Глава 9. Ситуация волшебная

      Три месяца спустя       Кофейня «Сахарный Люмос» в магической части Лондона была одним из тех мест, куда Гермиона раньше старалась не ходить, потому что, несмотря на вкусный кофе и восхитительную выпечку, там всегда было слишком людно. А еще слишком велик был шанс, что какая-нибудь дамочка из Ведьмополитена сидит за соседним столиком, делая вид, что читает газету, а на самом деле фиксирует, какое именно пирожное Гермиона Грейнджер ела на завтрак во вторник.       Теперь Гермиона завтракала здесь по крайней мере два раза в неделю. С Драко Малфоем. И каждый раз они выбирали столик у окна.       Это была их собственная маленькая стратегия. Спустя ровно сутки после того, как «Ведьмополитен», «Пророк» и еще ряд менее популярных изданий одновременно опубликовали их фотографии, Драко и Гермиона сели на её кухне с чашками кофе и пришли к одному и тому же выводу: скрываться смысла нет. Более того, скрываться — значит подкармливать интерес. А вот появляться везде, открыто, спокойно, как самая обычная пара, — это рано или поздно должно было приесться даже самой жадной до сенсаций публике.       Такова была теория.       К сожалению, пока она с треском       проваливалась. Несмотря на то, что прошло уже два месяца, интерес общественности не угасал. Людям было интересно всё: что они ели на завтрак, во что были одеты, в какой ресторан пошли ужинать, в какой магазин зашли, что Драко купил Гермионе в подарок (и купил ли вообще), что Гермиона подарила Драко на месяц их отношений (никто, разумеется, не знал, что они вообще отмечают такие даты, но Ведьмополитен был совершенно уверен, что отмечают, и подробно описывал все возможные варианты). Колонки с их фотографиями стали регулярной рубрикой. Один особо находчивый журналист как-то умудрился запечатлеть, как Драко на ходу поправляет Гермионе шарф у входа в книжный магазин, и эта фотография продержалась на первой полосе три дня.       — Грейнджер, — Драко поднял на неё глаза поверх свежего номера «Финансового вестника волшебников», — ты уверена, что наша стратегия работает?       — Абсолютно не уверена.       — Я тоже.       — Но альтернатива хуже.       — Согласен.       Он перевернул страницу. Гермиона помешивала ложечкой свой капучино. За окном кофейни лил типичный лондонский сентябрьский дождь, и от этого внутри было особенно уютно — пахло свежемолотым кофе, корицей и тёплым тестом. Их небольшой круглый столик у окна уже стал «их столиком» — официантка, миловидная ведьмочка с веснушками, приносила им заказы, не спрашивая. Капучино без сахара для Гермионы, двойной эспрессо для Драко, две порции омлета и корзинка свежих круассанов на двоих.       — Передай соль, пожалуйста, — попросила Гермиона.       Драко, не отрываясь от газеты, протянул руку к солонке, и в этот момент Гермиона замерла. Её взгляд упал на его левую кисть. Тяжелая фамильная печатка, которую он всегда носил на большом пальце, теперь красовалась на безымянном. А на её прежнем месте появилось другое кольцо — круглое, из темного серебра, с искусно выгравированной выпуклой змеёй факультета Слизерин.       Гермиона недоуменно перехватила его ладонь, рассматривая украшение. Драко наконец оторвался от газеты, посмотрел на неё, потом на их сцепленные руки, потом на кольцо. Уголок его губ дёрнулся.       — Это то, о чем я подумала? — спросила она, подняв на него глаза.       — А о чем ты подумала, дорогая? — лукаво осведомился он, не спеша высвобождать руку.       — Малфой.       — Грейнджер.       — Драко.       — Гермиона?       Она закатила глаза. Драко наслаждался каждой секундой, он сложил газету, отложил её в сторону, лениво откинулся на спинку стула и посмотрел на Гермиону с тем выражением, которое в последнее время появлялось у него в самые неподходящие моменты.       — Если ты так настойчиво интересуешься, любовь моя, — произнёс он негромко, наклонившись к ней через стол, — то я могу немного утолить твоё любопытство. С твоего, разумеется, разрешения. — Он скользнул глазами по кольцу. — Можно?       Гермиона почувствовала, как у неё начинает приливать кровь к щекам. Она с опаской огляделась. За соседним столиком пожилая пара мирно завтракала и совершенно не обращала на них внимания. У стойки две молоденькие ведьмочки шептались, поглядывая в их сторону, — но они шептались, поглядывая в их сторону, с момента их прихода, и это уже не было новостью.       Она едва заметно кивнула.       Драко соблазнительно улыбнулся, медленно поднял руку, лежащую на столе, и подушечкой указательного пальца провёл по выпуклой змее на печатке — один-единственный лёгкий, почти ленивый штрих.       Гермиона мгновенно почувствовала тепло в районе шеи, прямо там, где под кожей бился пульс. Ощущение было настолько реалистичным, что она едва не обернулась: это чувствовалось как прикосновение горячей мужской ладони. Тепло задержалось на её шее, а затем медленно, тягуче поползло вниз по руке, соскользнув под ткань платья на спину и талию. Это не было похоже на согревающие чары — это было физическое ощущение его пальцев, нежно гладящих её по обнаженной коже.       — Мерлин… — выдохнула она, чувствуя, как по телу разбегаются мурашки. — Это… чертовски приятно. И очень возбуждающе.       — Это только начало, — прицельно прошептал Драко, продолжая едва заметно поглаживать печатку. — У этого кольца гораздо более широкий спектр чар, чем у фамильного. Я разработал его специально для тех случаев, когда мне невыносимо хочется коснуться тебя на глазах у всех этих идиотов, но приходится соблюдать приличия.       — Ты невозможен, — Гермиона постаралась вернуть лицу невозмутимое выражение, хотя дыхание уже сбилось.       Гермиона тихо ахнула, когда почувствовала прикосновение к своей груди. Драко смотрел на неё через стол с видом совершеннейшей невинности, только в его серых глазах плясали маленькие чертята.       — Драко, — выдохнула Гермиона, и её голос вышел чуть хриплее, чем она планировала. — Это…       — Что, любовь моя? — невозмутимо отозвался он, поднося чашку кофе к губам. В этот момент невидимые пальцы, управляемые магией кольца, начали дразнить её сосок через тонкую ткань платья. Гермиона едва подавила вскрик, чувствуя, как внутри всё плавится от этого невыносимо дерзкого контраста: вокруг шумело кафе, люди обсуждали утренние новости, официанты разносили заказы, а она прямо здесь, под прицелом десятков глаз, буквально сходила с ума от его скрытой ласки.       — Драко, — она вцепилась в край стола. — Ты же знаешь, что у меня чувствительная грудь, — последние слова она прошептала почти безввучно и опустила голову, пытаясь скрыть за копной волос свой румянец. — Прекрати, если не хочешь, чтобы я кончила на виду у всех этих людей.       — Ты так очаровательна, когда смущаешься, Гермиона, — Малфой медленно провёл указательным пальцем по змее в обратном направлении. Призрачная ладонь на её груди сделала последнее, почти ласковое движение и растворилась.       Гермиона выдохнула и сделала большой глоток капучино.       — А ты чувствуешь что-нибудь, когда используешь кольцо или тебе достается только роль наблюдателя?       Драко медленно, почти гипнотически покрутил печатку на пальце, и уголок его губ изогнулся в откровенно порочной полуулыбке.       — Гермиона, роль наблюдателя недооценена, — его голос понизился, приобретая бархатный, интимный тембр, от которого у нее по спине побежали мурашки. — Во-первых, смею заверить, видеть, как ты теряешь над собой контроль, как сбивается твое дыхание и вспыхивают щеки — это само по себе совершенно восхитительное… зрелище.       Он сделал небольшую паузу, давая ей время впитать эту фразу, а затем продолжил уже более серьезным, почти профессорским тоном:       — Но если говорить о магической механике — нет, канал не односторонний. Я сплёл очень сложную модификацию Протеевых чар и эмпатической магии, буквально завязав артефакт на собственной нервной системе.       Гермиона удивленно приоткрыла губы, мгновенно улавливая масштаб работы:       — Ты привязал чужеродную магию к своим нейронным связям?       — Именно, — кивнул Драко, и его серые глаза потемнели. — Поэтому, когда магия перстня касается тебя, я получаю отклик, небольшой отголосок. Мой мозг считывает жар твоей кожи, текстуру, то, как бьется твой пульс под невидимым давлением. Это фантомное прикосновение, но даже на расстоянии я чувствую это так, словно мои собственные пальцы скользят по твоему телу.       Он недовольно цокнул языком, снова бросив взгляд на кольцо:       — Правда, меня как перфекциониста это пока не устраивает. Отголоски передают эффект лишь процентов на шестьдесят. Я до сих пор бьюсь над расчетами по арифмантике, пытаясь доработать формулу, чтобы добиться абсолютной нейронной синхронизации.       — Драко…Это же…Чёрт возьми, я даже не знаю, что меня больше возбуждает — ты или твой невероятный интеллект…       Малфой, явно довольный произведенным эффектом, тихо рассмеялся.       — Мерлин, ты сведёшь меня с ума, — тихо сообщила она.       Драко улыбнулся.       — По крайней мере, тогда мы будем на равных. ***       К семи вечера лампа ON AIR над дверью студии «Голой правды» вспыхнула красным светом.       — Добрый вечер, магическая Британия. — Гермиона привычно склонилась к микрофону. — С вами Гермиона Грейнджер…       — …и Драко Малфой, — лениво подхватил он.       — В эфире «Голая правда» и сегодня мы поговорим о ревности, а именно о том, яд это или проверка на прочность.       — Интересная тема, есть над чем подумать, верно? — Драко приблизился к микрофону. — Итак, ревность, Грейнджер. Давай начнём с тебя, лично ты — за или против?       — Я за честный разговор, — Гермиона сложила пальцы перед собой. — Я не люблю слово «ревность», потому что оно слишком общее. Под ним прячется всё подряд: и нормальная тревога за отношения, и патологический контроль, и здоровая потребность в исключительности, и токсичное собственничество. Это, как минимум, четыре разных явления. Их нельзя обсуждать как одно.       — Прекрасное начало, — кивнул Драко. — И я, представь себе, с тобой полностью согласен.       Гермиона удивлённо посмотрела на него.       — Что?       — Что «что»?              — Ты со мной согласен?       — А ты ожидала, что я скажу, что ревность — это прекрасно и романтично?       — Не знаю...может быть? — неуверенно произнесла она.       — Грейнджер, — Драко покачал головой, — я тебя удивлю, в таком случае. Я считаю ревность одним из самых уродливых чувств, которые может испытать взрослый человек. Особенно, если она переходит из категории «лёгкая тревога» в категорию «контроль». Я видел, во что это превращает людей. Если коротко — в монстров.       Гермиона молча смотрела на него. Что-то странное происходило сегодня в студии — впервые за несколько месяцев совместной работы они с первых же реплик оказались на одной стороне.       — Давай уточним для слушателей, — продолжил Драко. — Лёгкое чувство собственничества — это нормально. Если твой партнёр тебе небезразличен, ты, разумеется, не хочешь делить его ни с кем. Это здоровая реакция. Это даже приятно — и для того, кто чувствует, и для того, кого ревнуют, при условии, что это не выходит за определённые рамки. Грейнджер, согласна?       — Полностью, — Гермиона кивнула. — Лёгкая ревность — это знак внимания. Это сигнал партнёру: «Ты мне важен. Я тебя ценю. Я бы не хотел тебя потерять». В разумных дозах это даже укрепляет отношения, но именно в разумных. Граница проходит там, где ревность перестаёт быть просто эмоцией и перерастает в навязчивое поведение.       — Точнее не скажешь.       — Малфой, ты сегодня подозрительно покладистый.       — Что поделать, если мы сошлись во мнениях, — невозмутимо ответил он. — Слава Мерлину, и такое бывает. И мне не хочется тратить время на пустые пререкания, когда я действительно с тобой согласен.       За стеклом Кафф изобразил большим пальцем «всё прекрасно» и сделал пометку в блокноте.        Драко продолжил:       — Поведение, о котором говорит Грейнджер, — это когда вы начинаете проверять чужие письма, допрашивать, где была, с кем разговаривала, почему улыбнулась официанту, почему задержалась на работе. Это — уже не ревность. Это контроль, замаскированный под заботу. И я скажу прямо: это форма эмоционального и психологического насилия, такое нельзя романтизировать.       — Я бы добавила, — мягко вступила Гермиона, — что часто такая ревность не имеет никакого отношения к реальному поведению партнёра. Она вырастает изнутри — из неуверенности в себе, из прошлых травм, из глубинного ощущения, что «меня нельзя любить просто так, без причины». И тогда партнёр становится заложником чужих внутренних демонов. Что бы он ни делал, этого всегда будет недостаточно, потому что проблема не в нём, проблема в человеке, который ревнует.       — Очень важная мысль, — кивнул Драко. — И, дорогие слушатели, если вы себя сейчас узнали — это не приговор. Это, конечно, проблема, но с этим можно и нужно работать. Обратитесь в Мунго к целителям разума или к частным специалистам по душевному равновесию. Главное — не сваливать это на партнёра под соусом «я просто очень тебя люблю». Любовь так не выглядит. Любовь не контролирует. Любовь доверяет.       Гермиона повернула голову к нему и какое-то мгновение просто смотрела. Драко поймал её взгляд и едва заметно приподнял бровь. «Что?» — спросил он одними губами. Она едва заметно покачала головой и улыбнулась в микрофон.       — У нас, кажется, первый звонок, — произнесла она в эфир и нажала на кнопку пульта.       В наушниках раздался женский голос — молодой, нервный, чуть прерывистый.       — Здравствуйте. Меня зовут Лавиния. Я… я очень волнуюсь.       — Дышите, Лавиния, — мягко произнесла Гермиона. — Мы вас слушаем, не торопитесь.       — Спасибо. Я… в общем, у меня вот какая ситуация. Мы с моим молодым человеком вместе два года. Он замечательный, правда, замечательный. Но он… он не разрешает мне видеться с друзьями. То есть, не запрещает прямо, но каждый раз, когда я собираюсь, у него такое лицо, что я в итоге остаюсь дома. Он говорит, что просто скучает, что хочет проводить со мной всё время. И мне сначала это даже нравилось, ну, знаете, это казалось романтичным. А теперь я… я почти ни с кем не вижусь. И мне как будто стыдно об этом говорить, потому что он же ничего не запрещает. Я не знаю, как мне быть.       Гермиона медленно выдохнула. Драко чуть наклонился к микрофону, явно собираясь ответить, но Гермиона едва заметно подняла палец, как бы говоря «дай я».       — Лавиния, — мягко произнесла она, — спасибо вам за этот звонок. Это очень смелый вопрос, и я очень рада, что Вы его задали. Послушайте меня внимательно, то, что вы описываете, — это ревность в её самой коварной форме. Это тот самый контроль, который, на первый взгляд, выглядит как любовь, забота, как невинное желание быть всегда рядом с Вами.       — Но он действительно ничего не запрещает…       — Лавиния, — мягко перебила Гермиона, — давайте проверим. Когда вы в последний раз видели свою лучшую подругу?       Спустя недолгую паузу девушка выдохнула и тихо ответила:       — Полгода назад.       — А до отношений с ним, как часто вы виделись?       — Несколько раз в неделю, иногда чаще.       — Понятно. — Гермиона сделала паузу. — Лавиния, дорогая, запрет не обязательно бывает словесным. Иногда запрет — это лицо, тон или банально недовольный вздох. Это называется эмоциональный шантаж, и, к сожалению, это как раз та форма контроля, о которой мы с Драко ранее говорили в эфире. Возможно, ваш молодой человек делает это неосознанно — из своей собственной неуверенности, из страха Вас потерять, но от этого Вам не легче.       — И что мне делать? — голос Лавинии задрожал.       — Грейнджер, можно я? — мягко вмешался Драко. Гермиона кивнула. — Лавиния, послушайте, то, что я сейчас скажу, может вам не понравиться, но я обязан это сделать. Любой мужчина, который любит женщину по-настоящему, хочет, чтобы она была счастлива. Целиком, а не только в той части жизни, которая принадлежит ему. Он хочет, чтобы у неё была работа, которая её зажигает; друзья, с которыми ей приятно проводить время; увлечения, в которых она забывает обо всём. Любовь — это когда ты любишь весь сад, а не только ту клумбу, которую сам посадил, понимаете? Если Ваш молодой человек не выдерживает того, что у вас есть жизнь за пределами вашей пары, — это не любовь. Это страх. И, простите за прямоту, но это его проблема, не Ваша.       — Но он действительно меня любит…       — Лавиния, — серьёзно произнёс Драко, — я не сомневаюсь, что он Вас любит. Но любовь может быть токсичной, а может быть здоровой — это совершенно разные вещи. И Вы имеете полное право требовать второго. Поговорите с ним прямо, без обвинений, но и без оправданий. Скажите ему, что Вы скучаете по своим друзьям, что Вам это нужно. И посмотрите, как он отреагирует. Если он услышит и постарается работать над собой — это шанс. Если он начнёт обижаться и манипулировать — это ответ.       — Спасибо, — тихо прошептала Лавиния. — Большое спасибо вам обоим.       Связь оборвалась. Гермиона сделала глоток воды.       — Тяжёлый случай, — тихо произнёс Драко.       — Очень тяжёлый. Я надеюсь, она услышит нас.       — Я тоже.       После небольшой музыкальной паузы, Драко с Гермионой были готовы принять следующий звонок.       В наушниках раздался мужской голос — глубокий, спокойный, явно немолодой.       — Добрый вечер, молодые люди. Меня зовут Альфред, мне сорок семь лет. Я звоню не для того, чтобы пожаловаться, а скорее чтобы поделиться своей историей. Возможно, кому-то будет полезно.       — Слушаем вас, Альфред, — отозвался Малфой.       — Двадцать лет назад я был, как выразился в начале эфира мистер Малфой, монстром. Я допрашивал жену, кто ей пишет, подслушивал её разговоры по камину, перехватывал её почту, не разрешал ей встречаться с одной её подругой, которая мне казалась слишком… свободных нравов. Я считал, что я её просто очень люблю и оберегаю. Я думал, что моя ревность — это знак моей преданности.       Гермиона затаила дыхание.       — И что произошло? — мягко спросил Драко.       — Она ушла, — Альфред помолчал. — Однажды утром оставила короткую записку, как сейчас помню, там было написано: «Я тебя люблю, но я больше не могу дышать». И всё, я её больше не видел. Она уехала куда-то заграницу, начала там новую жизнь, и я её, разумеется, не пытался искать — у меня хватило ума понять, что это будет ещё одним нарушением её свободы.       — Сочувствую, — тихо произнесла Гермиона.       — Не стоит, мисс Грейнджер, — ответил Альфред с грустной усмешкой. — Это был лучший урок в моей жизни. После этого я несколько лет работал с целителем разума, я разобрал по косточкам, откуда у меня это взялось — мой отец был таким же, моя мать жила всю жизнь под его контролем, я просто повторил их сценарий. Сейчас я снова женат, уже десять лет. И моя Мэри часто путешествует с подругами, и я провожаю её у камина с улыбкой, потому что я знаю — она вернётся. Потому что ей хорошо со мной, а не потому, что я ей не оставил выхода.       Драко медленно кивнул, хотя Альфред не мог его видеть.       — Альфред, спасибо вам, — Голос Драко прозвучал тише обычного. — Это очень показательная история. Я думаю, что прямо сейчас Вас слушает много волшебников, которые узнали в вашем рассказе себя. И, надеюсь, у них хватит честности признаться в этом хотя бы себе.       — Я надеюсь, — отозвался Альфред. — Самое важное, что я бы хотел донести до ваших слушателей, это то, что ревность — это не любовь. Это страх, а страх лечится. Не вашей половинкой, а вами самими.       Связь оборвалась.       — Я надеюсь, что наши слушатели действительно прислушаются к словам Альфдреда, — тихо произнесла Гермиона.       — Да уж.       Гермиона перевела взгляд на мигающую лампочку на пульте и заговорила чуть громче:       — И у нас следующий звонок, последний на сегодня.       В наушниках раздался голос — молодой, мужской, чуть смущённый:       — Здравствуйте. Я Маркус. Я… у меня такой вопрос. Мы с моей девушкой вместе полгода. И иногда она специально… ну, как сказать… дразнит меня. Флиртует с кем-то при мне, не сильно, но заметно, чтобы я ревновал. Говорит, что это её заводит, что когда я ревную, она чувствует, что я её хочу. Это нормально вообще?       Драко издал какой-то странный звук — нечто среднее между смешком и вздохом. Гермиона повернула к нему голову.       — Малфой, что?       — Ничего. — Он невозмутимо отпил воды. — Просто думаю, что это первый звонок за вечер, на который я с большим удовольствием отвечу.       — Тогда отвечай, — улыбнулась Гермиона.       — Маркус, — Драко слегка наклонился к микрофону, — а Вы спрашивали свою девушку, зачем ей это нужно?       — Она говорит, что это игра. Что ей нравится видеть меня… ну, заведённым.       — Хорошо. А вам это нравится? Пауза.       — Если честно, то нет.       — Вот мы и подошли к самому главному, — Драко откинулся в кресле. — Маркус, знаете, лёгкая ревность как элемент игры между двумя взрослыми людьми — это абсолютно нормально. Многие пары так забавляются. Один партнёр делает вид, что флиртует, другой делает вид, что ревнует, и эта маленькая театральная постановка лишь сближает их, превращая обычный вечер в череду самых жарких и интимных моментов. Это здоровая динамика — но только при условии, что обоим это нравится. Если одному из партнёров эта игра не приносит удовольствия, это уже не игра, это давление. Скажите ей об этом прямо: «Любимая, мне это не нравится. Это не заводит меня, это меня обижает. Давай найдем другой способ выражать наши чувства и подпитывать интерес друг к другу».       — А если она обидится?       — Маркус, — мягко вмешалась Гермиона, — если она обидится на то, что вам некомфортно, — это уже другая, гораздо большая проблема. В здоровых отношениях оба партнёра имеют право говорить «мне это не нравится» и быть услышанными. Это базовое правило, без него вообще ничего не работает.       — Я бы добавил, — снова подхватил Драко, — что есть тысяча способов разогреть друг друга, не вызывая у партнёра неприятных чувств. Если вашей девушке нравится острота, попробуйте вместе ролевые игры или магические артефакты. Я мог бы порекомендовать пару каталогов, но Грейнджер мне не разрешит сделать это в эфире.       — Малфой!       — Что? Я же сказал «не разрешит». Гермиона закатила глаза. Маркус в наушниках тихо рассмеялся — впервые за весь разговор расслабленно.       — Спасибо. Я понял, я поговорю с ней.       — Удачи, Маркус, — тепло произнесла Гермиона.       Связь оборвалась. Гермиона сделала глоток воды и посмотрела на Драко. Они улыбнулись друг другу одновременно.       — Грейнджер, — произнёс он, — я заметил одну вещь.       — Какую?       — Мы сегодня впервые за всё время ни разу не поспорили.       — О Мерлин, ты прав. — Гермиона рассмеялась. — Наши слушатели, наверное, в шоке.       — Не привыкайте, дорогие, — Драко улыбнулся. — Впереди еще множество эфиров, и наверняка, у нас будет предостаточно поводов, чтобы разойтись во мнениях.       — Я в этом не сомневаюсь, Малфой. — Она помолчала. — Ну что, перейдём к нашей традиционной части эфира?       — С удовольствием. Один вопрос — мне, один вопрос — тебе. Кто первый?       — Я. — Гермиона повернулась к нему. — Драко, скажи мне честно. Ты сам — ревнивый человек?       Он долго смотрел на неё, и его серые глаза в свете студийных ламп казались почти серебряными.       — Был, — наконец произнёс он. — Невероятно ревнивым по отношению к одной единственной девушке. В те годы, когда она была для меня недосягаема, ревность буквально сжигала меня изнутри. Я ревновал её ко всему: к её друзьям, к её книгам, к работе, к любому, кто имел дерзость просто оказаться с ней в одном помещении. Это было изматывающее чувство, от которого я сам же и страдал.       Гермиона почувствовала, как у неё сжалось в груди.       — И что изменилось?       — Моя ревность растворилась, как только эта женщина стала частью моей жизни, — Драко тепло улыбнулся, —Когда она, наконец, выбрала меня… знаете, всё как будто встало на свои места. Сейчас, глядя на неё, я чувствую только удивительный покой. Мне больше не нужно оглядываться по сторонам, чтобы проверить, на месте ли моё сокровище. Сейчас я не ревнив. Я чувствую себя счастливым, а счастливые люди не ревнуют.       В студии стало очень тихо. Гермиона несколько секунд просто смотрела на него, забыв про микрофон, про красную лампу, про слушателей. Кафф за стеклом тактично отвернулся к своим бумагам.       Гермиона почувствовала, как к горлу подступил непрошеный комок. Она до боли прикусила губу, пытаясь сохранить самообладание, но одна-единственная слезинка все же предательски сорвалась, прочертив дорожку по щеке.       Мерлин, как он это делает?       Когда она стала такой чувствительной? Раньше она и помыслить не могла о подобной сентиментальности. Но любовь Драко, такая пронзительно красивая и бережная, лишала её всякой возможности сохранять невозмутимый вид. И удивительно, как он умел облекать свои чувства в такие невероятные признания, что Гермиона едва сдерживалась, чтобы не расклеиться — она была полностью обезоружена этой искренностью.       — Спасибо, — наконец тихо произнесла она в микрофон. — Это очень красивый ответ.       — Теперь моя очередь.       — Давай.       Драко задумчиво улыбнулся и наклонился к микрофону.       — Гермиона, скажи мне честно. Ты ведь читала всё, что писали обо мне в прессе, пока я жил за границей. Я знаю, что читала — ты сама как-то проговорилась. И там было много… разного. Светские хроники, фотографии, имена. Скажи мне — сейчас, когда ты со мной, — это тебя задевает? Хоть немного?       Гермиона на секунду замерла. Потом медленно отпила воды. Подумала. И ответила — спокойно, ровно, глядя ему в глаза.       — Нет, Драко, не задевает. И я скажу тебе, почему. — Она сложила пальцы перед собой. — Потому что ревновать к прошлому, на мой взгляд, — это абсолютно бессмысленное занятие. Всё то, о чём писали газеты, происходило в той реальности, когда у каждого из нас была своя жизнь. Разве можно требовать от человека, чтобы он был тебе верен ещё до того, как вы вообще сошлись? Это абсурд. Это даже требование не к человеку — это требование к самой Вселенной. Мол, она должна была заранее знать твои планы и придерживать для тебя нужного человека, сохраняя под чарами стазиса. Так это не работает.       Драко негромко рассмеялся.       — Очень образно, Грейнджер.       — Я ещё не закончила. — Она едва заметно улыбнулась. — Если уж говорить, к кому я в принципе могла бы ревновать, — то это, пожалуй, не к женщинам из твоего прошлого, а к женщинам из настоящего. К тем, кто, как я регулярно наблюдаю, очень бесстыдно тебя разглядывают, где бы ты ни появлялся. К тем, кто пытаются флиртовать, прекрасно зная, что ты не один. Вот это, теоретически, могло бы меня задевать. — Она сделала паузу. — Но и тут, Малфой, ты не оставляешь мне особого шанса.       — В каком смысле? — тихо спросил он.       — В прямом. — Гермиона посмотрела ему в глаза. — Я вижу, как ты смотришь на них, а точнее, как ты не смотришь. Ты просто их будто не замечаешь. Я не знаю, как ты это делаешь, но рядом с тобой я чувствую себя единственной женщиной в радиусе мили. Это, Драко, та редкая вещь, которая отбивает любые поводы для ревности ещё до того, как они успевают появиться. Поэтому — нет, я не ревную. Ни к прошлому, ни к настоящему. Мне, как выяснилось, просто не к чему.       Драко задержал на ней взгляд, полный глубокой, почти осязаемой нежности и улыбнулся. Он молчал какое-то долгое мгновение, а потом очень медленно наклонился к микрофону.       — Гермиона, — произнёс он негромко, и в его голосе было что-то такое, от чего за стеклом Кафф мгновенно перестал перебирать бумаги и поднял голову. — Я хочу ответить на то, что ты сейчас сказала. И я отвечу публично, чтобы ни у кого больше не было сомнений и дополнительных вопросов.       Гермиона тихо рассмеялась.       — Драко, ты уверен?       — На все сто процентов. — Уголок его губ дёрнулся. — Так вот, Гермиона, ты права. Я действительно никого не вижу, это выходит само собой. Все женщины превратились для меня в одно ровное, неясное, не вполне различимое пятно. Я смотрю на них и вижу… ничего, просто фон. Гермиона смотрела на него. Не моргая.       Мерлин, он ведь опять доведёт меня до слёз, верно?       — Ни у одной из тех женщин, что пытаются привлечь моё внимание, нет ни единого шанса, — продолжил Драко ровно, спокойно, очень внятно, — Ни малейшего. Это не потому, что они недостаточно хороши — я уверен, каждая девушка по-своему прекрасна, — а потому, что всё моё внимание, все мои мысли, всё, что во мне вообще способно чувствовать, занято одной-единственной девушкой. И эта девушка сидит сейчас прямо передо мной, по другую сторону стола, и, судя по её выражению лица, она снова собирается на меня сердиться за то, что я опять обсуждаю её в прямом эфире.       На самом деле, Гермиона не собиралась. Она, чёрт возьми, бросила все силы на то, чтобы снова не заплакать. Но как будто этого было мало, Драко решил добить её окончательно.       — Я люблю её, — спокойно произнёс Драко в микрофон. — И мне другой не надо. Ни сейчас, ни потом, никогда.       В студии стояла оглушительная тишина. За стеклом Кафф беззвучно зааплодировал. Лампа начала мигать, оповещая о последних минутах эфира.       Гермиона прокашлялась.       — Что ж, — Гермиона улыбнулась в микрофон, — на этой крайне эмоциональной ноте мы прощаемся с вами, дорогие слушатели. С вами была «Голая правда»…              — …Гермиона Грейнджер и Драко Малфой. До пятницы, Британия.       Красная лампа над дверью погасла. Гермиона медленно сняла наушники, положила их на стол и взглянула на Драко. Он смотрел на неё в ответ без тени сожаления о том, что только что сделал.       — Драко.       — Гермиона?       — Я в шоке.       — Я заметил.       — Ты только что на всю Британию в прямом эфире признался мне в любви. — Она ещё раз покачала головой, будто пыталась осознать это до конца. — Мерлин…Ты вообще понимаешь, что сделал?       Он медленно встал из-за стола. Обошёл его. Подошёл к ней — близко, очень близко, так, что ей пришлось поднять голову, чтобы смотреть ему в глаза. И спокойно, ровно, без всякой театральности произнёс:       — Понимаю, любовь моя. И, представь себе, понимал всё это время, пока говорил. — Он осторожно убрал прядь волос с её щеки. — Гермиона, послушай меня. Мне нечего скрывать. Я так долго молчал, я делал вид, что ты для меня не существуешь, потому что мне казалось, что иначе нельзя. И вот теперь, когда ты наконец рядом со мной, я не вижу ни одной причины снова молчать. Ни единой. Пусть весь мир знает, пусть пишут в газетах, пусть сплетничают на каждом углу. Мне всё равно. Я люблю тебя — и я хочу, чтобы это было таким же фактом, как то, что солнце встаёт на востоке. Чтобы никто никогда не сомневался, и в первую очередь, ты сама.       Гермиона смотрела на него снизу вверх. У неё в горле что-то медленно сжалось.       — Малфой…       — Я серьёзно, Грейнджер.       — Я знаю, что серьёзно. — Она тихо рассмеялась,— Именно поэтому я в шоке.       Он наклонился и мягко поцеловал её. Кафф за стеклом аппаратной деликатно отвернулся к своим бумагам. Когда Драко отстранился, Гермиона вздохнула и провела ладонью по его щеке.       — Драко?       — М?       — Думаю, что у нас есть небольшая проблема.       — Какая?       — Я практически уверена, что пока мы тут с тобой стоим и обмениваемся нежностями, ко входу в здание радиовещания аппарировало по меньшей мере дюжина журналистов и колдофотографов. И к тому моменту, как мы выйдем, их будет уже не дюжина, а две. — Она приподняла бровь. — И, Драко, я очень не хочу попасть на первую полосу «Ведьмополитена» в этих джинсах.       Драко тихо рассмеялся.       — Грейнджер, — он наклонился к её уху, — у меня есть прекрасное решение этой проблемы.       — Какое?       — Камин в кабинете Каффа.       Гермиона моргнула.       — Что?              — Камин. В кабинете Каффа. — Драко кивнул в сторону аппаратной. — Он подключён к каминной сети, и я регулярно им пользуюсь, когда нужно срочно вернуться в офис. Думаю, в свете сегодняшних событий Барни не будет против, если мы им воспользуемся.       Они зашли в аппаратную. Кафф выразительно поднял глаза от своих бумаг.       — Барни, — невозмутимо произнёс Драко, — ты не против, если мы воспользуемся твоим камином? У нас, как ты понимаешь, на улице сложилась несколько… напряжённая обстановка.       Кафф медленно расплылся в улыбке и кивнул.       — Малфой, после того, что вы только что устроили в моём эфире, вы можете воспользоваться чем угодно. Идите.       — Спасибо, Кафф, — мягко произнесла Гермиона.       — Не за что, Грейнджер. — Он на секунду смягчился. — И, между нами, — это был очень хороший эфир. Спокойной ночи.       Драко взял Гермиону за руку, и их пальцы привычно переплелись. Он повёл её через аппаратную, мимо довольного Барни, мимо стеллажей с архивными плёнками, к небольшой двери в дальнем углу. Через пару минут они скрылись в зелёном пламени камина.             ***       Клуб «Чёрный ворон» располагался в подвальном этаже старого здания на Косой аллее — за неприметной дверью без вывески, известной только тем, кому положено было её знать. Внутри было всё то, что в представлении магической Британии должно было быть в приличном мужском клубе: высокие потолки с тёмными балками, обитые тёмно-зелёной кожей кресла, тяжёлые дубовые столы, янтарный свет масляных ламп, лёгкий запах сигарного дыма и виски, тихая фоновая музыка, которая играла сама по себе из невидимого источника, и официанты, которые материализовались ровно в тот момент, когда у тебя пустел стакан, и исчезали ровно в тот момент, когда он наполнялся.       За большим круглым столом в дальнем углу сидели шестеро мужчин.       Гарри Поттер — виновник торжества, через семь дней женящийся на Пэнси Паркинсон, — сидел во главе, выглядел слегка ошарашенным самим фактом грядущей свадьбы и явно не мог решить, кто из присутствующих является более странным элементом его новой жизни.       Рон Уизли — шафер, разумеется, — сидел справа от него и был уже на пятом бокале огневиски.       Невилл Долгопупс — теперь известный профессор гербологии в Хогвартсе сидел слева и старательно делал вид, что ему в этой компании абсолютно комфортно.       Блейз Забини, развалившись в кресле с видом человека, для которого подобные заведения являются вторым домом, лениво раскручивал в пальцах волшебную сигару.       Теодор Нотт, тихий, насмешливый, в тёмно-синей рубашке и маггловских джинсах, сидел рядом с Блейзом и явно наслаждался происходящим. Его редко, что могло смутить.       И, наконец, Драко Малфой, в безупречной чёрной рубашке и чёрных брюках, занимал место напротив Гарри и смотрел на всю эту картину с выражением человека, который ещё пару лет назад скорее аппарировал бы в Антарктиду, чем оказался за одним столом с Поттером и Уизли в качестве полноправного участника вечеринки.       Жизнь, как известно, штука непредсказуемая.       — Я не понимаю, — в десятый раз за вечер произнёс Гарри, глядя в свой стакан с таким видом, будто там скрывался ответ на вопрос о смысле бытия. — Я просто не понимаю, как мы все оказались в этой точке. Через неделю я женюсь на Пэнси Паркинсон. Малфой сидит напротив меня и улыбается. Блейз заказывает нам всем какие-то волшебные сигары. Тео уже два года женат на Луне, чёрт возьми, Лавгуд. Это всё так сюрреалистично, вы не находите?       — Поттер, — лениво отозвался Драко, — если тебя это утешит, я тоже не до конца понимаю, как я здесь оказался.       — Немного, да, спасибо, Малфой, — пробормотал Гарри, — Но знаете, что самое удивительное?       — Поделись с нами, приятель, — насмешливо отозвался Тео.       — Я вас всех люблю, даже тебя, Малфой, хоть ты и влился в наш круг совсем недавно.       Драко вскинул брови и, обращаясь к остальным, с усмешкой спросил:       — Салазар, сколько он успел выпить?       — Тс-с! Не перебивай Избранного, — театрально воскликнул Тео, сохраняя предельно серьезное лицо.       — Господа, — Блейз поднял свой стакан, едва не расплескав содержимое, — предлагаю тост. За то, что нам потребовалось больше десяти лет, чтобы перестать ненавидеть друг друга и начать, наконец, пить вместе.       — За это грех не выпить, — серьезно кивнул Невилл, послушно прикладываясь к виски.       — И не забывайте, кто стоял у истоков, — невозмутимо вставил Теодор, поправляя причёску, — Если бы я тогда не позвал Луну на свидание, мы бы тут сейчас так лампово не сидели.       — Тео, прошу, только не начинай, — взмолился Блейз, закатывая глаза. — Мы все помним, что это вы с Луной нас всех объединили. Мы признательны, правда. Да, парни?       — Да! — нестройным, но вполне искренним хором отозвались остальные.       Гарри, задумчиво вертя бокал в руках, усмехнулся:       — Хотя та наша первая встреча была крайне неловкой. Помните мою «дружелюбную» улыбку Блейзу? Я до сих пор чувствую, как у меня сводит лицо от одного воспоминания.       Забини расплылся в улыбке, глядя куда-то в пространство:       — Никогда не забуду тот день рождения Луны. Мерлин, это была настоящая катастрофа. Невилл тогда весь вечер пытался спрятаться за кактусом, а Тео зачем-то доказывал всем, что мозгошмыги существуют на самом деле.       Невилл в голос рассмеялся:       — Мы выглядели как сборище чокнутых, пытающихся убедить друг друга, что у нас тут нормальная компания. Помню, как Рон в какой-то момент просто молча ушел в бар и вернулся с тремя бутылками огневиски — видимо, понял, что трезвым этот цирк вынести невозможно.       — Это был акт милосердия! — отозвался Рон до этого лениво наблюдавший за беседой.              — Звучит как вечеринка, которую я не зря пропустил, — закатил глаза Малфой.       Гарри, не выдержав, грозно ткнул в него пальцем:       — Да ты просто завидуешь! Это была легендарная вечеринка. Между прочим, именно после неё мы с Пэнс начали встречаться.       — Факт, — хмыкнул Блейз, довольно откидываясь на спинку стула. — А я тогда так удачно пригласил Джинни на танец, что мы до сих пор не можем отлипнуть друг от друга. Черт возьми, Нотт, мы действительно должны выпить за вас с Луной!       — За Ноттов! — в этот раз хор был куда громче и почти даже стройным.       Рон, который к этому моменту допивал свой пятый бокал и явно входил в ту фазу, в которой все люди вокруг становятся ему лучшими друзьями, поставил стакан, обвёл компанию мутным взглядом и неожиданно повернулся к Драко.       — Слушай, Малфой.       — М?       — Я хочу сказать тебе одну вещь.       — Уизли, я тебя умоляю, не надо.       — Нет, надо, — Рон с серьёзным лицом сосредоточился. — Я тут подумал. Из всей этой… кучи парней Гермионы — ну, которые у неё были за все эти годы, — ты мне, в общем, нравишься больше всех.       За столом повисла очень короткая, очень выразительная тишина. Блейз медленно поставил стакан. Теодор приподнял одну бровь. Невилл аккуратно начал кашлять в кулак. Гарри закрыл лицо ладонью.       Драко сидел абсолютно неподвижно, хотя и чувствовал, как дёрнулся его левый глаз.       — Уизли, — Голос Драко был ровным. Слишком ровным. — Прости, я, возможно, не расслышал. Из всей… чего?       — Кучи, — невозмутимо повторил Рон. — Ну, ты знаешь. Парней. У неё их было… ну… немало.       — Уизли.       — Что?       — Я тебя очень прошу. — Драко медленно положил ладони на стол. — Ради Мерлина, ради твоей собственной долгой и счастливой жизни…Перестань. Произносить. Слово. «Куча». По отношению. К моей. Женщине.       Блейз издал какой-то сдавленный звук, очень похожий на смешок, и тут же сделал вид, что у него запершило в горле.       — Малфой, я же по-доброму, — Рон поднял руки в жесте абсолютной невинности. — Я же говорю, ты мне больше всех нравишься.       — Уизли. Это не комплимент.       — А что это?       — Я блять не знаю, но я ощущаю это не как комплимент.       — Слушай, Драко, я же могу тебя так называть, верно?       — Салазар, мне плохо…       Рон наклонился к нему доверительно:       — Так вот, Драко, а ты вообще в курсе, кто у неё был?       — Я не хочу это обсуждать.       — Был Виктор, естественно.       — Уизли.       — Потом я.       — Уизли, я тебя умоляю.       — Потом снова Виктор.       — Милостивый Салазар…       — Потом был тот итальянский колдомедик, как его… Лоренцо? Нет, Леонардо.       — Уизли, я серьёзно, прекращай.       — А еще Оливер. Помнишь Оливера Вуда? По нему пол школы сохло.       — Уизли!       — Потом ещё какой-то французский министр культуры…       — УИЗЛИ!       — А что? — Рон искренне удивился. — Я же говорю, ты лучше всех. Ты должен этим гордиться, а не злиться.       Драко медленно повернул голову к Гарри.       — Поттер.       — Я не виноват, — мгновенно отозвался Гарри.       — Поттер, сделай с ним что-нибудь, иначе я не отвечаю за свои действия.       — Драко, — невозмутимо вмешался Теодор, — Если бы ты не тормозил десять лет, никакой кучи бы и не было. Так что винить тебе, по большому счёту, некого, кроме себя.       — НОТТ!       — Что? Я констатирую факт.       — Это ужасная компания, — Драко уронил лицо в ладони. — Это худшая компания, в которую я когда-либо попадал. Я хочу домой.       — Малфой, — Блейз похлопал его по плечу, — это мальчишник. Ты не можешь хотеть домой.       — Могу.       — Не можешь.       — У меня дома Гермиона.              — Это, между прочим, ещё один аргумент в пользу того, что ты не можешь хотеть домой раньше двух часов ночи. Мы тебя не отпустим. Это нарушение мужского кодекса.       — Какого ещё мужского кодекса?       — Того самого, который мы сейчас в реальном времени и придумаем, — невозмутимо ответил Блейз.       — А я, кстати, хотел сказать… Малфой, у вас с Гермионой это очень… ну… как-то очень правильно выглядит, что ли. Я её сто лет знаю, и я давно её не видел такой счастливой. Так что… ну, в общем, я рад.       Драко удивлённо посмотрел на Невилла. — Долгопупс, это, кажется, самое нормальное, что было сказано за этим столом за весь вечер.       К часу ночи Гарри уже рассказывал длинную и абсолютно бессвязную историю о том, как именно он сделал Пэнси предложение. Рон засыпал в кресле, периодически просыпаясь и громко сообщая присутствующим, что Драко «всё-таки очень хороший парень, даже если хорёк». Невилл с увлечением рассказывал Теодору про какой-то редкий вид магической мандрагоры. Блейз методично выпивал и наблюдал за всем этим с выражением человека, который, наконец, нашёл идеальное развлечение для приятного вечера.       Драко посмотрел на часы. Половина второго.       — Господа, — он встал, — я вас люблю, но я ухожу.       — Малфой! — возмутился Блейз. — Мы же договорились — до двух!       — Забини, я тебе сейчас на пальцах объясню, почему я ухожу в половине второго, а не в два, — Драко наклонился к нему, — Потому что мне нужно, по крайне мере, десять минут, чтобы добраться до камина, оттуда к себе домой, а оттуда в квартиру Гермионы, а я хочу быть в её квартире максимум через пять минут. Ты понимаешь меня, Блейз? — Драко жалобно посмотрел на Блейза.       — Мда, — протянул Блейз, — Ты еще поплачь.       — Если я пущу слезу, я смогу уйти?       — Просто вали уже, Малфой.       ***       Когда он вышел из камина в гостиной её квартиры, в комнате был полумрак. На столике рядом с диваном горела одна-единственная лампа, а на диване, поджав ноги, сидела Гермиона, в его рубашке, накинутой поверх ночнушки, с книгой в руках. Она подняла глаза от страницы.       — Драко, — она улыбнулась, — ты сравнительно живой.       — Если сравнивать с Уизли, то я чертовски живой, — Он подошёл к дивану, наклонился и поцеловал её в макушку.       — Он опять перебрал?       — Лучше не спрашивай.       Гермиона закрыла книгу. Положила её на столик. Медленно поднялась с дивана и посмотрела на парня снизу вверх, прикусив нижнюю губу.       — Драко.       — М?       — Я скучала.       — О, поверь, я скучал сильнее.       Он медленно наклонился и поцеловал её с такой жадной, почти отчаянной нежностью, будто пытался восполнить каждую минуту их недолгой разлуки.       Драко взял её за руку, переплёл их пальцы и повёл в спальню. Они прошли по тёмному коридору молча. В комнате горела одна-единственная прикроватная лампа, оставленная Гермионой ещё с вечера. Драко обернулся к ней у самой кровати, наклонился и снова поцеловал, нежно обхватив её лицо ладонями. Не отрываясь от её губ, он мягко потянул её за собой.       Аккуратно уложив Гермиону на кровать, он начал расстегивать пуговицу за пуговицей на её — точнее, на своей — рубашке. Снял с неё ночнушку и на какое-то мгновение просто остановился, стоя на коленях между её ног, с обожанием глядя на неё сверху вниз.       — Гермиона.       — М?       — Ты позволишь мне сегодня попробовать кое-что новое?       Её пульс участился, и она, не задумываясь, кивнула.       Драко наклонился, поцеловал её чуть ниже пупка.       — Если в любой момент тебе будет неприятно или некомфортно, ты просто говоришь мне «стоп», и я останавливаюсь, договорились?       — Договорились, — выдохнула она.       — Я серьёзно, любовь моя, — прошептал он, двигаясь поцелуями ниже.       — Драко. — Она запустила пальцы в его волосы. — Я знаю, я тебе доверяю.       Он посмотрел на неё снизу вверх, и в его серых глазах читалось чистое, почти ослепляющее благоговение, словно перед ним было нечто глубоко священное. А мгновение спустя этот взгляд сменился чем-то иным — зрачки опасно потемнели, выдавая зарождающуюся внутри бурю.       — Хорошо.       Он неторопливо поднял свою руку и провёл подушечкой указательного пальца по выпуклой змее на печатке — одно простое движение, как на днях в кофейне. Гермиона тут же почувствовала тёплую призрачную ладонь на солнечном сплетении. Это уже было знакомое, ласковое прикосновение, и она невольно улыбнулась.       А потом Драко чуть надавил на змею пальцем, и призрачная ладонь — мягко, очень мягко — начала вибрировать.       Гермиона ахнула.       Это была всё та же тёплая ладонь, но теперь по коже девушки шла лёгкая, едва уловимая, бесконечно приятная вибрация. Будто её тела касались не просто пальцы, а что-то живое, горячее, пульсирующее. Призрачная ладонь медленно заскользила по груди, обвела сосок, и в этот момент вибрация чуть усилилась, заставляя Гермиону выгнуться навстречу этим ласкам.       — Драко…       — Терпение, любовь моя. Я только начал.       Он продолжал держать палец на печатке, медленно скользя по змее, и ни на секунду не отрывал свой взгляд от Гермионы. Призрачная ладонь прошла по другой груди, по животу, по бедру. И в этот момент Драко сделал что-то новое — едва заметное движение пальцем поперёк змеи, — и вибрация на секунду превратилась в один короткий, лёгкий электрический импульс.       Гермиона вскрикнула. Это было не больно. Это было… ослепительно. Один крошечный разряд, ровно такой силы, чтобы заставить её тело вздрогнуть от макушки до пят.       — Драко! — Её пальцы судорожно вцепились в простыню. — Что это было?       — Понравилось? — тихо спросил он, наклонившись к её бедру.       — Я… — она судорожно вздохнула, — Я не знаю, сделай ещё раз.       Он улыбнулся и повторил движение. На этот раз импульс прошёл по её внутренней стороне бедра. И Гермиона снова вскрикнула — тише, протяжнее, и почувствовала, как у неё внутри всё начинает медленно, неотвратимо плавиться. Он поцеловал её бедро, в то самое место, куда был направлен импульс и легкими, влажными поцелуями стал подбираться к её центру.       И в тот момент, когда его язык наконец коснулся её клитора, Драко провёл пальцем по змее, и вибрирующая призрачная ладонь скользнула по её груди, лаская сосок ровными, мягкими волнами. Гермиона потеряла способность связно думать.       То, что он творил своим языком, само по себе было невыносимо. Драко за эти месяцы изучил её тело так, как ни один мужчина в её жизни не изучал — он знал, какое движение вызывает какой отклик, сколько секунд держать тот или иной ритм, когда замедлиться, когда ускориться, когда полностью остановиться, чтобы заставить её застонать его имя. Но сегодня к этому добавилось другое. Призрачная ладонь, тёплая, вибрирующая, лениво гладящая её грудь, создавала вторую волну ощущений, параллельную первой.       — Драко… — она зарылась пальцами в его волосы, — Драко, я не выдержу.       Он поднял голову на секунду. — Не выдерживай.       И снова опустился.       В этот момент он сделал то самое движение пальцем — короткое, точное, поперёк змеи, — и лёгкий электрический импульс пробежал по её соску одновременно с тем, как его язык усилил ласку. Гермиона сорвалась мгновенно. Она ни разу не испытывала ничего подобного. Это была не одна волна — это были несколько, идущих одна за другой, наслаивающихся друг на друга волн, и Драко не останавливался, продолжая ласкать её ртом, продолжая держать палец на печатке, продолжая посылать по её телу эти крошечные электрические разряды, которые продлевали каждую секунду её оргазма до невозможности.       Когда она наконец обмякла, растёкшись по простыне, тяжело дыша, с влажными ресницами, Драко медленно поднялся. Он смотрел на неё сверху вниз. Серые глаза в полумраке были почти чёрными. Он, совершенно не торопясь, расстегнул свою рубашку, стянул её через плечи, а затем расправился с брюками. Гермиона наблюдала за ним как заворожённая. После стольких ночей, проведённых вместе, она всё ещё не привыкла к тому, как он выглядит. Возможно, она никогда не привыкнет. Воистину, Драко был красивым мужчиной.       Он опустился на неё и сразу припал к ее губам в жадном поцелуе. Гермиона тихо застонала ему в губы.       — Драко, — прошептала она, — пожалуйста.       — Что, любовь моя?       — Я тебя хочу.       — Сейчас, милая, — Он улыбнулся ей в губы и через пару мгновений вошёл в неё медленно, глубоко, до самого конца, и Гермиона выгнулась под ним, обхватив его плечи руками.       На какое-то время они замерли, слившись в темноте, прислушиваясь к общему сбитому дыханию. Гермиона чувствовала, как у него дрожит плечо под её ладонью, чувствовала, как бьётся его сердце напротив её сердца и подумала о том, что еще никогда не испытывала ничего подобного. Это была та самая волшебная связь между двумя людьми, о которой слагали песни, писали романы и снимали самые трогательные фильмы. Гермиона никогда не верила в то, что такое может происходить в обычной жизни, но сейчас, обнимая Драко, поняла, насколько ошибалась. Реальность превзошла любые ожидания: с ним всё было куда глубже, невероятнее и прекраснее, чем она могла себе представить даже в самых смелых своих мечтах.       Он начал двигаться — медленно, глубоко, в том самом ритме, которому они научились вместе за эти месяцы. Гермиона цеплялась за его плечи, выгибалась навстречу, и чувствовала, как внутри неё снова начинает нарастать та самая волна, но теперь как будто медленнее.       А потом она почувствовала, как его рука, неторопливо скользит между их телами — вниз, по её животу, ниже, ещё ниже. Гермиона на секунду замерла, не понимая, что он делает.       И в следующее мгновение ощутила холодное серебро печатки — прямо там, в самом её центре, в самой чувствительной точке.       Она ахнула.       — Драко…       — Доверься мне, любовь моя. — Его голос был хриплым, низким, шепчущим ей прямо в ухо.       Он чуть надавил, и Гермиона едва не закричала. Печатка мягко завибрировала — прямо там, в её самой чувствительной точке, в идеальной синхронности с его движениями внутри неё. Это было невозможно. Это было совершенно, абсолютно невозможно — две одновременные стимуляции, накладывающиеся одна на другую, доводящие её до состояния, в котором она перестала отличать, где заканчивается её собственное тело и начинается его. Драко продолжал двигаться — медленно, глубоко, точно, не сбиваясь с ритма ни на секунду, — и одновременно держал печатку там, на ней, посылая по её клитору мягкие, тёплые волны вибрации.       — Драко, — выдохнула она, — это… о Мерлин, это…       — Я знаю, милая. — Он поцеловал её в       шею. — Подожди. Это ещё не всё. Лёгкий электрический импульс ударил её прямо туда, где была печатка, и Гермиона вскрикнула — громко, не сдерживаясь, её бёдра рефлекторно дёрнулись ему навстречу. Драко издал низкий, глухой звук ей в шею — как будто всё это доставляло ему едва ли не больше удовольствия, чем ей самой.       — Ещё? — прошептал он.       — Ещё, — выдохнула она, не в силах остановиться. — Драко, ещё. Пожалуйста.       Это была какая-то совершенно невозможная симфония — глубокие, медленные толчки, постоянная вибрация в её самой чувствительной точке, и эти короткие, ослепительные электрические разряды, которые он посылал ровно в тот момент, когда она больше всего в них нуждалась.       Гермиона потеряла счёт времени. Она перестала понимать, дышит ли она вообще. Её тело больше ей не принадлежало — оно полностью отдалось этому человеку, который десять лет ждал её и теперь, кажется, твёрдо намеревался компенсировать каждый из этих лет одной этой ночью.       — Драко, — она цеплялась за его плечи, — я сейчас…       — Давай, любовь моя. — Его голос сорвался. — Не сдерживай себя.       Он ускорился. Усилил вибрацию. И в тот момент, когда она почувствовала, что вот-вот сорвётся, — он послал последний, самый сильный электрический импульс, ровно туда, где была печатка, ровно в ту секунду, когда вошёл в неё на максимальную глубину.       Гермиона сорвалась.       Это было ослепительно, невозможно, это длилось, кажется, бесконечно. Она до хрипоты кричала его имя, не сдерживаясь, не думая, кто их слышит, существует ли вообще мир за пределами этой кровати. Её тело содрогалось и сжималось вокруг него длинными, неконтролируемыми волнами, и Драко не останавливался, продолжал двигаться, продолжал держать печатку на её клиторе, продлевая каждую секунду её оргазма до предела человеческой выносливости. И только когда она уже почти не могла больше, когда её крик перешёл в тихий, прерывистый всхлип, он наконец отпустил палец с печатки, отбросил руку в сторону, зарычал ей в шею глухо, низко, и сорвался следом за ней — содрогаясь, прижавшись лбом к её виску, шепча её имя в её волосы снова и снова, как заклинание.       Какое-то очень долгое время они просто лежали в обнимку и тяжело дышали. Драко, наконец, медленно поднял голову и посмотрел на неё. В его серых глазах было такое выражение, что у Гермионы, даже в этом полураздавленном состоянии, сжалось что-то в груди.       — Гермиона, — тихо произнёс он. — Ты в порядке?       Она слабо рассмеялась.       — Из меня будто вытащили все кости, я чувствую себя ватой.       — Это хорошо или плохо?       Она притянула его к себе, поцеловала в лоб.       — Это чертовски хорошо. Он опустился ей на грудь — туда, где у неё билось сердце. Гермиона перебирала пальцами его светлые волосы — медленно, лениво, чувствуя, как у неё постепенно успокаивается дыхание.       И именно в этот момент Гермиона почувствовала, как на неё обрушивается осознание.       Она любила его.       Не «начинала любить», не «была близка к тому, чтобы любить», не «возможно, со временем полюбит». Она действительно любила его, и ей было так легко признать это. Этот мужчина делал её безоговорочно счастливой.       Гермиона никогда не думала, что вообще способна чувствовать к одному человеку столько всего одновременно: нежность, желание, восхищение, благодарность, тревогу за него, гордость за него. Она хотела, чтобы в его жизни больше не было ни боли, ни одиночества, ни проблем. Она хотела заботиться о нём, поддерживать каждое его начинание и быть ему опорой в трудные времена. Она любила его так сильно, что у неё перехватывало дыхание.       Гермиона зажмурилась, прижалась щекой к его макушке и почти открыла рот — слова уже готовы были сорваться. Я люблю тебя, Драко. Четыре простых слова. Она почти их произнесла. И в последнюю секунду — остановилась.       Нет. Не сейчас. Не так. Она не могла позволить, чтобы это признание случилось здесь — в постели, посреди ночи, когда у неё ещё дрожали колени и кружилась голова от всего, что он только что с ней сделал. Драко заслуживал большего. Он так долго ждал этих слов от неё — и она не имела права произносить их в постели, между делом, в момент, когда он мог бы потом подумать, что это были просто слова, сказанные на пике эмоций.       Она выберет идеальный момент и признается ему так чтобы он запомнил это на всю жизнь, чтобы он ни на секунду не усомнился, что это была не страсть, не благодарность, не эмоциональный порыв. Он должен быть уверен, что Гермиона Грейнджер, была в полном осознании того, что она делает. Она знает, как для него это важно.       Гермиона признается ему. Скоро, очень скоро, но не сегодня.