышно только, как внизу шумит море — ровно, размеренно, как сердце человека, который наконец-то сказал то, что долгие годы копилось внутри. — Вот и всё, Грейнджер. Думаю, что этим признанием я ответил тебе на все вопросы сразу. В воздухе повисла тишина. Где-то над их головами тихо потрескивала свеча. Гермиона сидела совершенно неподвижно — с бокалом в руке, который она забыла поставить на стол, с приоткрытыми губами, с сердцем, которое колотилось где-то в районе горла. Она смотрела на него и не могла поверить. Не в то, что он это чувствовал. А в то, что он это сказал. Вслух. Ей. Драко Малфой, человек, который десять лет учился прятать от мира малейшее проявление чувств, человек, для которого признание в слабости было равносильно смертному приговору, — только что сложил перед ней десять лет своей жизни, как карты на стол, и не оставил себе ни одного козыря. — Драко, — наконец произнесла она, и собственный голос показался ей чужим, — ты понимаешь, что только что сказал? Он слабо улыбнулся. — Понимаю, Гермиона. — Ты понимаешь, что сказал это вслух? — Понимаю. — И ты не собираешься это забрать обратно? Не собираешься завтра утром сделать вид, что это было вино, или атмосфера Капри, или звёзды? Он посмотрел на неё долго и внимательно. Серые глаза в свете свечей казались почти серебряными. — Гермиона, — произнёс он тихо, — я много лет ждал возможности это сказать. Я не собираюсь забирать ни одного слова. Даже если ты сейчас встанешь и аппарируешь, не дослушав. Даже если ты больше никогда не захочешь меня видеть. Это уже сказано. И, поверь, я этому скорее рад, чем нет. Гермиона очень медленно поставила бокал на стол. Руки слегка дрожали. Она сжала их в кулаки, чтобы это скрыть, но, судя по тому, как Драко на секунду опустил взгляд на её пальцы, скрыть не удалось. Она молчала. Долго. Внутри у неё всё пылало. Она смотрела на этого мужчину напротив — на его расстёгнутую верхнюю пуговицу, на его серые глаза, на его красивые длинные пальцы, на чуть напряжённую линию плеч, выдававшую, что он, при всей внешней невозмутимости, ждал её ответа так, как, наверное, ждал бы приговора, — и понимала очень простую вещь. Она не хочет сегодня домой одна. Она не хочет завтрашнего утра без него. Она, кажется, не хочет вообще больше ни одного утра без него — но об этом, пожалуй, стоит подумать чуть позже, когда сердце перестанет так сильно колотиться. — Малфой, — наконец произнесла она. Голос вышел тише, чем она планировала, но твёрдо. — Отведи меня домой. Что-то едва уловимое дрогнуло в его лице. Он на секунду опустил взгляд — всего на секунду, но Гермиона успела это заметить. Он медленно кивнул, начал подниматься, потянулся за пиджаком, и она увидела, как у него от напряжения плотно сжались зубы. Он понял её неправильно. Конечно, он понял её неправильно — после такого признания, с его привычкой ждать худшего, он понял это как «отвези меня домой и оставь меня в покое». — Малфой, — повторила она чуть громче. Он поднял на неё глаза. — К тебе. — Гермиона смотрела ему прямо в глаза, и собственный голос наконец перестал её подводить. — Или ко мне. Мне всё равно. Я не хочу сегодня домой одна, Драко. Драко замер. Буквально замер. Его рука с пиджаком повисла в воздухе, а на лице на долю секунды проступило выражение, которого Гермиона у него никогда не видела — растерянность, чистая, неприкрытая. — Грейнджер, — произнёс он медленно, и его голос прозвучал чуть хрипло, — я хочу убедиться, что я тебя правильно понял. — Ты понял правильно. — Гермиона. — Он провёл рукой по лицу. — Если у тебя есть хоть капля сомнения, скажи мне сейчас. Скажи мне сейчас, и я провожу тебя до дома, поцелую руку у двери и уйду. Без вопросов. Без обид. Я ждал десять лет, я подожду ещё. Я ждал слишком долго, чтобы рисковать твоим доверием. — Малфой. — Это серьёзно, Грейнджер. — Драко. — Она медленно встала из-за стола, обогнула его и остановилась прямо перед ним. Подняла лицо. Положила ладонь ему на грудь — ровно туда, где под идеально сшитой рубашкой колотилось его сердце. И почувствовала, как сильно и быстро оно бьется. — Я не пьяна. Я выпила два бокала вина за три часа. Я не в шоке. Я не в эмоциональном порыве, который пройдёт к утру. Я очень хорошо понимаю, что я говорю, и очень хорошо понимаю, чего я хочу. И я хочу уйти отсюда с тобой. Сейчас.       Драко смотрел на неё несколько секунд. А потом всё то самообладание, на которое он был способен, наконец рухнуло.       Он схватил её — обеими руками, за талию, резко притянув к себе, — и в следующую секунду они уже стояли не на террасе.       Гермиона едва успела ахнуть. Аппарация была быстрой, грубой, лишённой всякого изящества, к которому Драко привык — будто он не столько перенёс их через пространство, сколько вырвал из одной точки и швырнул в другую, потому что больше не мог ждать ни секунды.       Она открыла глаза.       Они стояли в просторной полутёмной прихожей. Тёмное дерево, высокие потолки, мягкий свет одинокой настенной лампы, где-то в глубине квартиры — приоткрытое окно, и в него тянуло свежим ночным воздухом, перемешанным с лёгким запахом морского бриза.       — Мы не в Лондоне, — сказала Гермиона очевидное.       — Нет, мы в Сорренто.       Драко всё ещё держал её за талию. Очень крепко. Он смотрел на неё сверху вниз с таким выражением, будто всё ещё не до конца верил, что она здесь.       — Гермиона, — произнёс он севшим голосом, — Ты не передумала?       Она внимательно посмотрела ему в глаза — и поняла, что он всё ещё не верит. Не верит, что она здесь. Не верит, что она сама его попросила. Что это всё происходит не во сне, не в одной из тех его ночных фантазий, которые он, как теперь догадывалась Гермиона, прокручивал в голове очень-очень долго.       Девушка медленно подняла руку, провела пальцами по его расстёгнутой верхней пуговице — и расстегнула вторую.       — Драко, — произнесла она тихо, — заткнись и поцелуй меня.       И он поцеловал.       Не так, как тогда, во внутреннем дворе заснеженного Хогвартса — медленно, осторожно, давая ей шанс отступить. И не так, как в её гостиной — солёно, на грани отчаяния. Этот поцелуй был другим. Этот поцелуй был десятью годами молчания, выпущенными наружу одним движением — глубоким, уверенным, и при этом до странного бережным, будто он всё ещё не до конца верил, что ему позволено.       Гермиона поднялась на цыпочки, обвила руками его шею, зарылась пальцами в его волосы — и почувствовала, как его ладони на её талии сжались чуть крепче. Он целовал её так, будто учил наизусть. Будто запоминал. Будто боялся, что это может оказаться последним разом.       — Гермиона, — выдохнул он, оторвавшись от её губ всего на секунду. — Мерлин, ты понимаешь, что ты со мной делаешь?       — Догадываюсь.       — Не догадываешься.       Они двинулись в сторону спальни — медленно, не отрываясь друг от друга. Её пальцы расстегнули третью пуговицу его рубашки, потом четвёртую, потом скользнули по горячей коже его груди — и Драко издал какой-то низкий, едва слышный звук, от которого у неё внутри всё перевернулось. Его ладони нашли пуговицы её шёлковой блузки и расстегивали их одну за другой — медленно, не торопясь, будто впереди была вся ночь, вся неделя, вся жизнь. Блузка соскользнула с её плеч и осталась где-то в коридоре. Его рубашка — следом. Когда они дошли до двери спальни, Гермиона была в одной шёлковой юбке и кружевном лифчике, а Драко — в брюках. Он прижал её к дверному косяку. Медленно прикоснулся губами к её шее, оставляя невесомые поцелуи — сначала у ключицы, а затем чуть выше, в самом чувствительном месте под ухом. Завершив этот медленный путь, он чуть склонился и мягко, едва ощутимо прикусил её нижнюю губу.       Гермиона застонала — тихо, удивлённо, не узнавая собственного голоса. Колени у неё подкосились — совершенно буквально — и в ту же секунду Драко подхватил её на руки. Легко, будто она ничего не весила. Будто он именно этого и ждал.       — Малфой, — выдохнула она ему в шею, — я могу идти сама.       — Можешь. — Он понёс её через тёмную комнату к кровати. — Но не сегодня.       Кровать была широкой, с тёмным изголовьем, застеленной серым льняным бельём. Он опустил её на постель — медленно, бережно, будто она была хрусталём, который может разбиться от слишком резкого движения. И сам опустился сверху, опираясь на локти, чтобы не давить на неё всем весом.       Какое-то время он просто смотрел. Её волосы рассыпались по подушке тёмным веером, кожа в свете прикроватной лампы казалась золотистой, кружево лифчика на её груди поднималось и опускалось чуть быстрее обычного. И он смотрел на неё с таким выражением, что у Гермионы перехватило в груди — это был не оценивающий взгляд, не голодный взгляд, не один из тех взглядов, которыми мужчины смотрели на неё раньше. Это был взгляд человека, которому впервые в жизни показали что-то, во что он не имеет права верить. — Гермиона, — тихо произнёс он, — я хочу убедиться ещё раз. Ты уверена? — Уверена. — Если в любой момент ты захочешь остановиться… — Драко. — Она провела ладонью по его щеке. — Я не остановлюсь. И тебе не позволю. Он коротко улыбнулся ей в ладонь, поцеловал её запястье, потом ладонь, потом каждый палец по очереди — медленно, по-настоящему, и Гермиона почувствовала, как её сердце забилось в два раза быстрее. Он целовал её повсюду, не оставляя без внимания ни сантиметра её кожи. Пройдясь губами вдоль изящной линии шеи, он двигался медленно и вдумчиво, словно изучая каждый её изгиб. Переместившись к ключицам, он одаривал каждую из них поцелуем, будто расставлял невидимые отметины. Затем, осторожно стянув тонкие бретельки её белья, он спустился к плечам, задерживаясь губами там, где кожа была особенно чувствительной. Как только его пальцы расправились с застежкой на её спине и кружево беззвучно соскользнуло вниз, Гермиона инстинктивно вскинула руку — не для того, чтобы укрыться или спрятаться, а просто от нахлынувшего смятения. Он тут же перехватил её запястье на полпути и, мягко, но настойчиво прижав ладонь к подушке, не позволил ей отстраниться. — Не прячься от меня, — прошептал он. — Пожалуйста. Только не от меня. И опустил голову к её груди. То, что он делал дальше, было невыносимо. Не быстро, не резко — медленно, мучительно медленно, будто у него впереди была вечность. Его ладони, его губы, его язык — он ласкал её так, что Гермиона выгибалась навстречу его рукам, тихо, почти беззвучно всхлипывала и не узнавала собственного тела. Никто никогда не делал с ней такого. Ни один мужчина в её жизни не смотрел на неё так, будто она — храм. Ни один не прикасался к ней так, будто каждый сантиметр её кожи стоил отдельной молитвы. Она лежала под этим невозможным человеком, который десять лет любил её молча, и впервые в жизни понимала, что значит, когда тебя боготворят. — Драко, — выдохнула она, и голос сорвался, — пожалуйста. — Что, любовь моя? — он поднял голову. — Поторопись. Я не могу так… я горю. Он коротко улыбнулся — тепло, нежно и почти виновато. — Прости меня, Гермиона. Я не могу торопиться. Не сегодня. — Он провёл губами по её солнечному сплетению, опускаясь ниже. — Я так долго ждал этого. Если я наброшусь на тебя как животное, я никогда себе этого не прощу. Я хочу… я хочу смаковать каждый момент. Каждый твой вздох. Каждый стон. Я хочу запомнить тебя всю — на случай, если завтра окажется, что мне это всё приснилось. Его губы спустились ниже — к её животу. К бёдрам. Юбка соскользнула где-то на середине пути, она даже не заметила, в какой именно момент. Когда его пальцы зацепились за тонкое кружево её трусиков и он, не отрывая от неё взгляда, медленно потянул их вниз, Гермиона вдруг поняла, что он собирается делать. И замерла. Она порывисто приподнялась на локтях. — Драко, не надо… — Шшш. — Он мягко, но твёрдо положил ладонь ей на бедро, удерживая. — Что не так, любовь моя? — Я… — её щёки залило краской, и она была благодарна полумраку, — никто… никто никогда… со мной этого не делал. Это… не надо. Я не хочу, чтобы ты… Он замер. Посмотрел на неё снизу вверх — долго, серьёзно, без тени иронии. И в его серых глазах вспыхнуло что-то — то ли изумление, то ли возмущение, то ли смесь того и другого. — Гермиона. — Его голос был очень тихим. — Ты сейчас серьёзно? — Я… — Никто? Ни разу? Она молча покачала головой, чувствуя, как горят щёки. Драко медленно выдохнул. Опустил лоб на её бедро. На секунду Гермиона подумала, что он злится — но когда он снова поднял голову, в его глазах было совсем другое. — Я не знаю, кем были эти мужчины, — произнёс он негромко, — но они все идиоты. Все до единого. Гермиона, ты не представляешь, сколько раз я мечтал об этом. Сколько ночей. Сколько лет. Я думал, что умру, так и не попробовав тебя. И сейчас, когда ты лежишь здесь, передо мной, и говоришь мне «не надо»… Гермиона, пожалуйста. Дай мне это сделать. Не для себя. Для тебя. Я хочу, чтобы ты узнала, как это должно быть. Я хочу быть тем, кто покажет тебе. Она смотрела в его глаза — и не могла произнести ни слова. Только медленно опустилась обратно на подушки. И едва заметно кивнула. И он опустил голову. Первое прикосновение его языка было таким бережным, таким осторожным, что Гермиона ахнула — резко, удивлённо, не успев себя сдержать. Её пальцы судорожно вцепились в простыню. Он застонал — низко, тихо, ей прямо в кожу, — и этот звук прошёл по её телу как электрический разряд. — Мерлин, — выдохнул он, отрываясь на секунду, — Ты сводишь меня с ума. Я целую вечность мечтал об этом, и теперь мне хочется провести всю оставшуюся жизнь именно здесь, у тебя между ног. Когда он продолжил свои ласки, она не знала, куда себя деть. Она не знала, что её тело способно на это. Не знала, что бывает так. Она извивалась под ним, всхлипывала, не узнавая собственного голоса, её пальцы зарылись в его светлые волосы и крепко сжали — она боялась, что он остановится, и одновременно боялась, что не остановится, потому что выносить это было уже невозможно. Каждое движение его языка, каждое прикосновение его губ было точным, неторопливым, продуманным — будто он действительно учил её тело наизусть, изучал, какая ласка вызывает какой отклик, и потом возвращался к самым удачным. Когда он добавил пальцы — медленно, осторожно, продолжая ласкать её ртом, — Гермиона почувствовала, что больше не выдержит. Внутри неё что-то нарастало — горячее, тугое, неотвратимое, — и она поняла, что вот-вот сорвётся. — Драко, — выдохнула она, — Драко, я сейчас… В ответ он только переместил свободную руку на её тазовые кости, крепко придерживая и не позволяя ей отстраниться ни на миллиметр. И когда она наконец сорвалась — это было не похоже ни на что, что она знала раньше. Это была долгая, ослепительная, выкручивающая всё внутри волна, обрушившаяся на неё с такой силой, что она кричала — кричала его имя, не сдерживаясь, не думая, не помня, что вообще существует такое понятие как «сдержанность». Он не отрывался от неё ни на секунду, продлевая каждый миг этого ослепительного наслаждения, удерживая её бёдра, когда они начали дрожать слишком сильно. Когда она наконец обмякла, растёкшись по простыням, тяжело дыша, с влажными от слёз ресницами, Драко медленно поднялся. Сел на колени между её ног. И просто смотрел на неё — какое-то очень долгое мгновение. С таким выражением, что Гермиона, даже в этом полураздавленном состоянии, поняла одну вещь: он на неё молится. — Ты невыносимо красивая, — тихо произнёс он. — Ты понимаешь это? Невыносимо. Она потянулась к нему — слабо, но настойчиво, — и он подался вперёд, лёг на неё, накрыв собой.  Гермиона почувствовала на своей коже его — горячего, твёрдого, и поняла, что Драко, должно быть, держался всё это время на одной только силе воли. Он поцеловал её — глубоко, и она почувствовала свой собственный вкус на его губах, и это было невыносимо, невозможно, прекрасно. — Я люблю тебя, — прошептал он ей в губы. — Я люблю тебя, Гермиона. Я люблю тебя. Гермиона потянулась к его брюкам, и её дрожащие пальцы с трудом нащупали застежку. Он помог ей, направляя её руки, и уже через пару мгновений тяжелая ткань вместе с боксерами слетела вниз, беспорядочной грудой опустившись где-то у края кровати. Его колено мягко раздвинуло её ноги шире. Она почувствовала его у входа — и в этот момент он остановился, посмотрел ей в глаза, в последний раз спрашивая без слов. Она кивнула. И он вошёл в неё — медленно, глубоко, до самого конца, и Гермиона закрыла глаза и тихо застонала, чувствуя, как её тело принимает его, как они становятся одним целым, как всё внутри неё дрожит и сжимается вокруг него. Драко замер. Прижался лбом к её виску. И она почувствовала, как у него дрожат плечи. — Мерлин, Гермиона, — выдохнул он, и голос был совсем хриплым, — ты такая… ты такая узкая. Ты как? Тебе хорошо? — Хорошо, — прошептала она. — Очень хорошо. Только не двигайся. Секунду. — Сколько хочешь, любовь моя. Она обняла его — крепко, всем телом, обхватив его плечи руками, обвив его бёдра ногами. И в этот момент, чувствуя его внутри себя, чувствуя его дыхание на своих губах, его сердце, бьющееся напротив её сердца, — она осознала, что это был не секс. Она не могла назвать это сексом — даже мысленно, даже наедине с собой. Это было что-то совершенно другое. У этого было только одно название, и ни одно другое не подходило. Он занимался с ней любовью. Конечно, она его не любила, пока нет. Но сейчас, обнимая его обнаженными руками в тишине комнаты, где сквозь распахнутое окно доносилось приглушенное дыхание соррентийского моря, она понимала, что возникновение этого чувства — лишь вопрос времени. Когда он начал двигаться, это было медленно. Глубоко. Мучительно нежно. Он шептал ей в шею, в висок, в губы — “моя”, “моя любовь”, “моя нежная девочка”, — и каждое слово было как ласка. Гермиона цеплялась за его плечи, выгибалась навстречу, и чувствовала, как внутри неё снова начинает нарастать та самая волна. — Драко… — Я чувствую, Гермиона. — Его рука скользнула между их телами. Его пальцы — нежные, точные, знающие, — нашли её именно там, где было нужно. И Гермиона поняла, что не выдержит больше ни секунды. Второй оргазм накрыл её ещё сильнее первого. Она не закричала — у неё попросту не осталось на это сил — только всхлипнула, прижалась лбом к его плечу и почувствовала, как всё её тело содрогается вокруг него. Драко зарычал — низко, глухо, уткнувшись лицом ей в шею, — и в следующую секунду она почувствовала, как его собственное тело напряглось до предела, как он сорвался следом за ней, как его пальцы судорожно сжали её бедро. Он шептал её имя — снова и снова, прямо ей в кожу, — «Гермиона, Гермиона, Гермиона», — и в этом было больше нежности, чем она получала от мужчин за всю свою прежнюю жизнь.  Какое-то время они просто лежали — переплетённые, неподвижные, тяжело дышащие. Он не торопился отстраняться. Она не хотела, чтобы он отстранялся. Его лоб был снова прижат к её виску, и она чувствовала, как у него постепенно успокаивается дыхание. — Гермиона, — наконец прошептал он, оторвавшись от неё, — посмотри на меня. Она открыла глаза. Его серые глаза были совсем близко. — Я люблю тебя, — тихо произнёс он. Снова. — И, прости меня за это, но я скажу это столько раз, сколько потребуется, чтобы ты в это поверила. Я люблю тебя. Каждый твой вздох. Каждый твой всхлип. Каждую родинку на твоём прекрасном теле. Каждую морщинку у твоих глаз, которая появляется, когда ты улыбаешься. Я люблю тебя всю — целиком, без остатка. Ты понимаешь? Гермиона почувствовала, как у неё снова защипало в глазах. Она моргнула — и всё-таки не сдержалась: одна предательская слеза скользнула по её щеке к виску. Драко поймал её губами. Бережно. Молча. — Я знаю, — прошептала она, — Я знаю, Драко. Он наконец медленно отстранился — осторожно, будто всё ещё боялся причинить ей хоть какое-то неудобство, — и тут же притянул её к себе, накрывая обоих тонким одеялом. Гермиона устроилась у него на груди — совершенно естественно, будто всю жизнь так и засыпала, — и положила ладонь ему на сердце. Оно билось медленно, ровно, размеренно. Где-то под её ухом. Какое-то время они молчали. Гермиона лениво выводила пальцем невидимые узоры у него на груди — какие-то спирали, какие-то восьмёрки, она не следила за рисунком — и чувствовала, как он медленно, осторожно перебирает её волосы. — Гермиона, — наконец произнёс он. Голос был тихим, и в нём слышалась надежда, робкая и осторожная. — Ты же останешься?  Она подняла голову. — Что? — Останься на ночь. — Он смотрел на неё сверху вниз, и в его серых глазах было это выражение — будто он только что попросил о чём-то невозможном и заранее готовится к отказу. — Я знаю, что прошу слишком много. Я понимаю, что ты, возможно, хочешь домой, в свою постель, в свой мир, где всё привычное и понятное. Я аппарирую тебя куда угодно, если ты скажешь. Но… останься. Пожалуйста. Хотя бы до утра. Я хочу проснуться и увидеть, что ты здесь. Она посмотрела на него — на его взъерошенные волосы, на его, полные надежды, серые глаза. И тепло улыбнулась. — Драко, — тихо произнесла она. — Конечно, я останусь.  Что-то в его лице расслабилось — на одно крошечное, едва уловимое мгновение. Будто он только что выдохнул после очень долгой задержки дыхания. Он наклонился и поцеловал её — медленно, нежно, в губы, потом в лоб, потом в макушку. — Спасибо, — прошептал он ей в волосы. — За что? — За всё. Гермиона тихо рассмеялась и снова прижалась щекой к его груди. Его рука легла ей на спину — широкая, тёплая, надёжная. Он притянул её ближе. Поцеловал в макушку ещё раз. И ещё раз — будто не мог остановиться. Она продолжала рисовать на его груди невидимые узоры. Спираль. Восьмёрку. Маленькое сердце — которое, заметив, тут же стёрла ладонью, надеясь, что он не почувствовал. Он, конечно, почувствовал. Она поняла это по тому, как уголок его губ дёрнулся в едва заметной улыбке. Но он ничего не сказал. Просто притянул её ещё ближе. За окном тихо шумело море, лёгкий бриз шевелил тонкие занавески, где-то в доме напротив погасло последнее окно. Вся её прежняя жизнь, привычный хмурый Лондон, эфиры, дурацкие газеты — всё это как будто осталось в каком-то совершенно другом мире, в котором Гермиона Грейнджер прожила много лет, не подозревая, что параллельно существует вот этот — с лимонными деревьями за окном, с морским бризом, с тёплой грудью под её щекой и с медленным, ровным сердцебиением мужчины, который, оказывается, любил её с тринадцати лет. Она закрыла глаза. — Драко, — тихо прошептала она. — М? — Я очень рада, что ты меня сюда привёл. Он ничего не ответил. Только притянул её ещё крепче и ещё раз поцеловал в макушку. Гермиона уснула первой — сама не заметив, как. Драко не спал ещё долго. Лежал, смотрел в темноту, слушал её ровное дыхание у себя на груди, осторожно, чтобы не разбудить, перебирал прядь её волос между пальцами — и впервые за этот день осознал, что это не сон, что она действительно здесь, что он действительно сказал ей всё и что она действительно осталась. Под утро, когда он наконец провалился в сон, на его губах застыла мягкая улыбка. Впервые за долгие годы он уснул без тяжести в душе, обретя покой, в котором так нуждался.