Правила чужой игры

Глава 2. Правила чужой игры Утро началось не с рассвета — с грохота. Корделия открыла глаза и несколько мгновений смотрела в потолок, пытаясь понять, что именно её разбудило. Грохот повторился — что-то металлическое упало на каменный пол и покатилось. Затем — голос, низкий и совершенно не обеспокоенный: — Прошу прощения. Я хотел заварить чай, но твой чайник решил покончить с собой. Она села в постели, откидывая одеяло. В камине уже горел огонь — значит, он здесь давно. И стражники его впустили, не спросив её разрешения. Это было плохо. Это означало, что у него есть доступ в её комнату в любое время суток. Вэлиан стоял у перевёрнутого столика, держа в одной руке помятый чайник, в другой — крышку от него. На полу блестела лужа воды. Он был одет иначе, чем вчера: тёмно-красный камзол попроще, без бубенцов, зато с вышивкой серебряной нитью по воротнику — слишком изящной для шута. Волосы ещё влажные после умывания, глаза в утреннем свете казались почти прозрачными. — Ты всегда врываешься к дамам до завтрака? — Корделия накинула на плечи шаль. — Только к тем, которые в прошлый раз обещали меня выгнать и не выгнали. — Он поставил чайник на стол и развёл руками. — Я решил, что это приглашение. — Это была неопытность. Я думала, ты уйдёшь сам. — Я никогда не ухожу сам. Меня нужно выносить. Она встала, подошла к умывальнику. Движения были спокойными, размеренными — она не собиралась показывать ему, что её раздражает его присутствие. Или что оно её не раздражает. В любом случае, он не заслуживал такой реакции. — Если ты собираешься торчать здесь каждый день, — сказала она, набирая воду в ладони, — тебе придётся выучить несколько правил. — Обожаю правила. Особенно чужие. Особенно когда их можно нарушать. — Правило первое. — Она выпрямилась, вытерла лицо полотенцем и повернулась к нему. — Ты не входишь, пока я не разрешу. — А если ты не разрешишь никогда? — Значит, стоишь под дверью и мёрзнешь. — Жестоко. — Правило второе. Ты не трогаешь мои вещи. Он поднял руки в притворной капитуляции: — Чайник был общественным достоянием. — Чайник был фарфоровым и стоил больше, чем твоя жизнь на соляных копях. — О, — он опустил руки. — А ты умеешь бить по больному. Уважаю. — Правило третье. — Она шагнула ближе, останавливаясь на том же расстоянии, что и вчера: два шага, не больше. — Ты не приближаешься ко мне, пока я не подойду сама. Вэлиан склонил голову набок. Солнечный луч упал на его лицо, и Корделия снова заметила эту странность в глазах — не просто яркий цвет, а что-то глубже, как если бы за радужкой плескался свет, не принадлежащий этому миру. — А если ты никогда не подойдёшь? — Значит, ты никогда ко мне не приблизишься, — она пожала плечами. — Меня это устраивает. — А меня нет. — Мне всё равно. — Нет, не всё равно, — он улыбнулся, и в улыбке мелькнуло что-то острое. — Ты установила правила, потому что я тебя волную. Если бы я был просто шутом, ты бы не тратила на меня дыхание. А так — ты уже думаешь обо мне, придумываешь границы, выстраиваешь стены. Стены строят только против тех, кто способен их разрушить. Корделия молча смотрела на него. Он был прав — и от этого хотелось швырнуть в него полотенцем. Но она не доставит ему такого удовольствия. — Ты закончил? — спросила она ледяным тоном. — С утренней философией — да. С чаем — ещё нет. Я заварю новый. Тот, что был, частично на полу, частично на мне. — Заваривай. Только свари мне заодно яйцо. — Я похож на повара? — Ты похож на человека, который хочет здесь остаться. Отрабатывай. Она села к столу, поправила шаль на плечах. Он хмыкнул и пошёл к камину — не огрызнувшись, не отказавшись. Это было интересно. Шут не спорил с работой. Шут спорил только со словами. Она наблюдала, как он разбивает яйцо в котелок, как двигаются его плечи под тканью, как ловко он орудует ножом, нарезая хлеб. Движения точные, без суеты. Человек, который провёл годы в кандалах, не режет хлеб так. Человек, который был карманником, не держит нож с такой уверенностью, будто это продолжение руки. — Где ты научился обращаться с оружием? — спросила она. Он не обернулся. — Я же говорил. Соляные копи. Там либо учишься защищаться, либо становишься солью. — На копях не учат фехтованию. Там ломают спины и души. Фехтованию учат в другом месте. Пауза. Он положил нож на стол, обернулся. — Ты слишком внимательна для девушки, которая три года сидит в башне и читает книги. — У меня было много времени, чтобы научиться читать людей. — И что ты прочитала во мне? Она задумалась на мгновение. Рыжие кудри упали на плечо, она откинула их назад движением головы. — Ты был солдатом. Или кем-то близким к этому. Ты держишь спину как человек, который привык носить доспехи. У тебя шрамы на запястьях — но не от кандалов, а от верёвок. Кандалы стирают кожу иначе. Тебя связывали, но не в тюрьме. Вэлиан не улыбался. Голубые глаза смотрели на неё в упор, и в них больше не было искр смеха. — Я был наёмником, — сказал он тихо. — Недолго. Потом меня предали свои же, продали в рабство. Кандалы были потом. Сначала — верёвки. — За что тебя предали? — За то, что я отказался убить одного человека. Ребёнка. Корделия медленно кивнула. Это не было проверкой на жалость — она видела, что он не ждёт сочувствия. Он просто ответил на вопрос. — Ты жалеешь? — спросила она. — О том, что отказался? Нет. О том, что доверился не тем? Да. — Значит, ты умеешь учиться на ошибках. — Только на тех, которые меня не убили. — А тех, которые убили, у тебя, видимо, не было. Он неожиданно улыбнулся — по-настоящему, широко. — Остроумно. Я записываю в свой блокнот. «Принцесса два: шут ноль». — Вторая? Когда ты успел получить первый балл? — Вчера. Когда ты сказала «мышь». Она фыркнула — не смех, но уже что-то близкое к нему. И сразу одёрнула себя. Нельзя позволять ему думать, что он ей нравится. Даже если он действительно… занятный. Завтрак прошёл почти мирно. Вэлиан сидел за тем же столом, что и она — вчера это показалось бы невозможным, но сегодня Корделия решила, что есть напротив него безопаснее, чем спиной к нему. Он ел аккуратно, не чавкал, не крошил хлеб на скатерть. Ещё одна деталь, не вяжущаяся с образом каторжника. После завтрака он объявил: — Сегодня я буду тебя развлекать. — Я не хочу развлекаться. — А придётся. Регент пришлёт соглядатая проверить, выполняю ли я свою работу. Если я не выполню — меня высекут. Ты же не хочешь, чтобы меня высекли? — Хочу. — Врёшь. — Проверь. Он рассмеялся и вытащил из-за пояса три кинжала — узких, с костяными рукоятями. — Я покажу тебе фокус. Но для этого мне нужно, чтобы ты встала у стены. — Зачем? — Потому что фокус такой: я кидаю кинжалы так, чтобы они очертили твой силуэт, не задев ни единого волоска. — Ты с ума сошёл. — Возможно. Но это единственное, что я умею хорошо. Ну, кроме заваривания чая и разбивания чайников. Корделия скрестила руки на груди. — А если ты промахнёшься? — Тогда ты наконец получишь повод меня казнить. — Я не могу тебя казнить. Ты собственность регента. — Тогда убьёшь меня без повода, и регент расстроится. Тоже неплохой исход. Она смотрела на него. Он смотрел на неё. Кинжалы поблёскивали в его пальцах. — Я встану, — сказала она медленно, — если ты сначала ответишь на один вопрос. — Валяй. — Почему ты вчера не доложил регенту, что я смотрела на тебя «ведьминским взглядом»? Ты мог бы сказать, что я угрожала тебе. Что я призналась в убийстве. Тебе поверили бы. Ты получил бы свободу уже сегодня. Почему ты этого не сделал? Вэлиан опустил кинжалы. Лицо его стало серьёзным. — Потому что это было бы скучно. — Скучно? — Скучно, — повторил он. — Я три года сидел в камере смертников, ожидая казни. Ты знаешь, что самое страшное в ожидании смерти? Не сама смерть. А скука. Я думал, что мне конец. А потом меня вытащили, отмыли, одели в дурацкие лоскуты и сказали: «Развлекай принцессу». И я зашёл сюда, готовый увидеть сломанную куклу. А увидел тебя. Ты смотрела на меня так, будто это я — развлечение, а не ты. И я подумал: чёрт возьми, вот это игра. Я хочу в неё сыграть. — То есть ты не сдал меня из азарта? — Я не сдал тебя, потому что ты первая за долгое время, с кем мне интересно, — он шагнул к ней, сокращая расстояние на один шаг. До запретной границы осталось полшага. — Ты не боишься меня. Не боишься регента. Не боишься смерти. Ты боишься только одного — и я пока не знаю, чего именно. Но я узнаю. Корделия подняла подбородок. Зелёные глаза встретились с голубыми. — Может, ты и узнаешь. Но тебе это не понравится. — Обожаю, когда мне что-то не нравится, — прошептал он. — Это значит, что я ещё жив. Они стояли так несколько ударов сердца — близко, слишком близко для её правил, но недостаточно близко, чтобы она отступила. Он не пересёк черту. Она не сделала шага назад. — У стены, — сказала она наконец. — И если хоть один волосок упадёт с моей головы — ты вылетишь из этой башни. В прямом смысле. Через окно. — Договорились, — улыбнулся он. Она встала у стены, раскинув руки, как мученица на кресте. Вэлиан отошёл на пять шагов, взвесил первый кинжал в ладони. — Не дыши, — сказал он. Кинжал просвистел в воздухе и вонзился в деревянную панель в сантиметре от её левого уха. — Промахнулся? — она даже не моргнула. — Пристреливался. Второй кинжал вошёл справа от плеча. Третий — над головой, едва не задев корону из рыжих кудрей. — Готово, — объявил он. — Ты всё ещё жива, а моя работа на сегодня выполнена. Корделия обернулась, посмотрела на три кинжала, очертивших её силуэт с пугающей точностью. Потом — на шута. Он стоял, скрестив руки на груди, и улыбался своей наглой улыбкой. — Ты специально целился так близко, — сказала она. — Конечно. Иначе было бы не страшно. — А зачем тебе, чтобы мне было страшно? — Затем, — он шагнул к стене и начал вытаскивать кинжалы один за другим, — что ты красивее всего, когда боишься, но не показываешь этого. У тебя в глазах появляется что-то такое… древнее. Как будто ты старше, чем кажешься. Как будто ты видела такое, от чего обычные люди седеют за ночь. Корделия почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Он видел слишком много. Слишком быстро. Слишком точно. — Ты опасен, шут, — сказала она тихо. — Я знаю, — он вытащил последний кинжал и сунул его за пояс. — Именно поэтому ты меня не выгонишь. И он был прав. Она не выгонит. Потому что до новолуния оставалось три недели, и где-то глубоко внутри, в том месте, которое она старалась не тревожить, Корделия знала: этой ночью ей понадобится кто-то. Кто-то, кто не убежит. Кто-то, кто выдержит. Кто-то, кто видел смерть и не сломался. Возможно, этот наглый, харизматичный шут с глазами неземного цвета и есть тот, кто ей нужен. Или он погибнет вместе с ней. Одно из двух. Она вернулась в кресло и взяла книгу. Он сел напротив и начал точить кинжалы, насвистывая что-то разбойничье. За окном занималось серое осеннее утро. До новолуния — двадцать дней.

***

День тянулся серый, как старая шерсть. После фокуса с кинжалами Вэлиан куда-то исчез — его вызвали к регенту, сообщил стражник, просунув голову в дверь и тут же исчезнув, словно боялся, что принцесса испепелит его взглядом. Корделия осталась одна. Она должна была радоваться тишине. Тишина была её союзницей три года — она читала в тишине, думала в тишине, спала вполглаза в тишине. Но сегодня тишина звенела. И пахла мятой. И в кресле напротив словно осталась вмятина от чужого тела. «Ты красивее всего, когда боишься, но не показываешь этого». Она тряхнула головой, отгоняя его голос. Он говорил это нарочно. Он говорил всё нарочно. Шут, который слишком хорошо владеет кинжалами. Наёмник, который отказался убить ребёнка. Смертник, который смотрит на неё так, будто она — единственная интересная вещь в мире, полном скуки. Корделия встала и подошла к книжному шкафу. Пальцы пробежались по корешкам — история королевства, травник, звёздные карты. На нижней полке, задвинутая в угол, стояла тонкая книга в выцветшем переплёте. Дневник Изольды. Она вытащила его и открыла наугад. «Сегодня Корделия опять смотрела на луну. Я спросила её — что ты там видишь? Она сказала: вижу то, чего ты никогда не увидишь, маленькая. И улыбнулась так странно. Я люблю её, но иногда она меня пугает. В ней живёт что-то, чего я не понимаю. Что-то, что старше её лица и глубже её голоса». Корделия захлопнула дневник. Прижала его к груди. Изольда писала это за месяц до смерти. За месяц до того, как «что-то» внутри Корделии не смогло её защитить. Она хотела положить дневник обратно, но дверь распахнулась — и вошёл он. Дверь открылась без стука. Корделия, сидевшая с дневником Изольды в руках, захлопнула его быстрее, чем сообразила, что прятать не от кого. Вэлиан застыл на пороге. Он был всё тем же — высоким, наглым, с мокрыми после дождя кудрями, — но что-то в лице изменилось. Словно кто-то плеснул ему за шиворот ледяной воды и забыл предупредить. — Регент интересуется, — сказал он вместо приветствия, — почему ты ещё не плачешь. — А ты что ответил? — Корделия отложила дневник, но руку с обложки не убрала. — Правду. Что ты не из плаксивых. — И он тебе поверил? — Он дал мне месяц, — Вэлиан прошёл к креслу и упал в него с грацией мешка картошки. — Если через месяц ты не сломана, я — покойник. — Месяц, — она задумчиво провела пальцем по корешку дневника. — А ты не пробовал соврать ему, что я уже на грани? — Врать регенту? Скучно. У него лицо как дохлая рыба. Ему даже ложь неинтересно говорить. — То есть ты готов умереть ради того, чтобы не соврать дохлой рыбе? — Я готов умереть за многое, — он скрестил руки на груди и уставился на неё своими голубыми, слишком яркими глазами. — Но я ещё не выбрал, за что именно сегодня. Корделия подалась вперёд. Зелёные глаза сузились. — Тогда, может, выберешь меня? Тишина. Вэлиан перестал раскачиваться на стуле. — Что значит «выбрать тебя»? — Ты можешь служить регенту и умереть через месяц, когда я не сломаюсь. А можешь служить мне и получить шанс на нечто большее. — Например? — Например, свободу. Настоящую, а не обещанную лжецом. Он смотрел на неё долго, оценивающе. Потом хмыкнул: — А ты опасна. — Я знаю. — Нет, не в смысле магии. В смысле — ты говоришь так, что хочется согласиться, даже не зная условий. Это манипуляция. Мне нравится. — Это не манипуляция, — она пожала плечами, позволяя себе лёгкую улыбку. — Это предложение. Примешь — не пожалеешь. Откажешься — тоже не пожалеешь, потому что будешь мёртв, а мёртвые не жалеют. — О, жестоко, — он прижал руку к сердцу. — Моя принцесса умеет угрожать. — Я не твоя принцесса. — Пока нет. Она резко выдохнула, и он заметил — в её глазах мелькнуло раздражение пополам с чем-то ещё. Чем-то, что он не мог назвать, но определённо хотел увидеть снова. — Значит так, шут, — она встала. — Ты хочешь жить. Я хочу выбраться. У нас есть общий враг и общий срок. Я предлагаю временный союз. Не дружбу. Не доверие. Союз. Ты помогаешь мне — я помогаю тебе. — А что я получу прямо сейчас? — Прямо сейчас ты получишь возможность не быть выброшенным в окно. — Соблазнительно, — он тоже встал, оказавшись на голову выше неё. — Но у меня есть условия. — Какие? — Первое: ты не лжёшь мне. О важном. О том, что с тобой происходит. Если я рискую головой, я хочу знать ради чего. — Допустим. — Второе: я задаю вопросы — ты отвечаешь. Необязательно честно. Но ты отвечаешь. Диалог, принцесса. Это когда я говорю, потом ты говоришь, а не ты смотришь на меня как на грязь под ногтями. — А если мне нравится смотреть на тебя как на грязь? — Тогда я удваиваю усилия, — он улыбнулся широко, нагло, сверкая ямочками на щеках. — Я же назойливый. Ты ещё не поняла? Она скрестила руки на груди. — Третье? — Третье: ты позволяешь мне заботиться о тебе в мелочах. Чай. Еда. Тёплый плащ. Не потому что я тебя жалею, — он поднял палец, — а потому что это выбешивает тебя, и мне интересно смотреть, как ты злишься. — Тебе нравится меня злить? — Очень. Ты когда злишься — у тебя глаза светятся. Буквально. Это красиво. — Ты опасен, шут. — Я знаю, — он шагнул ближе. Ещё на полшага — и нарушит её правило. Но не нарушил. Замер на границе. — Именно поэтому ты не прогонишь меня. Она молчала. Он был прав. Она не прогонит. Потому что он был единственным за три года, кто смотрел на неё без страха или жалости. Единственным, кто играл с ней на равных. Единственным, кто называл её «моя принцесса» так, что это звучало как вызов, а не насмешка. — Договорились, — сказала она наконец. — Но правило третье остаётся в силе: не приближаться. — Я помню. — И прекрати называть меня «моя принцесса». — Не прекращу. — Почему? — Потому что тебе нравится, — он наклонился чуть ближе, понижая голос. — Ты злишься, когда я это говорю. Но не возражаешь по-настоящему. Если бы возражала — ударила бы меня. Или выгнала. А ты стоишь и слушаешь. Корделия подняла подбородок. — Может, я просто жду подходящего момента, чтобы ударить. — Я буду ждать, — прошептал он. — Момент. И удар. Всё, что угодно. Лишь бы ты смотрела на меня так же, как сейчас. Она не ответила. Отвернулась к окну, давая понять, что разговор окончен. Но он видел — её плечи напряжены. И когда она думала, что он не смотрит, её пальцы коснулись груди, прям на сердце. Вэлиан ничего не сказал. Просто сел обратно в кресло, вытащил кинжал и принялся точить его, насвистывая разбойничью мелодию. За окном сгущались сумерки. До новолуния оставалось две недели.