Глава 10. Ситуация восхитительная

      Камин в гостиной Драко вспыхнул зелёным пламенем, и Гермиона шагнула на тёмный паркет, машинально отряхивая платье от пепла. В квартире было непривычно тихо.       — Драко? — позвала она.       Это казалось странным. Они договорились встретиться ровно в восемь, и Гермиона, как всегда, появилась минута в минуту. Обычно Драко ждал её у камина — у него вошло в привычку оказываться там за секунду до того, как вспыхивало изумрудное пламя, — но сегодня её встретила лишь тишина пустой гостиной.       — Драко?       Квартира молчала.       Гермиона привычно сняла туфли у камина, аккуратно положила сумку на диван и огляделась. В гостиной горел только торшер у окна, Драко всегда оставлял его включённым, говорил, что не любит возвращаться в тёмный дом. На журнальном столике лежала раскрытая книга и уже холодная чашка с недопитым чаем. Гермиона нахмурилась. Малфой был педантичен до невозможности, он никогда, ни при каких обстоятельствах, не оставлял после себя беспорядка.       — Драко, я начинаю волноваться, — произнесла она в пустоту.       В спальне его тоже не было. Кровать была безупречно застелена, на прикроватной тумбочке лежали его часы. Это тоже было нетипично, Драко снимал их только на ночь. Гермиона почувствовала, как у неё в груди что-то слегка кольнуло — не страх, нет, скорее тревожное любопытство.       Выйдя из спальни, она заметила тонкую полоску света, пробивающуюся из-под двери его домашней лаборатории.       Когда Гермиона впервые оказалась в пентхаусе Драко, он провёл ей небольшую экскурсию по своей рабочей зоне. Малфой рассказывал, что именно в этих стенах экспериментирует с новыми составами, создавая уникальные формулы, которые затем передает в основные лаборатории для доработки и выхода на рынок. Гермиона отчетливо помнила массивные котлы, бесконечные ряды ингредиентов и стеллажи с книгами, но с того дня ни разу не заставала его здесь за делами. Уважая его границы, она никогда не заходила без приглашения, однако сегодня, ведомая тишиной в доме и внезапным любопытством, она тихонько заглянула в приоткрытую дверь, из которой пробивался тёплый янтарный свет и едва уловимый запах чего-то цветочного и горьковатого одновременно.       Она тихо толкнула дверь.       Драко стоял у массивного стола в центре лаборатории, вполоборота к вошедшей Гермионе. Он выглядел непривычно по-домашнему в своих серых спортивных штанах и простой черной футболке, таким она видела Малфоя лишь пару раз за все время их отношений. Его светлые волосы были небрежно зачесаны назад, обнажая лицо, полное глубокой сосредоточенности. Он был поглощен процессом: в правой руке — волшебная палочка, выводящая в воздухе крошечные круги, в левой — пинцет с нежным белым лепестком, который медленно пропитывался теплом сиреневого пара, поднимавшегося из серебряного котла.       Гермиона замерла на пороге.       Она никогда не видела его за работой, поэтому была заворожена открывшейся картиной.       Драко стоял, склонившись над рабочим столом, собранный, тихий, целиком растворившийся в своем деле. Между его бровей залегла глубокая морщина, свидетельствующая о невероятной концентрации. Его серые глаза были опущены к котлу, а губы чуть шевелились — он что-то беззвучно отсчитывал. На лбу у него лежала одна непослушная прядь, которую он явно не замечал.       Гермиона стояла в дверях и боялась дышать.       Драко сделал последний крошечный круг палочкой. Подождал ровно три секунды и осторожно опустил лепесток в котёл. Жидкость на мгновение вспыхнула ярче, из сиреневой стала серебристо-голубой, и постепенно успокоилась, продолжая тихо булькать.       Мужчина выдохнул, и только тогда Гермиона поняла, что всё это время он не дышал.       — Драко, — тихо произнесла она.       Он обернулся.       На краткий миг в его глазах отразилось абсолютное непонимание, словно он никак не мог осознать, где находится и кто эта девушка, застывшая в дверях. А затем он коротко моргнул, и в его взгляде вновь проступило узнавание, возвращая его в реальность.       — Гермиона? — Драко растерянно перевел взгляд на настенные часы. — О Мерлин, уже восемь.       — Ничего страшного, я просто немного забеспокоилась, не встретив тебя в гостиной, — она сделала пару нерешительных шагов в его сторону, словно опасаясь, что её присутствие может нарушить хрупкую гармонию его работы.       — Ох, прости меня, милая, я даже камин не услышал. — виновато произнёс он. Драко быстро обернулся к котлу, проверил что-то одним движением палочки, кивнул сам себе и только потом подошёл к ней. — Я… я увлёкся и совсем потерял счёт времени.       Он обнял её, крепко прижимая к своей груди, и нежно поцеловал в макушку. Затем, чуть отстранившись, оставил мягкий след на щеке и, наконец, накрыл её губы своими с такой теплотой и привычной преданностью, что всё её беспокойство мгновенно испарилось.       — Ты был так сосредоточен, я тебе помешала? — Гермиона мягко улыбнулась.       Драко покачал головой, глядя на нее с теплотой.       — Ты не можешь мне помешать.       — Над чем ты работаешь? — Гермиона бросила любопытный взгляд в сторону котла.       Он замялся.       Это было настолько на него не похоже, что Гермиона тут же насторожилась. Драко Малфой никогда не мялся, он имел готовый, отточенный ответ на любой вопрос. Если Драко Малфой замялся — значит, что-то происходило.       — Это… — он запустил руку в волосы, взъерошив их, и Гермиона невольно отметила, как непривычно домашне он сейчас выглядит, — это мой личный проект. Я над ним давно работаю.       — Поделишься? — мягко спросила она.       Он посмотрел на неё очень внимательно. Потом медленно, как будто всё ещё взвешивая решение, кивнул.       — Поделюсь. — Он сделал паузу. — Учитывая, что это так или иначе касается тебя — да, поделюсь. Гермиона нахмурилась.       — Меня? Что ты имеешь в виду?       Драко глубоко вдохнул. Потом медленно прошёл к стулу у соседнего стола, развернул его и предложил Гермионе сесть. Она опустилась на предложенное место, не отрывая от Драко обеспокоенного взгляда. Малфой остался стоять, прислонившись бедром к краю стола. Скрестив руки на груди, он посмотрел куда-то поверх её плеча, как будто ему было легче говорить, не глядя ей в глаза.       — Гермиона, — наконец произнёс он, — последние три года я работаю над одним зельем. Оно очень сложное, нестандартное. В нашем реестре зелий ничего подобного нет — я создаю его, фактически с нуля, опираясь на разрозненные исследования нескольких волшебников, которые когда-то подходили к этой теме, но так и не довели это дело до результата.       — Что за зелье? — тихо спросила Гермиона.       Драко на секунду замолчал, потом, наконец, перевёл взгляд на неё.       — Зелье, способное мягко восстановить утерянную память. Я пытаюсь довести его до идеала, чтобы оно могло сработать даже в случае сложной модификации памяти, даже если наложенный обливиэйт или какая-то травма затронули большой пласт воспоминаний.       Гермиона перестала дышать.       Какое-то долгое мгновение она просто смотрела на него. В её голове мысли начали выстраиваться в единую и четкую картину, и внезапно сказанное им обрело новый смысл. Она осознала, о ком он говорит, и, всё ещё не веря собственной догадке, посмотрела на котёл.       — Драко, — её голос прозвучал тише, чем она хотела, — Ты… ты говоришь о…       — О твоих родителях, Гермиона.       Эти слова обрушились на неё, как удар. Она никогда не говорила с ним о родителях. За все эти месяцы — ни единого раза. Она научилась обходить эту тему стороной, оберегая себя от невыносимой боли.       История её борьбы за возвращение памяти родителям давно перестала быть тайной: после того как она лично разыскала их в Австралии и столкнулась с невозможностью обратить заклятие, её бесконечные визиты к специалистам привлекли внимание сплетников. От лучших целителей Святого Мунго до частных колдомедиков Европы и даже загадочного отшельника в горах Тибета — никто не мог обратить вспять её Обливиэйт, настолько сильным он был. Новость об этом просочилась в газеты, сделав её личную боль публичной. Каждый раз, когда она слышала дежурное «Вы настолько безупречно справились с наложением чар, что нам не за что зацепиться, чтобы вернуть воспоминания», она осознавала, насколько глубоко её собственное мастерство обернулось против неё.       Её родители до сих пор жили в Австралии. До сих пор — Вендел и Моника Уилкинс. До сих пор не знали, что у них есть дочь.       Гермиона ездила к ним раз в год, на их совместный день рождения, который, по совпадению, был у обоих в апреле. Снимала комнату в соседнем отеле, гуляла по их улице. Однажды она даже зашла в их стоматологическую клинику под предлогом проверить зуб. Её мать улыбнулась ей вежливо, профессионально, ласково, как любому незнакомому пациенту. В тот раз она плакала всю обратную дорогу до Лондона.       — Откуда… — её голос сорвался. — Ты видел те статьи в газетах?       Драко вздохнул, снова запустив руку в волосы..       — Да, после войны об этом писали. И хоть я находился на тот момент в США, мне присылали британскую прессу, потому что я хотел быть в курсе всего, что происходит в Англии и, конечно, чтобы читать о тебе. — Он помолчал. — Я помню ту небольшую статью в Ежедневном Пророке, буквально полторы колонки о том, что героиня войны Гермиона Грейнджер обратилась в Мунго с просьбой восстановить память её родителям, и что это оказалось невозможным. Дальше шла длинная цитата какого-то целителя о том, что чары были наложены «с выдающимся мастерством» и поэтому не поддаются никакому магическому воздействию стандартными методами.       Гермиона тихо вздохнула. У неё уже стояли слёзы в горле, но она ещё держалась.       — И что было потом? — прошептала она.       — Я тогда подумал, — Драко смотрел в пол, — какая чудовищная несправедливость. Я подумал — эта девочка столько сделала для того, чтобы волшебная Британия жила под мирным небом: она пожертвовала своим детством и семьей, а когда сама оказалась в беде — никто не смог ей помочь. — Он наконец поднял глаза. — Я был так чертовски зол, я не знал, куда себя деть. Я хотел помочь, но не знал, как. Я много размышлял о чарах памяти и, поскольку я сам всегда тяготел к зельеварению, я подумал: что, если обратить твое заклятие способно не контрзаклятие, а зелье? Я обратился к своему профессору по зельеварению в Ильверморни, и мистер Андер рассказал мне, что история знает мастеров, пытавшихся создать подобный состав, но никому из них не удалось довести дело до конца. В тот момент я решил, что должен изучить всё до мельчайших деталей. И, возможно, только возможно, собрав воедино эти крупицы знаний, я сумею найти решение сам.       — И ты работаешь над этим три года? — выдохнула Гермиона.       — Да, может, чуть больше.       Она моргнула. Слёзы наконец сорвались, и она их не пыталась удержать.       — Драко…       — Гермиона, милая, — Он наконец оторвался от стола, подошёл к ней, опустился на одно колено, не торжественно, а просто так, чтобы быть с ней лицом к лицу. — Я знаю, что ты прошла через множество отказов, но я не мог сдаться вместе с тобой. И пойми меня правильно, это не было предлогом сблизиться с тобой или попыткой привлечь твое внимание. Мерлин свидетель, я планировал завершить зелье, передать его в надежные руки и позволить опытному целителю помочь тебе, сам при этом оставаясь в тени. Я хотел лишь одного — чтобы твоя семья снова стала частью твоей жизни.       Гермиона уже плакала. Тихо, безудержно, не вытирая слёз. Она смотрела на него сверху вниз: на эту светлую прядь, упавшую ему на лоб, на эти серые глаза, на эти руки, от которых до сих пор исходил слабый запах того, что он только что варил в котле, и не могла произнести ни слова.       — Как видишь, зелье ещё не готово, — мягко продолжил Драко. — Если совсем честно — у меня впереди ещё минимум полгода работы. Может быть, год. Это очень тонкая магия, Гермиона. Там нельзя ошибиться ни в одном ингредиенте, одна неверная пропорция — и вместо мягкого восстановления мы получим либо ничего, либо, в худшем случае, повреждение того, что осталось. Поэтому я не торопился и не говорил тебе, даже когда мы сошлись. Я не хотел давать тебе надежду, которая может не оправдаться. Я думал, что закончу, проверю, отдам тестировать целителям и, если получится, я всё тебе расскажу, и мы вернём память твоим родителям, а если нет, то ты никогда об этом не узнаешь. — Он чуть подался вперед, приближаясь к её лицу, и мягко стер слёзы с её щек, — Но ты сама меня спросила и я не смог тебе соврать.       Гермиона зажмурилась, ее плечи мелко дрожали, и она почувствовала, как у неё внутри окончательно прорывается плотина, которую она так старательно держала уже какое-то время.       — Я люблю тебя, Драко.       Слова вырвались сами. Они просто слетели с её губ, потому что больше держать их внутри было невозможно.       Драко замер.       Серые глаза медленно поднялись на её лицо. В них было полное, абсолютное непонимание, будто она только что произнесла фразу на языке, которого он никогда в жизни не слышал.       — Что? — тихо переспросил он.       — Я тебя люблю, — повторила Гермиона сквозь слёзы. — Я тебя люблю, Драко.       — Гер…Гермиона…       — Подожди. Подожди, пожалуйста, дай мне сказать. — Она быстро заговорила, почти затараторила, сбиваясь и размазывая слёзы по щекам тыльной стороной ладони. — Я осознала это не сейчас, Драко. Это не какая-то сиюминутная эмоция. Я не знаю точно, когда это случилось, но я живу с этим чувством уже некоторое время.       Она судорожно вздохнула, с отчаянием заглядывая в его поражённые глаза.       — И я… я так хотела сказать тебе об этом как-то по-особенному. Я ждала подходящего момента, потому что ты заслуживал именно его — самого идеального признания. Ты так невыносимо красиво открыл мне сердце тогда, на Капри, и я хотела подготовить нечто не менее прекрасное. Хотела создать для нас воспоминание, которое ты пронес бы через всю жизнь, понимаешь? Но я… я просто не сдержалась.       Её голос дрогнул, и она виновато всхлипнула, пытаясь отвести взгляд, но не находя на это сил.       — Мерлин, прости меня. Прости, что не сдержалась. Я не планировала вываливать это на тебя здесь, в пропахшей ингредиентами лаборатории, взахлеб рыдая и размазывая тушь. Я знаю, что сейчас выгляжу совершенно нелепо, и звучу, наверное, так же.       — Гермиона…       — Подожди, дай мне закончить, пожалуйста, — Гермиона сделала неровный, судорожный вдох. — Знаешь, это звучит как какая-то злая ирония. Я, Гермиона Грейнджер… Я выступала перед полным составом Визенгамота так, что в зале стояла мертвая тишина. Я каждый вечер вот уже три года вещаю на всю магическую Британию, жонглируя словами так, как мне вздумается, раскладывая по полочкам чужие судьбы. Вся моя жизнь, вся моя карьера построены на умении говорить. Но сейчас… сейчас я смотрю на тебя и я просто не могу найти ни одного жалкого слова, чтобы описать масштаб того, что я к тебе чувствую… И всё же я попытаюсь.       Она смахнула слёзы и потянулась к его рукам, но Драко, заметив её движение, на полпути перехватил её ладони своими, крепко и бережно сжимая их в своих.       — Я никогда в своей жизни не думала, что вообще способна на такие эмоции. Что во мне есть столько глубины и столько отчаянной нежности. И уж тем более я не могла представить, что кто-то… что ты сможешь так красиво, так сокрушительно любить меня. Ты принял меня всю, без остатка. С моей невыносимой жаждой контроля, с моими страхами, с моими комплексами и этой дурацкой привычкой вечно быть правой. Я всю свою сознательную жизнь была «умницей Грейнджер», «золотой девочкой», «героиней войны», я не знала, как быть просто женщиной рядом с мужчиной, я не умела этого. А с тобой я — это я. Я не играю, я не стараюсь, я не доказываю. Я просто есть, и этого тебе достаточно. Ты понимаешь, что это значит для меня?       Драко смотрел на неё. Он не произносил ни слова, только держал её за руки, так крепко, как будто боялся, что она исчезнет.       — Я никогда не думала, — продолжала Гермиона, и слёзы катились у неё по щекам уже потоком, — что кто-то будет относиться ко мне так бережно, так внимательно, так… так заботливо. Иногда мне кажется, что ты понимаешь меня лучше, чем я сама. Ко мне никто и никогда так не относился.       Драко моргнул и Гермиона увидела, как у него по щеке скатилась одна-единственная слеза. Он даже не попытался её скрыть. Он, кажется, сам не заметил.       — Я чувствую себя, — Гермиона уже почти не контролировала свой голос, — самой счастливой женщиной на всём белом свете. И это не преувеличение. Каждое утро, когда я просыпаюсь и вижу тебя рядом или знаю, что увижу через пару часов, у меня внутри что-то такое… такое тёплое, что я даже не знаю, как это назвать. Я раньше не умела быть счастливой просто так. Я всегда была счастлива по поводу — получила «превосходно», сдала экзамен, получила награду, добилась реформы, запустила своё шоу. А с тобой я просто счастлива, без повода. Просто потому, что ты есть и потому что ты мой.       Гермиона шмыгнула носом и слабо, сквозь слезы, улыбнулась.       — Ты так часто с каким-то невыносимым упрямством повторяешь, что не заслуживаешь меня, но я смотрю на тебя и искренне не понимаю: как… за что мне достался такой мужчина? Ты невероятный, Драко. Ты сильный — не той пустой силой, которой любят хвастаться мужчины, а настоящей, тихой, внутренней силой человека, который в юности прошёл через ад, вышел из него с собственным мнением и построил себя заново, не прося ни у кого ни сочувствия, ни помощи. Ты умный — мучительно, раздражающе, восхитительно умный, и я обожаю каждый наш спор, потому что ты единственный мужчина в моей жизни, рядом с которым мне не приходится притворяться, что я чего-то не понимаю, чтобы не задеть его эго. Ты благородный — не в том смысле, в котором это слово любят писать в романах, а в самом настоящем: ты три года в одиночестве, без единого свидетеля, варишь зелье для женщины, которая, как ты думал, никогда не узнает, кто это сделал. Ты чуткий — ты знаешь, когда меня нужно обнять, а когда оставить в покое, когда говорить, а когда молчать, когда поспорить со мной, а когда просто налить мне чаю и сесть рядом, и я не понимаю, как ты этому научился, потому что я сама себя так не понимаю, как понимаешь меня ты. Ты честный — со мной, с собой, перед нашими друзьями и перед всем остальным миром. Ты страстный — и я не только о том, что между нами происходит ночью, хотя об этом тоже, — ты страстный во всём, что ты делаешь: в своём бизнесе, в своих идеях, в эфире, в спорах со мной из-за пустяков, в том, как ты варишь это твоё невозможное зелье, и эта страсть в тебе — самое притягательное, что я когда-либо встречала в мужчине. И ты — мой, Драко, ты мой, и я до сих пор не могу до конца в это поверить. Ты стал для меня всем. Ты — мой самый разрушительный шторм, который перевернул всю мою жизнь с ног на голову. И одновременно с этим… ты — моя самая тихая, самая надежная гавань на свете. Я люблю тебя. Мерлин, я так безгранично сильно тебя люблю.       Драко опустил голову. Его плечи вздрогнули.       И Гермиона поняла — он плачет. По-настоящему. Молча, не пряча лица, как плачут только очень взрослые мужчины, которые давно разучились это делать и сейчас вспомнили заново.       — Драко. — Она соскользнула со стула, опустилась перед ним на колени, оказавшись с ним на одном уровне, и взяла его лицо в свои ладони. — Драко, посмотри на меня, пожалуйста.       Он поднял голову. Серые глаза были мокрыми. По щеке снова скатилась слеза, и он неловко смахнул её тыльной стороной ладони.       — Гермиона, — выдохнул он хрипло и попытался улыбнуться. — Я, кажется, не очень был готов к такому повороту. С тех пор, как я осознал свои чувства, я жил с мыслью, что эти слова я от тебя никогда не услышу. И я так привык к этому. Я думал — ладно, пусть так, главное, что ты есть где-то на этой планете и что у тебя всё хорошо. Я научился с этим жить.       Малфой прижался своим лбом к её лбу, зажмурившись, словно пытаясь убедить себя, что это не жестокий мираж.       — Но жизнь настолько непредсказуема, что вот мы здесь, в этой самой точке, — его губы дрогнули в слабой, неверящей улыбке, когда он снова открыл глаза и заглянул в самую глубину её заплаканного лица, — Где ты говоришь мне самые важные слова на свете и при этом переживаешь, что не заказала струнный квартет и не подготовила выверенный по секундам сценарий.       Гермиона засмеялась сквозь слёзы.       — Мне не нужна глянцевая картинка, Гермиона. Мне нужна ты. Вот такая, настоящая, дрожащая, в слезах и с перепачканным лицом в этой чёртовой лаборатории. Потому что то, что сейчас происходит между нами — это жизнь как она есть. И она совершенна только потому, что в ней есть ты, и ты только что сказала, что любишь меня. Ты могла сказать это под проливным дождем в Лютном переулке или посреди горящего Хогвартса, плевать, это всё равно бы стало лучшим моментом моей жизни.       Драко перевел дыхание, его грудь тяжело вздымалась. Он невесомо, кончиками пальцев провел по линии её подбородка, очерчивая контур губ.       — Я далеко не идеален. И я, наверное, до конца своих дней буду просыпаться в холодном поту от страха, что это всё сон. Но если ты действительно видишь меня таким… если моя любовь делает тебя такой счастливой, значит я всё делаю правильно. И будь я проклят, если позволю тебе пожалеть о своём признании. Я клянусь тебе, Гермиона. Я брошу весь этот мир, всю свою жизнь к твоим ногам. Я твой. Безвозвратно, целиком и навсегда.       И прежде чем она успела сделать хотя бы вдох, он накрыл её губы своими — глубоко, отчаянно, властно, вкладывая в этот поцелуй всю свою безграничную, всепоглощающую любовь.       — Скажи ещё раз, — тихо попросил он, когда отстранился.       — Я тебя люблю, Драко.       — И я тебя люблю. ***       Поместье Паркинсонов в этот день преобразилось, явив миру тот облик, о котором магическая Британия лишь догадывалась. Здание, славившееся своим мрачным, давящим стилем, сегодня расцвело, наконец получив повод раскрыть весь свой скрытый эстетический потенциал. Казалось, каждый камень и каждый витраж ждали этого события долгие годы. Старинный сад, обычно строгий и геометричный, за последние две недели был полностью преображён. По обе стороны от длинной белой дорожки, ведущей от парадного крыльца к беседке у озера, тянулись арки из живых цветов — белых пионов, кремовых роз, веточек ландыша и едва распустившейся сирени. Цветы были подобраны не случайно: Пэнси лично отобрала каждый сорт, забраковав четырнадцать вариантов, и в итоге остановилась на палитре «слоновая кость с лёгким флёром утреннего тумана», как она сама её называла. Паркинсон заставила всех своих помощниц в течение трёх недель искать соответствие этой формулировке в реальной природе. Реальная природа в итоге сдалась и предоставила Пэнси то, чего та хотела.       Над дорожкой парили волшебные фонарики — десятки, может быть, сотни маленьких хрустальных сфер, в каждой из которых горел крошечный огонёк живого света. Они медленно покачивались в воздухе, создавая иллюзию, будто гости идут под звёздным небом, опустившимся на землю специально ради них. К беседке у озера вели парящие свечи, ровные, белые, не оплавляющиеся, и каждая из них была закреплена в воздухе ровно на одной и той же высоте, что Гермиона про себя оценила как отдельный подвиг бытовой магии. Сама беседка была украшена так, что от неё захватывало дыхание: белый шёлк, переплетённый с живым плющом, гирлянды из мелких белых цветов, а сверху лёгкий магический полог, который создавал эффект перламутрового свечения над головами молодожёнов. По периметру стояли высокие хрустальные вазы с белоснежными лилиями.       Вокруг царила удивительная атмосфера: несмотря на середину сентября, над всей территорией поместья был наложен мощный чарующий купол. Он удерживал внутри тепло июльского вечера, позволяя гостям наслаждаться мягким воздухом, покуда за границами уютного пространства уже начинала гулять холодная осенняя прохлада.       Гостей было около трёхсот. Весь свет магической Британии — министр Кингсли Бруствер с супругой, главы департаментов, послы из Франции, Италии и Болгарии, директор Хогвартса Минерва МакГонагалл в торжественной тёмно-зелёной мантии, владельцы Гринготтса, представители всех уважаемых чистокровных родов, которые ещё не перессорились друг с другом после войны, и довольно много тех, кто перессорился, но временно об этом забыл ради свадьбы. У ограды парка, за специальной магической линией, толпились репортёры — Ежедневный Пророк, Ведьмополитен, Магический вестник, французский Le Sorcier, болгарский Вихър и ещё с десяток изданий, о которых мало кто знал в Британии. Колдофотографы вспыхивали камерами без перерыва. Пэнси накануне пригрозила любому, кто посмеет нарушить периметр, личным возмездием в виде проклятия неснимаемых прыщей, и репортёры, зная Пэнси Паркинсон, держались на положенной дистанции.       Гермиона стояла у цветочной арки, поправляя жемчужный браслет. На ней было длинное шёлковое платье глубокого изумрудного оттенка с тонкими бретелями и мягкой драпировкой на талии. Волосы она собрала в небрежный пучок, в который Драко лично, с очень сосредоточенным видом, утром вплёл крошечную серебряную заколку с изумрудом.       — Гермиона, — раздался у неё над ухом его низкий голос, — ты собираешься войти, или мы будем стоять у арки и провоцировать репортёров на ещё одну сотню снимков?       Она обернулась.       Драко выглядел безупречно: черный костюм идеального кроя, темно-серый шелковый галстук и серебряная булавка в виде змеи делали его образ невероятно притягательным. Гермиона была просто не в силах отвести от него завороженный взгляд.       — Поздно об этом переживать, Драко, — тихо засмеялась она. — Тем более мой сегодняшний наряд совершенно точно станет поводом для написания самой нелепой статьи в духе: «Победа Малфоя: Как заставить гриффиндорку полюбить цвета Слизерина?».       Драко на мгновение замер, а затем вскинул бровь и искренне расхохотался.       — «Больше не львица? Героиня войны явилась на свадьбу Избранного в цветах слизеринских змей», — процитировал он, комично изображая притворное удивление. — Я в полном восторге.       — Я знаю, — усмехнулась Гермиона, внимательно изучая его лицо. — Уверена, ты втайне наслаждаешься этими статьями. Драко лишь лукаво прищурился, поправляя манжеты:       — О, не просто наслаждаюсь. Я аккуратно вырезаю каждую заметку, включая самые ядовитые колонки Скитер, и бережно складываю их в маленький серебряный сундучок.       Она рассмеялась и легонько ударила его в плечо, но Драко мгновенно перехватил ее ладонь в воздухе, нежно поцеловал запястье и бережно расположил руку девушки на сгибе своего локтя. Вместе они неспешно двинулись по усыпанной гравием дорожке, ведущей к белоснежной беседке, где вот-вот должно было начаться главное торжество.       Рассадка гостей на церемонии оказалась отдельной историей. Когда Пэнси за месяц до свадьбы попыталась распределить ближайший круг друзей по сторонам — невесты или жениха, — она потратила на это ровно один вечер, после чего пришла к Гарри со словами: «Гарри, я сдаюсь. Они все ничьи. Точнее, все наши. Я сажаю их в один ряд, и пусть Мерлин разбирается.» Гарри философски согласился. Поэтому весь первый ряд был отдан родителям Пэнси и их друзьям, сидящим вперемешку:       Рон Уизли в тёмно-синем парадном костюме, и Падма Патил, в тонком серебристом платье с расшитыми рукавами, с длинной косой через плечо. Они держались за руки и тихо о чём-то переговаривались. Невооруженным глазом было видно, какая гармония царит между ними: супруги, состоящие в браке уже больше года, они до сих пор выглядели такими влюблёнными, будто только сошлись.       Рядом с ними — Джинни Уизли, в платье цвета шампанского, с распущенными рыжими волосами и тем самым выражением, с которым она обычно наблюдала за чем-то умилительным, и Блейз Забини в строгом тёмно-зелёном костюме. Он выглядел как всегда невозмутимо, лениво перебросив руку на спинку стула Джинни, и в его внимательном, цепком взгляде, скользящем по гостям, читалась полная готовность в любой момент превратить скучный светский вечер в нечто куда более запоминающееся.       Рядом — Теодор Нотт в тёмно-сером костюме, как всегда без галстука, с расстёгнутой верхней пуговицей, со своей очаровательной женой Луной, которая была облачена в воздушное платье цвета лаванды, с венком из настоящих живых цветов в волосах и крошечными серёжками в форме бабочек. Тот факт, что Теодор Нотт три года назад действительно женился на Луне Лавгуд, до сих пор обсуждался магической Британией как одно из самых неожиданных событий послевоенного десятилетия. Они, по всеобщему мнению, были идеальной парой.       И, наконец, Драко и Гермиона. Они сели последними в самом конце ряда, ближе к проходу.       Вскоре все приглашенные заняли свои места, и как только последний гость опустился на стул, над садом разлились первые торжественные аккорды, возвещающие о начале церемонии.       Все встали. Гарри уже ждал у алтаря — в чёрном костюме с белой бутоньеркой, заметно бледный, явно нервничающий, но с тем самым выражением, с которым он обычно встречал самые важные моменты своей жизни. Это был Гарри Поттер, в конце концов, он практически всегда был собранным, серьёзным и готовым ко всему.       И в этот момент в конце дорожки появилась Пэнси. Гермиона невольно ахнула. Пэнси Паркинсон в свадебном платье — это было зрелище, которое стоило увидеть. Платье было сшито в Париже, по эскизу, который Пэнси разрабатывала восемь месяцев совместно с одним из самых известных магических дизайнеров. Длинное, кремового цвета, с тонким кружевом по всему лифу, с открытыми плечами, длинным шлейфом и едва заметным серебристым свечением, которое создавало иллюзию, будто платье соткано из лунного света. Волосы Пэнси были собраны в высокую сложную причёску с маленькими белыми цветами. В руках — букет из тех же цветов, что и арки. Рядом с ней шёл её отец, Ричард Паркинсон, высокий, чуть седой, в парадной дорого расшитой чёрной мантии. Он вёл её к алтарю с таким достоинством, будто всю жизнь готовился именно к этой минуте.       Гости молчали, кто-то тихо вытирал слёзы. Молли Уизли в третьем ряду уже всхлипывала, прижавшись к плечу Артура. Минерва МакГонагалл сидела с прямой спиной, но её губы едва заметно подрагивали.       А Гарри…Гарри смотрел на Пэнси так, что у Гермионы перехватило дыхание. У него блестели глаза, по-настоящему блестели, казалось, ещё одна секунда — и он расплачется прямо у алтаря, на глазах у трёхсот гостей. Он не отводил от Пэнси взгляда ни на одну секунду. И когда она наконец оказалась рядом с ним, и мистер Паркинсон торжественно вложил её ладонь в его, Гарри тихо, почти беззвучно произнёс что-то, что услышала только Пэнси. Она мягко улыбнулась и кивнула.       Церемонию вёл старый волшебник из Министерства, он произносил традиционные слова — медленно, торжественно, с уважением к каждому слогу. А потом наступил момент клятв.       Пэнси повернулась к Гарри, глубоко вздохнула и заговорила — ровно, чётко, без бумажки.       — Гарри, ты был тем человеком, от которого я меньше всего ждала понимания, и тем, кто подарил мне больше всего любви. Я клянусь быть твоим тихим пристанищем после долгих битв и самым верным союзником во всех наших начинаниях. Я выбираю тебя сегодня и выбираю каждый день после — несмотря ни на что и вопреки всему, что было раньше. Гарри, я обещаю не просто быть твоей женой, но стать той, чье имя ты будешь шептать как самое дорогое заклинание. Мы многое оставили в прошлом, и сегодня мы начинаем историю, которую пишем только вдвоем. Я клянусь поддерживать огонь в нашем очаге, какой бы холодной ни была погода за окном, и хранить нашу любовь как самое ценное сокровище.       Гарри судорожно вздохнул, стараясь справиться с нахлынувшими эмоциями.       — Пэнси, — он начал, и его голос дрогнул в самом начале, но он собрался, — я всегда искал смысл в великих свершениях, но истинное счастье нашёл в твоем взгляде, который видит во мне просто человека, а не живую легенду. Ты стала тем самым теплом, в котором я обрёл дом после долгих лет холода и неопределённости. Я клянусь быть твоей надёжной опорой и самой преданной любовью, разделяя с тобой каждый миг — от самых простых будней до великих радостей нашей новой жизни. Ты — моё самое осознанное и прекрасное решение, и я обещаю беречь наше хрупкое счастье от любых невзгод, делая его смыслом каждого моего вздоха. Ты для меня больше, чем просто жена, ты — мой мир, который я обязуюсь любить, уважать и оберегать до конца моих дней.       Когда Гарри закончил, по рядам гостей прокатилась волна затаенных вздохов и тихих всхлипов — кто-то украдкой вытирал глаза платочком, кто-то просто замер, не в силах скрыть искреннего восхищения. Это была поистине прекрасная церемония, честная до последней капли, а глубина и искренность прозвучавших клятв не оставили равнодушным ни одного человека, присутствующего в этот вечер.       Глядя на то, как счастливый Гарри целует свою новоиспечённую жену, Гермиона не могла удержаться — в её голове промелькнула мысль, которая, наверное, в этот вечер посетила каждую незамужнюю девушку. Мысль о том, каково это — стоять там, у алтаря в белом платье и с букетом и слушать, как мужчина, которого ты любишь, произносит тебе клятву на глазах у всех твоих близких. Гермиона представила себя на месте Пэнси. В длинном белом платье — нет, не таком пышном, она бы выбрала что-то простое, элегантное, с минимумом украшений. С небольшим букетом белых калл в руках. И увидела — отчётливо, ясно, как будто это происходило прямо сейчас, — мужчину, который стоял бы у алтаря и смотрел на неё с обожанием.       Это был Драко.       Это мог быть только Драко.       Гермиона ощутила, как в груди снова, совсем как недавно в лаборатории, разлилось знакомое, пронзительное тепло, а сердце сжалось от переполнявших её нежности и любви. Она тихо вздохнула, чтобы Драко не услышал, но он, конечно, услышал и, не отрывая взгляда от алтаря, мягко сжал её ладонь в ответ. Будто всё понял, будто и сам думал о том же. Гермиона не решилась повернуть голову. Если бы она увидела сейчас его лицо, она бы, наверное, расплакалась прямо здесь. Через сорок минут после церемонии репортёров вежливо, но твёрдо выпроводили за пределы поместья. Пэнси лично проследила за этим.       Когда последний репортёр аппарировал, сад преобразился во второй раз за вечер. Дорожка между арками превратилась в широкую танцевальную площадку, а беседка у озера исчезла. На её месте возникли небольшие круглые столы под открытым небом — тёмное дерево, кремовые скатерти, столовое серебро, хрустальные бокалы, и в центре каждого стола стояла низкая ваза с теми же цветами, что украшали арки. Над головами гостей парило ещё больше фонариков, чем во время церемонии, теперь они мерцали тёплым золотистым светом. Рядом с танцевальной площадкой играл небольшой струнный ансамбль, а ближе к ночи, как все знали, должен был появиться полноценный магический оркестр.       Это была действительно нетипичная свадьба для чистокровных волшебников. Гермиона ожидала чопорности, длинных скучных тостов, расшаркиваний и тонкой светской фальши, которая обычно сопровождала такие мероприятия. Вместо этого она увидела совершенно другое: гости смеялись по-настоящему, Молли Уизли уже обнималась с матерью Пэнси на глазах у нескольких сотен человек, и обе при этом тихо плакали — каждая о чём-то своём, МакГонагалл, сняв торжественную мантию, в строгом платье танцевала медленный вальс с Кингсли Бруствером, Артур Уизли с горящими глазами обсуждал что-то с магическим послом из Италии — Гермиона была почти уверена, что речь идёт о маггловских автомобилях; дети — а на свадьбе их оказалось довольно много — гоняли по саду маленьких светящихся фей, которых специально для них выпустила Пэнси.       Это было по-настоящему душевно и трогательно до мурашек.       Взяв с парящего подноса по бокалу с игристым, Драко и Гермиона, неспешно пошли в сторону уже расположившихся гостей. Они нашли свою компанию у одного из столиков, ближе к озеру. Там уже сидели Блейз с Джинни, Теодор с Луной и Рон с Падмой.       — Драко! — Блейз поднял свой бокал. — Признайся, ты плакал на церемонии.       — Блейз, я не плакал.       — Я видел, как у тебя блестели глаза.       — У меня аллергия на волшебную пыльцу.       — У тебя нет аллергии на пыльцу.       — Конечно же, есть. Просто она появляется только на свадьбах моих друзей.       Теодор, не отрывая взгляда от Луны, которая что-то увлечённо рассказывала Падме про какое-то редкое существо, лениво произнёс:       — Знаете, о чём я подумал во время церемонии? — произнес он задумчиво.       — О чём? — отозвалась Гермиона.       — О том, что если бы кто-то в Хогвартсе предсказал мне сегодняшний вечер, я бы решил, что этому человеку срочно пора на обследование к целителю разума. Только представьте: я сижу в первом ряду на свадьбе Гарри Поттера и Пэнси Паркинсон, счастливо женат на Луне Лавгуд, и делю один стол с Гермионой Грейнджер и тремя Уизли: Джинни, Роном и Падмой... — Он покачал головой. — А сейчас это просто наша жизнь. И это… это так странно осознавать.       Луна, не отрываясь от своего бокала, мечтательно произнесла:       — Просто мы настолько повзрослели, что прекратили видеть друг в друге только старые обиды и знамена факультетов. Мы позволили себе выйти за рамки того, кем нас считали раньше, и именно поэтому сейчас мы здесь — там, где и должны быть, наполненные настоящим счастьем, которое просто не могло существовать в то время в стенах нашей школы.       Рон, который к этому моменту уже допивал свой третий бокал шампанского задумчиво посмотрел на сидящих чуть поодаль Гарри и Пэнси и произнёс:       — Знаете, что меня больше всего удивляет?       — Что? — хором отозвались все.       — Что не успеем мы оглянуться, как у нас у всех будут дети. — Он обвёл взглядом стол. — Мерлин, а если они все пойдут одновременно в Хогвартс, я почти уверен, что Макгонагалл тут же уволится.       Все засмеялись, представив новое поколение Поттеров, Уизли, Забини и Малфоев.       Луна и Теодор переглянулись и загадочно улыбнулись, что не скрылось от внимательных глаз друзей.              — Вообще-то, — мягко произнесла Луна, — мы как раз сегодня хотели объявить, что мы с Тео ждём ребёнка. Я на втором месяце.       За столом разразилась буря. Поздравления, объятия, восклицания, ещё одна порция шампанского. Гермиона обнимала Луну со слезами на глазах. Драко пожимал руку Теодору и говорил ему что-то тихое, серьёзное, чего Гермиона не расслышала. В этот момент все осознали, что этот малыш станет первым ребенком в их большой, ставшей наконец по-настоящему единой семье. И было ясно, как день: этому ребенку невероятно повезло, ведь он появится на свет в окружении такого количества любящих дядь и теть, готовых разделить с ним всё счастье этого удивительного мира.       Спустя какое-то время Драко отошёл к бару за напитками. Гермиона осталась за столиком с Луной, Джинни и Падмой, которые с таким жаром принялись обсуждать последние светские сплетни и самые нелепые наряды, замеченные на гостях этим вечером, что Гермиона с интересом включилась в беседу, с улыбкой слушая их оживленные комментарии.       Пока Драко ожидал заказанные напитки, к нему подошёл Рон. Судя по слегка неровной походке и характерному весёлому блеску в глазах, он уже успел пропустить неприличное количество бокалов. Рон без тени смущения опёрся локтем о барную стойку и, глядя на Драко с привычной уже легкостью, непринужденно произнес:       — Малфой.       — Уизли.       — Ты уже купил кольцо?       Драко медленно повернул голову.       — О Мерлин, Уизли, только не начинай…— простонал Драко, — Пожалуйста, я тебя умоляю. Только что Забини спрашивал меня о маленьких светловолосых кудрявых детях, теперь ты — со своим кольцом. Вы что, в сговоре?       — Да ладно тебе, — Рон отмахнулся бокалом. — Я же по-дружески. Так, что, Драко, ты уже выбрал кольцо — да или нет?       Малфой закатил глаза, не в силах скрыть досаду от такой обезоруживающей прямоты Рона. Сперва он захотел привычно отшутиться или съязвить, но в самый последний момент, глядя на по-мальчишески искреннее выражение лица Уизли, он почему-то решил промолчать и оставить колкости при себе.       — Уизли.       — М?       — Я тебе скажу кое-что, но если ты кому-нибудь расскажешь, — кому угодно, я серьёзно, — я тебя прокляну так, что ты пожалеешь, что вообще ко мне сегодня подошёл. Договорились?       Рон моргнул. Кажется, до него начало доходить, что Драко не шутит.       — Договорились, — серьёзно ответил он.       — Да, я заказал ей кольцо. — Драко смотрел Рону прямо в глаза. — Оно уже готово и лежит у меня дома, в сейфе и просто ждёт своего момента. — Он сделал паузу. — И, пожалуйста, сделай так, чтобы я не пожалел о том, что рассказал это тебе. Знаешь только ты, Рон.       Рон.       Они знали друг друга с одиннадцати лет, но ни разу за всё это время Драко не называл Рона Роном. Только Уизли или Уизел. Поэтому услышав такое обращение, Рон как будто моментально протрезвел. Он медленно выпрямился, поставил бокал на стойку и серьёзно посмотрел на Малфоя.       — Ты молодец, Драко.       — Прекращай, ты становишься пугающе дружелюбен.       — Я серьёзно, Малфой, — Рон неловко переступил с ноги на ногу, но взгляда не отвёл. Говорил он непривычно тихо. — Я за вас с Гермионой очень рад. Вы… ну, вы отличная пара, правда. Если так посмотреть, я для неё лучшего варианта и пожелать бы не смог. — Он прочистил горло, собираясь с мыслями. — Между нами всякое было, но сейчас она для меня всё равно что сестра. Я знаю её с одиннадцати лет. И клянусь тебе: я никогда, ни разу за все эти годы не видел её такой счастливой, как сейчас с тобой. Даже близко. Так что… в общем… просто продолжай в том же духе. Делай её счастливой.       — Уизли… — он запнулся. — То есть, Рон.       Рон выразительно вскинул бровь и в ту же секунду его лицо вновь приняло привычный насмешливый вид.       — Можно Рон. Мне нравится, как ты это произносишь.       — Мерлин…В общем, спасибо…Ну, за твои слова.       — Не за что, Малфой. — Рон прислонился плечом к стойке, понизив голос до заговорщического шепота. — Тебе тоже спасибо       — За что? — Драко озадаченно приподнял бровь.       — За то, что Тео и Блейз теперь должны мне по пятьдесят галеонов, — Рон довольно подмигнул, — Я никому не скажу про кольцо, но когда ты сделаешь ей предложение, ты должен будешь подтвердить при свидетелях, что кольцо было у тебя с сентября.       Драко раздраженно выдохнул, потирая переносицу:       — Салазар, какие же вы все придурки. Этот долбаный тотализатор — чья это была идея? Тео, верно?       — Да, он всегда такой затейник, — не скрывая гордости, ответил Рон.       — Но я не ожидал такого от Блейза, — Драко покачал головой, в его голосе слышалось искреннее возмущение. — Вы, мать вашу, окончательно испортили мне Блейза.       Рон лишь закатил глаза, потягивая свой напиток, и весело добавил:       — Просто смирись, Малфой. ***       Было уже сильно за полночь, когда часть гостей покинула мероприятие, а другая часть разбрелась по обширной территории поместья.       За их круглым столиком остались только двое — Драко и Гермиона. Перед ними стояли два полупустых бокала шампанского и маленькое блюдце с недоеденным десертом. Фонарики и свечи горели уже не так ярко, как в начале вечера, музыка играла где-то очень далеко, и казалось, что они с Драко сидят в собственном маленьком пузыре посреди чужого засыпающего праздника.       Гермиона с легкой подозрительностью наблюдала за Драко поверх края своего бокала. Он был непривычно молчалив, погружён в собственные мысли и, как ей показалось, слегка напряжён. Драко смотрел куда-то вдаль, поверх её плеча, на теплую россыпь медленно гаснущих волшебных фонариков, и то и дело машинально проводил кончиками пальцев по задней стороне шеи. Это было едва заметное, почти автоматическое движение, будто он разминал затекшую мышцу или пытался избавиться от какого-то незримого раздражения, затаившегося под кожей.       За те месяцы, что они провели, практически не расставаясь, Гермиона хорошо изучила язык его тела, так что она знала этот жест. Это была одна из тех маленьких привычек, которые Малфой не контролировал, потому что не подозревал, что она у него есть.       — Драко.       Он вздрогнул, словно вынырнул из глубокого омута своих мыслей.       — Что с тобой? — она не сводила с него проницательного взгляда.       Драко резко перевёл взгляд на неё, слегка моргнув, будто пытаясь сфокусироваться.       — Всё нормально, любовь моя.       — Нет, — твердо отозвалась она.       — Нет? — недоумённо переспросил он.       — Не нормально, — Гермиона мягко склонила голову набок, изучая его лицо. — Драко, ты последние пятнадцать минут без конца трогаешь шею.       — Что?       — Заднюю сторону шеи. Вот так, — она сама едва коснулась пальцами собственной кожи, показывая жест. — Ты всегда так делаешь, когда нервничаешь или обдумываешь какой-то серьезный план, о котором боишься сказать вслух. Так в чём дело? Выкладывай.       Драко медленно опустил руку, которой как раз — в эту самую секунду — снова потянулся к шее. Поймав себя на полпути, он посмотрел на собственную ладонь так, будто она его предала.       — Я не подозревал, что у меня есть эта привычка, — пробормотал он и виновато улыбнулся.       — Я знаю. Поэтому ты её и не контролируешь. — Гермиона осторожно улыбнулась. — Драко, я вижу, ты о чём-то переживаешь. Что случилось?       Гермиона видела, как у него внутри идёт борьба. Видела, как он пытается решить, говорить сейчас или подождать. Видела, как он мысленно перебирает варианты. Потом он медленно выдохнул и положил обе ладони на стол, так спокойно и осознанно, как будто, наконец, принял решение. — Хорошо, Гермиона. Хорошо, я скажу. — Он сделал паузу. — Я уже несколько дней не могу выбросить из головы одну идею, я практически всё время об этом думаю, и, честно говоря, планировал поговорить с тобой после свадьбы, например, завтра днём в спокойной обстановке, но эта свадьба, эти красивые клятвы, новость о малыше Ноттов — всё это немного выбило меня из колеи, и я…— Драко замялся, подбирая слова, — Я понимаю, что это может прозвучать слишком рано, мы вместе всего несколько месяцев…Но, Гермиона, посмотри на нашу жизнь последние два месяца. Мы спим в одной постели практически каждую ночь, иногда у тебя, иногда у меня. Ты держишь у меня дома половину своих книг, я держу у тебя половину своих рубашек. У тебя в ванной стоит мой шампунь, гель для душа и зубная щетка, а у меня твоё это бесконечное количество кремов, в которых я до сих пор не разобрался. Я больше не понимаю, где чей дом, поэтому…       — Хорошо, — тихо, но абсолютно уверенно перебила она, не дав ему закончить.       Драко осекся на полуслове и изумленно моргнул.       — Что? — неуверенно переспросил он.       — Я говорю, что согласна съехаться. Мы фактически живём вместе, просто в двух квартирах, и ты прав, это дезориентирует.       Он оторопело откинулся на спинку стула, глядя на её теплую, сияющую улыбку.       — Подожди, ты даже не дослушала! — вдруг возмутился он, хотя уголки его губ уже начали предательски подрагивать. — Грейнджер, у меня был заготовлен список аргументов. Увесистый такой, убедительный список. Я был уверен, что ты включишь голос разума на полную мощность, начнешь рассказывать мне про то, что мы вместе всего пару месяцев, что это слишком рано, что мы торопим события… Я готовился к дебатам уровня Визенгамота!       Гермиона искренне рассмеялась, накрыв его руки своими тёплыми ладошками.       — Ты уверена, Гермиона? Потому, что если ты считаешь, что это слишком рано — мы подождём. Сколько угодно. На самом деле, несмотря на подготовленный внушительный список аргументов, я только хотел озвучить эту идею, чтобы…       — Мне не нужны аргументы, Драко.       Он всё еще неверяще смотрел на Гермиону.       — Но…почему?       — Драко, — она посмотрела ему прямо в глаза, — ты глупенький.       — А это здесь при чём, ведьма?       Она тихо рассмеялась, и это было так заразительно, что Драко невольно расслабился и тоже улыбнулся.       — Конечно, я хочу с тобой жить. Потому что я люблю тебя, — просто ответила она, и в этих словах было столько спокойной уверенности, что у Драко перехватило дыхание. — И потому что мне, честно говоря, до чёртиков надоело таскать свои вещи из одной квартиры в другую через камин. А еще… сегодня утром я заглянула в свой холодильник в поисках сыра, и знаешь, что я там нашла? Три зеленых яблока.       Драко непонимающе уставился на неё.       — И?       — И то, Малфой, что я терпеть не могу зелёные яблоки, — она лукаво прищурилась. — Зато ты их обожаешь. И в ту секунду мне пришла в голову забавная мысль: мой холодильник незаметно превратился в продолжение твоего холодильника.       Драко не выдержал и тихо, бархатисто рассмеялся, переплетая свои пальцы с её.       — У меня был заготовлен похожий аргумент, но про ванную комнату. У меня в ванной стоит восемь баночек абсолютно пугающего назначения, которые я боюсь даже трогать.       — Шесть из них предназначены для укрощения моей буйной гривы, — усмехнулась Гермиона.       — Я подозревал это, — нарочито серьёзно кивнул Драко.       Гермиона улыбнулась, глядя, как теплый свет фонариков отражается в его глазах. Несмотря на то, что формально их отношения начались совсем недавно, этот шаг вовсе не казался ей поспешным. Внутри не было ни тени сомнения. Наоборот, всё ощущалось так естественно, словно иначе и быть не могло.       Драко чуть сжал её руку и кивнул в сторону выхода из сада.       — Ну что, пойдем домой?       Гермиона лукаво взглянула на него из-под ресниц.       — К тебе или ко мне?       Его глаза потемнели, наполнившись безграничной, глубокой нежностью.       — Ко мне. И я очень надеюсь, что это последний раз, когда ты задаешь мне этот вопрос, — тихо ответил он, поднимаясь и помогая ей встать. — Потому что завтра же мы решим, где будем жить. Мне абсолютно всё равно, будет ли это твоя квартира, моя, или мы купим совершенно новый дом где-нибудь в тихом месте или в шумном, мне без разницы, Гермиона. Главное, чтобы вместе.       — Хорошо, значит мы в последний раз идем к тебе домой, — она улыбнулась. — а с завтрашнего дня будем думать, где будет просто «домой», «к нам домой».       — Мне чертовски нравится, как это звучит, Гермиона.       — Мне тоже.