Новолуние

Глава 8. Новолуние Ночь пришла безлунная, глухая, непроглядная — такая, какие бывают только в ноябре, когда небо над северным королевством затягивает сплошной пеленой облаков, не пропускающей ни единого проблеска звёзд, ни единого намёка на серебряный свет, обычно льющийся с небес в ясные ночи. Замок затих раньше обычного, словно даже камни, даже древние стены, даже сквозняки, гулявшие по коридорам, чувствовали, что эта ночь — особенная, что она требует тишины, требует неподвижности, требует того почтительного, суеверного молчания, каким люди встречают приближение чего-то, чего не могут ни понять, ни остановить. Корделия стояла у окна, когда последние отблески сумерек растаяли за горизонтом, и её отражение в тёмном стекле казалось бледным, размытым, почти призрачным — словно она уже начала исчезать, истончаться, растворяться в этой безлунной тьме, которая подбиралась к башне со всех сторон, как осадная армия, терпеливо ждущая сигнала к штурму. Рыжие волосы, обычно пылавшие даже в самом тусклом свете, теперь лежали на плечах тяжёлой, почти чёрной массой, лишённой привычного огненного блеска, и только глаза — зелёные, глубокие, как лесные омуты, в которых водятся древние твари, — сохраняли остатки жизни, хотя и в них уже поселилась та особенная, затаённая мука, какая бывает у людей, знающих, что через несколько часов начнётся пытка, и не имеющих возможности ни избежать её, ни отсрочить. Она отослала Вэлиана час назад. Это было труднее, чем она ожидала, — не потому, что он сопротивлялся (он сопротивлялся, конечно, но не в этом было дело), а потому, что часть её, та самая часть, которую она три года затаптывала, заглушала, запирала в самой глубокой темнице своей души, хотела, чтобы он остался. Хотела, чтобы хоть кто-нибудь — пусть даже наглый, невыносимый, нечеловеческий шут с глазами цвета весеннего льда и тенями, живущими под кожей, — был рядом, когда начнётся эта ночь. Но она знала: нельзя. Прикосновение убьёт его — или её, или обоих, — а зрелище её агонии разрушит то хрупкое, невысказанное, ещё не названное, что выросло между ними за последние три недели. И поэтому она солгала. — Уходи, — сказала она, стоя спиной к нему, чтобы он не видел, как её пальцы вцепились в подоконник с силой, оставлявшей царапины на камне. — Сегодня ты не нужен мне. Сегодня мне нужно побыть одной. — Ты лжёшь, — ответил он, и в его голосе не было ни обиды, ни гнева, только спокойная, уверенная констатация факта. — Ты никогда не хотела быть одной. Ты просто боишься, что я увижу тебя такой, какой ты не хочешь, чтобы тебя видели. — Возможно, — она не стала отрицать, потому что отрицание было бы ещё одной ложью, а на ложь у неё уже не осталось сил. — Но это ничего не меняет. Ты обещал, Вэлиан. Ты обещал, что останешься за дверью. Сдержи своё обещание. Хотя бы одно. Хотя бы раз. Долгая, вязкая пауза. Затем она услышала, как звякнули бубенцы на его сапогах, — он развернулся к выходу. — Я буду там, — сказал он, прежде чем закрыть дверь. — Я всегда там, моя принцесса. Даже когда ты не хочешь этого признавать. И дверь закрылась. Теперь, час спустя, она стояла всё у того же окна и чувствовала, как боль начинает просыпаться. Это всегда начиналось одинаково — с лёгкого покалывания в кончиках пальцев, словно она отсидела руку во сне и теперь кровь медленно возвращалась в онемевшие сосуды. Затем покалывание перерастало в жжение, а жжение — в ту особую, ни с чем не сравнимую судорогу, которая скручивала мышцы в жгуты и заставляла кости вибрировать на какой-то запредельной, неслышимой уху частоте. Магия, дремавшая в ней весь месяц, пробуждалась, но не так, как в полнолуние — дико, горячо, ослепительно, — а иначе: мучительно, судорожно, как зверь, попавший в капкан и грызущий собственную лапу, чтобы освободиться. Корделия отошла от окна и опустилась на пол посреди комнаты. Она знала, что будет дальше, — знала с той безжалостной точностью, какая даётся только многократным повторением. Сначала — чужая боль. Боль всех, кто умер в этом королевстве за последний месяц, — стариков, скончавшихся в собственных постелях; младенцев, не проживших и трёх дней; воинов, павших на границе; крестьян, замёрзших в полях. Она примет их всех, вберёт в себя, как пересохшая земля вбирает воду, — и каждая смерть будет гореть в ней, как отдельный костёр, пока все они не сольются в один сплошной, невыносимый, сводящий с ума пожар. А потом придёт боль Изольды. Это было самое страшное — не умирающие старики, не младенцы, не воины, — а сестра. Её младшая сестра, которую она не смогла защитить, которая умерла с её именем на губах (так ей казалось, так она представляла себе в бесконечных ночных кошмарах), и теперь каждое новолуние Изольда возвращалась — не как призрак, не как голос, а как ощущение. Как агония. Как последний, предсмертный миг, растянутый на часы. Первый спазм ударил её под рёбра — сильно, жестоко, как удар сапогом, — и Корделия согнулась пополам, прижимая ладони к животу, словно пытаясь удержать то, что рвалось наружу. Из горла вырвался звук — не крик, нет, она научилась не кричать, крик отнимал слишком много сил, — а глухой, утробный стон, какой издаёт раненое животное, заползающее в нору умирать.

***

За дверью Вэлиан сидел, привалившись спиной к холодной каменной стене, и слышал этот стон. Он слышал всё — каждое движение, каждый вздох, каждый шорох ткани, доносившийся из-за толстой дубовой двери, которая сейчас казалась ему не дверью, а стеной между мирами: здесь — он, живой, растерянный, сжимающий в кармане рукоять кинжала до побелевших костяшек; там — она, его принцесса, его рыжая катастрофа, его зеленоглазая гроза, и с ней происходит что-то, чего он не понимает и не может остановить. Он дал обещание. Он поклялся — не ей, себе, — что останется за дверью. Что бы ни случилось. Что бы он ни услышал. Но с каждым новым звуком, долетавшим из комнаты, его решимость истончалась, как старая ткань, которую растягивают в разные стороны, пока она не начнёт трещать по швам. Стон повторился — глубже, надрывнее, с той особенной, душераздирающей интонацией, какая бывает только у людей, испытывающих боль, которую невозможно ни с чем спутать. За ним последовал хрип — долгий, свистящий, похожий на звук разрываемой материи. А потом наступила тишина. Вот это было хуже всего. Тишина, в которую он вслушивался, затаив дыхание, боясь пошевелиться, боясь моргнуть, боясь, что его сердцебиение заглушит тот единственный звук, который скажет ему, что она ещё жива, — тишина эта тянулась и тянулась, наполняясь ужасом, как колодец наполняется водой после дождя, пока он не понял, что больше не может. Он поднялся на ноги — медленно, словно преодолевая сопротивление самой реальности, — и положил ладонь на дверную ручку. — Корделия, — позвал он тихо, почти шёпотом, хотя знал, что она, скорее всего, не ответит. Ответа не было. — Корделия, я вхожу, — произнёс он громче, и в его голосе уже не было ни наглости, ни насмешки, ни той дурацкой улыбки, которая была его щитом и оружием. Был только страх — чистый, обнажённый, первобытный страх, какого он не испытывал даже в камере смертников. Он толкнул дверь. В комнате было темно — лишь несколько догорающих углей в камине отбрасывали на стены рваные, пляшущие тени, которые придавали помещению сходство с пещерой какого-то древнего, забытого божества. И посреди этой пещеры, на каменном полу, скорчившись в неестественной, вывернутой позе, лежала она. Корделия не кричала. Она не могла кричать — её горло издавало только тот самый утробный, звериный стон, который он слышал сквозь дверь. Её тело сотрясали судороги — не частые, не мелкие, а редкие, мощные, как удары молота, от которых её спина выгибалась дугой и пальцы скребли по камню, оставляя на нём следы ногтей. Рыжие волосы рассыпались по полу огненной лужей, и в багровом свете углей они казались живыми — извивающимися, пульсирующими, как щупальца медузы. Кожа её светилась — но не тем зелёным, живым светом полнолуния, а мертвенно-бледным, болезненным, каким светятся гнилушки в болотной топи. И глаза. Глаза её были открыты — широко, неестественно широко, как у человека, который видит нечто, находящееся далеко за пределами этой комнаты, этого замка, этого мира. Зрачки закатились, оставив только белки, подёрнутые зеленоватой дымкой, и в этих белках отражалось что-то — не свет камина, не отблеск догорающих углей, а что-то иное, чему Вэлиан не мог подобрать названия. — Корделия, — выдохнул он, делая шаг вперёд, и в этот самый момент её тело снова выгнулось дугой, а из горла вырвался звук — не стон, не крик, а слово. Имя. — Изольда… Её голос был чужим, сломанным, неузнаваемым, и это пугало больше, чем судороги, больше, чем свечение, больше, чем всё, что он видел до сих пор. Корделия — его Корделия, гордая, неприступная, острая на язык, — лежала на каменном полу и звала мёртвую сестру, и в этом зове было столько тоски и вины, что у него перехватило дыхание. Он шагнул ближе, забыв обо всех правилах, обо всех предупреждениях, обо всём, что она говорила ему о прикосновениях. — Корделия, я здесь, — он опустился на колени рядом с ней и протянул руку, сам не понимая, что делает. — Я здесь. Ты не одна. Слышишь? Ты не одна. Но он не коснулся её — в последний момент что-то остановило его руку, какая-то невидимая преграда, не магическая, нет, а внутренняя: память о её словах, о её предупреждении, о том, как она сказала «ты не прикасаешься ко мне». И вместо этого он просто сидел рядом, на холодном каменном полу, и говорил — тихо, монотонно, не понимая, слышит ли она его, но не в силах остановиться. — Ты помнишь, как мы встретились? Ты сказала, что я мышь. Я до сих пор оскорблён. Мышь — это так унизительно. Могли бы назвать меня хотя бы крысой. Крысы умные. Крысы выживают везде. А мыши — они глупые, они попадаются в ловушки. Я не попадаюсь в ловушки. Только в твои. Ты — единственная ловушка, в которую я попался, и знаешь что? Я не жалею. Ни капли. Даже сейчас, когда ты пугаешь меня до полусмерти. Даже сейчас. Её тело снова выгнулось дугой, и она закричала — впервые за эту ночь, впервые за всё время, что он находился рядом. Крик был высоким, пронзительным, полным такой невыносимой муки, что Вэлиан почувствовал, как внутри у него что-то дрогнуло — не та тьма, что спала в его груди, а что-то другое, более человеческое, более хрупкое. Что-то, что он считал давно умершим. А потом он увидел это. Из её груди, из того самого места, где у нормальных людей находится сердце, начало подниматься зеленоватое свечение — не такое, как в полнолуние, а другое: тусклое, болезненное, пульсирующее в такт её судорогам. Оно клубилось, как дым над пожарищем, принимая форму — неясную, зыбкую, но узнаваемую. Женский силуэт. Маленький. Хрупкий. С распущенными волосами и протянутыми вперёд руками. Изольда. Вэлиан замер. Он никогда не видел призраков. Он не верил в них — как не верил ни во что, кроме острия кинжала и твёрдости стали. Но то, что сейчас парило над телом Корделии, было слишком реальным, слишком детальным, чтобы быть галлюцинацией. Призрак не двигался, не говорил — он просто смотрел на свою старшую сестру с выражением бесконечной, всепрощающей любви и бесконечной, неутолимой печали. А затем он начал втягиваться обратно — медленно, неохотно, как вода в песок, — и Корделия снова закричала, потому что уход Изольды был не менее мучителен, чем её появление. Это длилось несколько часов. Вэлиан не мог бы сказать точно, сколько прошло времени, — в этой комнате, освещённой лишь багровыми углями и болезненным зелёным свечением, время текло иначе, подчиняясь не законам физики, а ритму её мучений. Он сидел рядом, не двигаясь, не прикасаясь, только говоря — бесконечный поток слов, бессмысленных и драгоценных одновременно, которые он вытягивал из себя, как нить из прялки, лишь бы она слышала его голос, лишь бы знала, что она не одна. Он рассказывал ей о море — о настоящем, южном море, которое видел однажды в детстве, ещё до того, как стал тем, кем стал: о том, как волны набегают на песок, оставляя после себя кружево пены, о том, как пахнет соль и водоросли, о том, как чайки кричат над водой, и их крики похожи на смех сумасшедших. Он рассказывал ей о соляных копях — не для того чтобы вызвать жалость, а для того чтобы она знала: он тоже понимает боль, он тоже проходил через ад, пусть и другой. Он рассказывал ей о том, как впервые взял в руки кинжал — ему было двенадцать, и человек, который дал ему этот кинжал, сказал: «Учись, потому что мир тебя не пощадит». И он учился. Всю жизнь учился. И вот теперь он здесь — в башне, рядом с ведьмой, которая умирает каждое новолуние, — и понимает, что так и не научился главному: оставаться в стороне. Корделия то затихала, то снова начинала биться в судорогах, и каждый раз, когда её тело выгибалось дугой, а из горла вырывался тот самый утробный, животный стон, он чувствовал, как его собственная тьма внутри ворочается, просыпается, тянется к ней — не чтобы навредить, а словно узнавая родственное страдание, словно приветствуя сестру по несчастью. Один раз — ближе к рассвету, когда ночь за окном начала сереть, обещая скорое утро, — её рука, метавшаяся по полу в поисках опоры, наткнулась на его ладонь. Он замер, ожидая, что она отдёрнет её, оттолкнёт, прогонит — но она не отдёрнула. Её пальцы, холодные и дрожащие, сомкнулись вокруг его запястья с неожиданной, отчаянной силой, и она прошептала — едва слышно, на грани слышимости, голосом, который был больше похож на выдох, чем на речь: — Не уходи. — Я здесь, — ответил он, и его собственный голос дрогнул. — Я никуда не уйду, моя принцесса. Я же говорил: меня нужно выносить. Ему показалось, или уголки её губ дрогнули в подобии улыбки? Он не был уверен. Но её пальцы продолжали сжимать его запястье, и он не двигался, не пытался освободиться, только сидел рядом, чувствуя, как её холод проникает в его кожу, в его кровь, в его кости — и не желая ничего другого. Рассвет наступил медленно, неохотно, словно само солнце боялось заглядывать в эту комнату. Первый серый луч, просочившийся сквозь запотевшее окно, упал на каменный пол, высветив пылинки, танцующие в воздухе, — обычные, ничем не примечательные пылинки, которые здесь, сейчас, казались чудом, потому что они означали, что ночь кончилась. Корделия затихла. Её тело, ещё недавно сотрясаемое судорогами, обмякло, и дыхание, которое ещё час назад было рваным, хриплым, прерывистым, стало ровным и глубоким — дыханием спящего человека. Свечение её кожи погасло, оставив после себя лишь мертвенную бледность и тёмные круги под закрытыми глазами. Рыжие волосы, размётанные по полу, потускнели, но в утреннем свете в них уже угадывался отблеск прежнего огня. Вэлиан осторожно, стараясь не потревожить её сон, высвободил руку из её ослабевшей хватки. Поднялся на ноги — колени затекли, спина ныла, тело протестовало против многочасовой неподвижности, — и подошёл к окну. Серое ноябрьское утро встретило его низкими тучами и мелким, моросящим дождём, но ему казалось, что он никогда в жизни не видел ничего прекраснее этого серого, унылого рассвета. Она пережила эту ночь. Она пережила, и он был рядом — не за дверью, как обещал, а здесь, в комнате, в каких-то нескольких дюймах от неё, — и она не прогнала его. Более того — она попросила его не уходить. Он повернулся к ней, спящей на полу, укрытой только собственными волосами и измятой тканью платья, и в его груди — там, где у нормальных людей помещалось сердце, а у него, предположительно, гнездился Предвечный Мрак, — что-то дрогнуло. Что-то тёплое, живое, совершенно неуместное для Сосуда Тени и бывшего смертника. — Спи, — прошептал он, стаскивая с кресла плед, чтобы укрыть её, хотя она не просила. — Спи, моя принцесса. Ты заслужила. Он укрыл её с осторожностью, какой не ожидал от самого себя, и снова сел рядом — прямо на каменный пол, скрестив ноги и положив кинжал на колени. Спать он не собирался. Он будет сидеть здесь, пока она не проснётся. А когда она проснётся — тогда и начнётся новый разговор. Потому что теперь он знал. Теперь он знал, что такое новолуние. Знал, почему она не хотела, чтобы он входил. Знал, почему она считала дни, почему загибала уголки страниц, почему её глаза темнели каждый раз, когда он упоминал луну. И он знал, что никогда — ни за какие блага этого мира, ни за какие обещания регента, ни за какие клятвы — не позволит ей пережить эту ночь в одиночестве снова. За окном серое небо медленно наливалось светом. До приёма у регента оставалась неделя. До следующего новолуния — двадцать девять дней. И впервые за долгое время Вэлиан точно знал, где он будет в эту ночь.