Затишье

Глава 7. Затишье Семь дней, отделявшие Корделию от новолуния, растянулись в особенную, зыбкую вечность, какая бывает только в преддверии неизбежного, — когда каждый час приобретает вкус последнего, а каждое сказанное слово кажется вырезанным на граните, хотя на самом деле оно легче пепла и так же быстро развеивается без следа. Ноябрьский холод, просачивавшийся сквозь щели в каменной кладке, сделался до того вездесущим и пронизывающим, что даже камин, пылавший с утра до ночи, не мог справиться с этой промозглой, сырой стужей, которая, казалось, исходила не из окон, а из самих стен, из самой сути этого древнего замка, помнившего слишком много смертей и слишком мало прощений. Корделия изменилась — едва заметно для постороннего глаза, но вполне различимо для того, кто провёл рядом с ней последние три недели, изучая каждый оттенок её голоса и каждое движение тонких пальцев, перебиравших страницы бесконечных фолиантов. Она стала тише, сдержаннее, словно накануне битвы, когда все слова уже сказаны, все приготовления сделаны, и остаётся только ждать сигнала, который может прозвучать в любой момент, — и это ожидание выматывало её сильнее, чем трёхлетнее заточение, сильнее, чем обвинения в убийстве сестры, сильнее даже, чем сама магия, которая в эти дни вела себя на удивление смирно, затаившись где-то в глубине её существа, как змея, сворачивающаяся кольцами перед последним, смертельным броском. Вэлиан наблюдал за ней с той же цепкой, нечеловеческой внимательностью, с какой привык наблюдать за всем, что представляло для него интерес, — а она представляла для него интерес, жгучий, неослабевающий, почти болезненный, как незаживающая рана, которую постоянно бередишь, потому что боль от неё напоминает о том, что ты ещё жив. Он видел, как она всё чаще замолкает на полуслове, уставившись в окно отсутствующим взглядом, в котором отражалось не серое ноябрьское небо, а что-то гораздо более тёмное и далёкое, скрытое за горизонтом видимого мира; видел, как она машинально потирает запястье, словно проверяя, не сомкнулись ли на нём невидимые кандалы; видел, как она вздрагивает от каждого резкого звука, хотя раньше ни грохот падающего чайника, ни звон его бубенцов, ни даже свист кинжалов у её виска не могли заставить её пошевелиться. — Ты похожа на кошку, которая чувствует грозу за три дня до того, как соберутся тучи, — заметил он однажды вечером, когда особенно густые сумерки, сгустившиеся за окном до чернильной непроглядности, загнали их обоих поближе к камину, и теперь они сидели друг напротив друга, разделённые невидимой границей её третьего правила и оранжевым маревом огня, плясавшего на поленьях. — У тебя шерсть дыбом, хотя гром ещё далеко. — У меня нет шерсти, — отозвалась она рассеянно, не отводя взгляда от пламени, которое рисовало на её лице причудливые узоры из света и теней, делавшие её то старше, то моложе, то почти призрачной, то пугающе живой. — Есть, — возразил он, и в его голосе промелькнула та особенная, обволакивающая интонация, которая балансировала где-то на грани между нежностью и насмешкой, не скатываясь ни в ту, ни в другую, но оставаясь где-то посередине, в пространстве, которое принадлежало только им двоим и никому больше. — Твоя шерсть — это твоя гордость, моя принцесса. И сейчас она стоит дыбом. Я вижу. Я всегда вижу. — Тогда ты должен видеть и то, что я не хочу об этом говорить, — она наконец перевела взгляд с огня на него, и в её зелёных, потемневших до цвета еловой хвои в сумерках глазах промелькнуло что-то похожее на усталую мольбу, — усталую настолько, что у неё уже не осталось сил даже на то, чтобы притворяться гордостью. — Я вижу, — тихо сказал он. — И я молчу. Заметно? Я почти герой. — Герои не носят бубенцы. — Значит, я первый герой в истории, который их носит. Памятник мне поставят именно в таком виде. Она покачала головой и снова отвернулась к огню, но он успел заметить, как уголки её губ дрогнули в подобии улыбки — бледной, мимолётной, почти бесплотной, как отражение луны в замёрзшей луже, но всё же улыбки. И этого было достаточно. Этого было более чем достаточно, чтобы его сердце, которое, как он полагал, давно атрофировалось за ненадобностью, совершило странный кульбит где-то в районе солнечного сплетения. Они провели так ещё несколько вечеров — в молчании, нарушаемом лишь треском поленьев да редкими, короткими репликами, которые были скорее способом напомнить друг другу о своём присутствии, чем настоящим общением. Вэлиан перестал донимать её своими обычными выходками — не потому, что утратил к ним вкус, а потому, что чувствовал (тем самым древним, нечеловеческим чутьём, которое редко его подводило): сейчас ей нужно не развлечение. Сейчас ей нужно, чтобы он просто был рядом — молча, неподвижно, как скала, о которую разбиваются волны, но которая сама не двигается с места. На третий день этой странной, затихшей недели, когда до новолуния оставалось четверо суток, а до приёма у регента — одиннадцать, Вэлиан пришёл в башню с продолговатым свёртком, завёрнутым в холстину, и положил его на стол перед Корделией с таким видом, будто это был по меньшей мере королевский указ о помиловании. — Что это? — спросила она, подозрительно косясь на свёрток, словно ожидая, что из него вот-вот выскочит змея, мышь или что-нибудь в этом роде, потому что от шута, который жонглировал кинжалами и называл её «моя рыжая катастрофа», можно было ожидать чего угодно. — Подарок, — сказал он просто, опускаясь в своё кресло и закидывая ногу на ногу с той же непринуждённой грацией, с какой он делал всё — от заваривания чая до метания ножей. — Ты никогда не дарил мне подарков. — Ну, всегда что-то бывает в первый раз. Разворачивай. Она помедлила, всё ещё глядя на него с прищуром, но затем, словно решив, что подозрения подозрениями, а любопытство сильнее, осторожно развернула холстину. Внутри лежала книга — не старый фолиант из её пыльной библиотеки, а новая, в добротном кожаном переплёте с тиснением, от которого ещё пахло краской и клеем. На обложке не было названия, только изящный, вытисненный золотом силуэт птицы, расправляющей крылья, — не то ворона, не то сокола, не то какого-то мифического существа, совмещавшего черты обоих. — Где ты это взял? — спросила Корделия, и в её голосе впервые за несколько дней прорезалось что-то помимо усталой обречённости. — Украл, — он пожал плечами. — Точнее, одолжил без спроса. Точнее, конфисковал у одного торговца, который всё равно не умел читать и продал бы её первому встречному за медяк. Ему она была без надобности, а тебе, кажется, нужна. — Мне? Зачем? — Ты три года читаешь одни и те же книги, — он кивнул на забитые фолиантами полки, которые громоздились вдоль стен, как немые свидетели её заточения. — Я подумал, что тебе может понадобиться что-то новое. Что-то, что ещё не пахнет пылью и одиночеством. Она открыла книгу, и её пальцы, тонкие и бледные в оранжевом свете камина, пробежались по первой странице — девственно чистой, если не считать едва заметного экслибриса в углу: крошечной птицы, в точности повторявшей ту, что была на обложке. — Это сборник легенд, — произнесла она, прочитав несколько строк. — Легенд и сказаний. Старых. Очень старых. Я такие не видела. — Значит, у тебя будет чем заняться, — он поднялся и направился к чайному столику, чтобы заварить очередную порцию мяты, которая за эти недели стала официальным напитком их башни. — Пока я надоедаю тебе своими выходками, ты можешь делать вид, что читаешь, и игнорировать меня. Это же твоё любимое занятие. — Ты украл книгу для меня, — сказала она, и это был не вопрос, а констатация — медленная, задумчивая, словно она пробовала эту мысль на вкус и не могла решить, горькая она или сладкая. — Я краду для тебя уже три недели, — отозвался он, не оборачиваясь, насыпая заварку в чайник. — Твоё внимание. Твои улыбки. Твои редкие, но от того ещё более ценные смешки. Книга — это просто материальное дополнение к основному списку. Она ничего не ответила, но он услышал, как перевернулась страница, — и этого было достаточно. На пятый день, когда до новолуния оставалось двое суток, напряжение между ними достигло той невидимой, но осязаемой отметки, за которой слова становятся либо оружием, либо бесполезным шумом, — и каждый из них, казалось, ждал, когда другой пересечёт эту черту первым. Корделия сделалась до того замкнутой и молчаливой, что даже её обычные колкости — те самые, острые и точные, как уколы стилета, — почти исчезли из обихода, уступив место тяжёлому, многозначительному молчанию. Она вздрагивала от каждого скрипа половиц, каждого порыва ветра за окном, каждого случайного звона его бубенцов, — и Вэлиан, наблюдавший за ней с той же цепкой внимательностью, с какой привык наблюдать за всем, что представляло для него угрозу или интерес (а она представляла и то, и другое, сплетённое в тугой узел, который он не мог и не хотел распутывать), понимал, что нечто приближается. — Ты считаешь дни, — сказал он в тот вечер, когда дождь, не прекращавшийся уже вторые сутки, размыл за окном все очертания мира, превратив его в сплошную серую акварель без начала и конца. — Я заметил. Ты делаешь это незаметно — загибаешь уголки страниц, передвигаешь камешки на подоконнике, шепчешь что-то перед сном. Но я замечаю всё, моя принцесса. Это проклятие. Или дар. Смотря с какой стороны посмотреть. Корделия, сидевшая у камина с украденной книгой на коленях, подняла голову, и в её зелёных глазах промелькнуло что-то тёмное — не страх, нет, а скорее настороженность дикого зверя, почуявшего охотника. — Ты слишком наблюдателен для шута, — произнесла она, и её голос прозвучал ровно, но под этой ровностью угадывалось предупреждение, тонкое и смертоносное, как лезвие, спрятанное в складках платья. — Я слишком наблюдателен для человека, — поправил он, устраиваясь в кресле напротив и вытягивая ноги к огню. — Но мы уже выяснили, что я, возможно, не совсем человек. Так что это многое объясняет. — Многое, но не всё. — Всё — это слишком амбициозно. Я согласен на многое. Она вернулась к книге, но он видел, что она не читает, — её взгляд скользил по строчкам, не задерживаясь, не впитывая смысла, как вода скользит по стеклу, не оставляя следа. И тогда он решился — не из наглости, которой у него было в избытке, а из того особенного, почти интуитивного чувства, которое подсказывало ему, что время вопросов истекает. — Что случится через два дня? — спросил он тихо, без обычной своей дурашливости, без улыбки, без игры. Пауза, последовавшая за этими словами, растянулась на несколько ударов сердца — долгих, вязких, наполненных только треском поленьев да шорохом дождя за окном. Затем Корделия закрыла книгу, поднялась с кресла и отошла к окну, где её силуэт, очерченный тусклым светом угасающего дня, сделался похож на изваяние — прекрасное, недосягаемое и совершенно непроницаемое. — Ты узнаешь, — сказала она наконец, не оборачиваясь, и её голос прозвучал глухо, как будто шёл не из горла, а откуда-то из-под земли, из тёмного, затопленного водой подземелья, где слова теряют свою силу и остаются только тени смыслов, — когда придёт время. Или не узнаешь. Всё зависит от того, как ты поведёшь себя в эту ночь. — И как же я должен себя вести? — Ты должен остаться за дверью, — она повернулась к нему лицом, и в её глазах он увидел то, чего не видел прежде: не гордость, не вызов, не насмешку, а что-то древнее, изначальное, почти звериное — инстинкт самосохранения, который боролся в ней с чем-то иным, чему он пока не находил названия. — Что бы ты ни услышал, Вэлиан. Что бы ни происходило с этой стороны двери. Ты не входишь. Ты не приближаешься. Ты не прикасаешься ко мне. Ни при каких обстоятельствах. — Звучит зловеще, — он не улыбнулся. — И ты просишь меня об этом так, будто от этого зависит чья-то жизнь. — Так и есть, — сказала она, и в этих двух коротких словах было больше веса, чем в иных многотомных трактатах. — Чья-то жизнь зависит от этого. Возможно, твоя. Возможно, моя. Возможно, обе. Он долго смотрел на неё, и в его голубых, неземных глазах происходила та внутренняя борьба, которую он не собирался выставлять напоказ, но которую она, со своей ведьминской проницательностью, наверняка видела насквозь. Наконец он кивнул — медленно, тяжело, как будто согласие стоило ему больше, чем он ожидал. — Хорошо, — сказал он. — Я останусь за дверью. Но ты знаешь, что я буду там. Что бы ни случилось. Что бы ты ни делала. Что бы ни делало с тобой то, что приходит в новолуние. Я буду там. — Этого достаточно, — она вернулась в кресло и снова открыла книгу, но он заметил, что её пальцы, перелистывавшие страницу, дрожали — едва заметно, на самой границе восприятия, но всё же дрожали. И он не сказал ей об этом. За окном ноябрьская ночь сгущалась, как тушь, пролитая на серую бумагу, и где-то в вышине, за плотной пеленой облаков, невидимая луна продолжала свой неумолимый бег к точке новолуния — точке, в которой сойдутся все нити этой истории и начнётся новая глава, к которой ни один из них не был готов, но к которой они шли рука об руку, сами того до конца не осознавая. До новолуния оставалось два дня.