Камера с видом на пепел

Глава 1. Камера с видом на пепел В башне пахнет старым воском и остывшим чаем. Третий час пополудни, но свет уже скупой, неохотный — окно выходит на север, и солнце сюда заглядывает только летом, да и то словно извиняясь. Сейчас осень, и стекло затянуто изморосью. Корделия сидит в кресле, поджав под себя ноги. Платье тёмно-зелёное, бархатное — единственное, что осталось от прежней жизни, не считая фамильного перстня на среднем пальце и привычки смотреть на людей так, будто это они заперты с ней, а не наоборот. На коленях — раскрытая книга. Она не читает. Она ждёт. Вчера стражник обмолвился, что регент прислал ей «подарок». Подарки от регента — это всегда насмешка, завёрнутая в шёлк. В прошлый раз это был портрет покойной сестры, доставленный в траурной рамке. Корделия повесила его над камином и каждый вечер смотрела Изольде в нарисованные глаза, пока служанка не начинала креститься и бормотать про ведьмовское отродье. Сегодня подарок должен прибыть лично. Она слышит шаги за дверью — не тяжёлые, не стражничьи. Лёгкие, пружинистые, с каким-то нахальным ритмом. Кто-то насвистывает. Дверь распахивается без стука. — Стучать не пробовал? — Корделия не поднимает головы. Переворачивает страницу, хотя не помнит, что было на предыдущей. — А зачем? — голос низкий, с трещинкой смеха. — Если б ты ждала кого-то другого, ты бы заперлась. А ты не запираешься. Значит, ждала меня. Она наконец поднимает глаза. Он стоит в дверном проёме, заполняя его почти целиком. Высокий. Очень высокий — она, даже если встанет на цыпочки, едва дотянется макушкой до его подбородка. И сложён не как шут — у шутов, насколько она помнит, обычно кривые спины, тощие руки и лица, по которым пляшут тени от постоянного страха. У этого плечи широкие, талия узкая, и стоит он так, будто это ему принадлежит башня, а не ей. Одет нарочито нелепо: камзол сшит из лоскутов разных тканей — бархат, парча, кожа, — но сидит слишком хорошо, чтобы быть случайностью. Чёрные волосы вьются чуть ниже ушей, влажные после дождя. И глаза. Глаза у него ярко-голубые. Не просто голубые — таких не бывает у людей. Слишком чистый, слишком светлый оттенок, как лёд на весеннем озере, когда солнце бьёт сквозь него и подсвечивает глубину. В них есть что-то неправильное, нечеловеческое — то ли слишком много света, то ли его полное отсутствие за радужкой. На секунду Корделии кажется, что она смотрит в колодец, у которого нет дна. Он ловит её взгляд и улыбается — широко, нахально, так, что на щеках проступают ямочки. — Нравлюсь? Корделия захлопывает книгу. — Ты шумный. И мокрый. С тебя капает на ковёр. — Это не ковёр, — он шагает в комнату, оставляя мокрые следы. — Это половик. Ковры у принцесс, а ты, насколько я слышал, теперь просто узница. Узницам положен половик. Он останавливается в двух шагах от её кресла — ровно на границе дозволенного. Слишком близко, чтобы она могла его игнорировать, слишком далеко, чтобы она могла его ударить. — Меня зовут Вэлиан, — говорит он, отвешивая поклон, который выглядит как издевательство над самим понятием поклона. — Я твой новый шут. Буду развлекать тебя, пока ты не сойдёшь с ума. Или пока я не сойду. Посмотрим, кто первый. — Мне не нужен шут. — Врёшь. Тебе не нужен никто — это другое. А шут нужен всем. Шут — это зеркало, в которое можно смотреться, не боясь увидеть правду. Потому что правда кривляется и показывает язык. Он достаёт откуда-то из-за пазухи яблоко — зелёное, кислое на вид — и вгрызается в него с хрустом. Сок течёт по подбородку, он вытирает его рукавом. — Хочешь? — Я не ем с рук незнакомцев. — А с рук знакомых? — Я не ем с рук. Он хмыкает и падает в кресло напротив — её второе кресло, в котором никто никогда не сидел. Закидывает ногу на ногу. Сапоги у него тоже дурацкие — с бубенцами на голенищах. Они позвякивают при каждом движении. — Значит, так, принцесса, — он произносит «принцесса» так, словно это неприличное слово. — Регент хочет, чтобы я тебя развлекал. Но я не умею жонглировать. Ну, то есть умею, но только кинжалами. И не умею петь. Вернее, умею, но только такое, от чего у дам краснеют уши. — И за что же тебя тогда держат? — Корделия откидывается на спинку кресла, позволяя себе ленивую улыбку. — За красивые глаза? — О, заметила всё-таки, — он подаётся вперёд, упираясь локтями в колени. Глаза вспыхивают. — А мне говорили, ты слепая. — Кто говорил? — Люди. Те, что шепчутся за дверями. Говорят, принцесса спятила после смерти сестры. Говорят, она по ночам воет на луну. Говорят, она убила Изольду и теперь гниёт в башне, как старая колода. Он произносит это легко, почти весело, но взгляд не отводит — и в этом взгляде нет веселья, только проверка. Он смотрит, как она отреагирует. Не дёрнется ли. Не отведёт ли глаза. Корделия не дёргается. — И ты пришёл посмотреть на чудовище? — Я пришёл, потому что меня прислали, — он снова откидывается назад. — Но да, чудовище меня бы устроило. С чудовищами проще. У них клыки и когти, и всё понятно. А ты сидишь тут с книжкой, в бархатном платье, и смотришь на меня так, будто я уже у тебя в должниках. Это пугает сильнее. Корделия встаёт. Он не двигается, но она чувствует, как его внимание обостряется — как у кота, заметившего движение в траве. Она подходит к окну, проводит пальцем по запотевшему стеклу, оставляя прозрачную дорожку. — Регент хочет, чтобы ты сломал меня, — говорит она спокойно, не оборачиваясь. — Ему мало запереть меня здесь. Ему нужно, чтобы я сломалась. Призналась в убийстве. Или сошла с ума. Или опозорилась. Ты — инструмент. — Я знаю, — отвечает Вэлиан. — И тебе не стыдно? — Стыдно? — она слышит, как он смеётся — коротко, сухо. — Принцесса, я был рабом на соляных копях. Потом — карманником в портовом городе. Потом — смертником в темнице. Меня вытащили оттуда, чтобы я играл дурака перед тобой. Думаешь, у меня есть место для стыда? Оно всё занято шрамами. Корделия оборачивается. — И что же ты хочешь получить за свою работу? Свободу? — Свобода — это слишком большое слово. Я хочу жить. Мне обещали жизнь, если я доведу тебя до ручки. Жизнь — это хорошая валюта. — Тогда ты в ловушке, — она улыбается уголком губ. — Потому что я не собираюсь ломаться. — Я тоже не собираюсь ломаться, — он встаёт, и бубенцы на сапогах звякают. — Значит, у нас патовая ситуация. Два упрямых идиота в одной башне. Предлагаю перемирие. — Перемирие? — Ты делаешь вид, что я тебя развлекаю. Я делаю вид, что ты меня не выносишь. А в свободное время мы пьём чай и молча ненавидим друг друга. — Чай уже остыл, — говорит Корделия. — Я заварю новый. Он идёт к столику у камина, и она замечает, что он двигается слишком плавно для человека его сложения. Ни одного лишнего жеста. И на поясе у него не бубенцы, а ножны — сейчас, когда камзол распахнулся, видно. — Ты носишь оружие, — говорит она. — А ты наблюдательна, — он берёт чайник, проверяет воду. — Да, ношу. Здесь скучно, а кинжалы — это мои единственные друзья. Не считая тебя, конечно. Ты мой новый друг. — Я тебе не друг. — Ну, значит, старый враг. С врагами даже проще. Он заваривает чай, и в комнате пахнет мятой. Корделия смотрит на его спину — широкие плечи, чёрные завитки волос на затылке, — и думает о том, что этот человек опаснее, чем хочет казаться. Он не просто шут. Он что-то ещё. — Зачем тебе на самом деле это? — спрашивает она тихо. — Ты мог бы сбежать. Ты явно умеешь обращаться с кинжалом. Зачем ты здесь? Вэлиан оборачивается. В голубых глазах — ни тени улыбки. — Может, мне просто нравятся рыжие. — Врёшь. — Конечно, вру. Я шут. Это моя работа. Он протягивает ей чашку. Корделия берёт — их пальцы не соприкасаются. Она делает глоток. Чай заварен идеально. — Ты умеешь заваривать чай, — говорит она. — Я много чего умею, принцесса. Ты ещё удивишься. Он садится обратно в кресло и снова вгрызается в яблоко. Тишина между ними — уже не враждебная, а какая-то настороженная, как затишье перед грозой. Корделия возвращается в своё кресло. Открывает книгу. Не читает. Думает. О том, что новолуние — через три недели. И если этот шут увидит её в такую ночь, всё изменится. Либо он побежит к регенту с докладом. Либо она его убьёт. Либо — что-то третье, чего она пока не может представить. — Ты долго собираешься тут сидеть? — спрашивает она, не отрываясь от страницы. — Пока ты не прогонишь. — Я могу прогнать прямо сейчас. — Можешь. Но не прогонишь. — Почему? — Потому что я тебе уже интересен, — он улыбается, и в этот раз улыбка доходит до глаз. — А интерес — это такая штука, принцесса. Он затягивает. Скоро ты сама будешь ждать, когда я приду. Корделия поднимает взгляд от книги. Смотрит на него долго, оценивающе — так смотрят на шахматную доску перед первым ходом. — Знаешь, шут, — говорит она медленно, — есть разница между интересом и любопытством. Любопытство убило кошку. А интерес… интерес убивает медленно. — Я не кошка. — Нет, — она возвращается к книге. — Ты — мышь. Вэлиан смеётся — искренне, с удовольствием. И не отвечает. За окном сгущаются сумерки. Где-то внизу, в замке, зажигают факелы. Скоро придёт стража и выставит шута вон. Но пока — у них есть час. Или два. Или целая вечность, запертая в четырёх стенах. Корделия переворачивает страницу. Вэлиан доедает яблоко. И никто из них не знает, что эта игра уже началась — и проиграют в ней оба.