Приём

Глава 11. Приём Утро дня, на который был назначен приём, началось с того, что в башню явилась целая процессия — четыре служанки, две швеи и один крайне взволнованный распорядитель, чьи руки тряслись так, словно ему предстояло одевать не принцессу, а по меньшей мере дикого зверя, который в любой момент может откусить ему голову. Корделия встретила их у дверей с тем выражением лица, которое Вэлиан про себя называл «королевским айсбергом», — отстранённым, холодным и обещающим скорое кораблекрушение любому, кто осмелится приблизиться без спросу. Служанки, однако, были опытными придворными дамами, пережившими не один сезон и не один скандал, а потому они просто присели в реверансе и принялись за дело с той же деловитой неумолимостью, с какой каменщики возводят стену. На стол легли рулоны тканей, коробки с драгоценностями, баночки с притираниями и румянами, гребни из слоновой кости и ленты из серебряной парчи. Платье, которое регент прислал для принцессы, оказалось глубокого изумрудного цвета — того самого оттенка, какой бывает у лесной чащи в самый разгар лета, когда солнце пробивается сквозь листву и окрашивает всё в зеленовато-золотистые тона. Корделия, увидев его, на мгновение замерла, потому что этот цвет был цветом её глаз, цветом её магии, цветом дома, к которому она принадлежала, — и то, что регент выбрал именно его, могло быть либо тонким оскорблением, либо неуклюжей попыткой польстить, либо, что вероятнее всего, и тем и другим одновременно. — Ты похожа на изумруд, который уронили в бархатную шкатулку и забыли достать, — произнёс Вэлиан, стоя в дверях и наблюдая за тем, как служанки затягивают шнуровку на спине принцессы, сооружая из неё то, что при дворе именовалось «достойным видом». — Дорогая, красивая и совершенно недоступная. Северные лорды будут в восторге. — Ты должен быть в зале, а не здесь, — отозвалась Корделия, не оборачиваясь, но он заметил, как её плечи чуть расслабились при звуке его голоса. — Твоё место среди шутов и музыкантов. — Моё место — рядом с тобой, — возразил он, и в его голосе промелькнула та самая интонация, которую она научилась распознавать за последние недели: смесь наглости, упрямства и чего-то ещё, чему она не давала названия. — Регент, конечно, может приказать мне стоять в углу и звенеть бубенцами. Но мы-то с тобой знаем, что я не просто шут. — Да, — она наконец обернулась, и служанки, закончившие с платьем, отступили на шаг, чтобы полюбоваться результатом. — Ты — моя тень. А тень должна следовать за мной. Он улыбнулся, но улыбка вышла не совсем обычной: в ней было больше сосредоточенности, чем веселья, и больше тревоги, чем он хотел бы показать. Приближающийся приём был не просто политическим спектаклем — это была арена, на которой им предстояло играть роли, от которых зависели их жизни, и оба они знали, что малейшая ошибка может стоить всего. Регент не простит провала. Северные лорды, возможно, и верны старой династии, но верность — это товар, который при дворе имеет свойство портиться быстрее, чем свежая рыба. А предводитель северян, лорд Кайрен, о котором Корделия знала лишь понаслышке, мог оказаться как союзником, так и врагом. Спустя час она стояла перед высоким зеркалом в углу своей комнаты — тем самым зеркалом, которое три года отражало лишь бледную, усталую женщину в простых платьях, а теперь показывало настоящую принцессу из древнего рода, чья магия просыпалась в полнолуние, а проклятие — в новолуние. Изумрудный бархат облегал фигуру, как вторая кожа, расширяясь книзу водопадом тяжёлых складок; на шее поблёскивал фамильный перстень на цепочке; рыжие волосы были уложены в сложную причёску, из которой выбивались лишь несколько нарочито небрежных локонов, обрамлявших лицо. Зелёные глаза, подведённые тёмным, смотрели с зеркальной глубины с тем выражением, которое Вэлиан называл «ведьмовским»: спокойные, уверенные, слегка насмешливые. — Если я не вернусь, — сказала она, не оборачиваясь, — ты знаешь, что делать. — Вернёшься, — ответил он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — А если нет — я приду за тобой. Я же твоя тень. Тени не оставляют своих хозяев. Большой зал встретил их морем света и звуков. Сотни свечей отражались в начищенных до блеска доспехах стражи, в хрустальных подвесках люстр, в бокалах с вином, которые разносили слуги, и придворные, разряженные в шёлка и бархат, наполняли пространство тем особенным, возбуждённым гулом, какой бывает только в предвкушении события, способного изменить расстановку сил. Здесь были северные лорды — суровые, широкоплечие мужчины с обветренными лицами и густыми бородами, в плащах, подбитых мехом, — они держались особняком от южной знати, и в их глазах читалось презрение пополам с настороженностью. Здесь были южные придворные — утончённые, бледные, унизанные драгоценностями, как новогодние ёлки, — они перешёптывались за спинами друг друга и провожали Корделию взглядами, полными жадного любопытства. А на возвышении, на троне, который по праву должен был принадлежать ей, восседал регент, облачённый в пурпур и золото, и его лицо, напоминавшее перезрелую тыкву, выражало ту особую, самодовольную благосклонность, какая бывает у людей, уверенных в своей безнаказанности. Корделия вошла в зал одна — Вэлиан, как и было условлено, держался позади, смешавшись с толпой шутов и музыкантов, но она чувствовала его присутствие затылком, как чувствуют тепло костра в холодную ночь. Она шла медленно, с прямой спиной и высоко поднятой головой, и каждый её шаг звучал в тишине, которая постепенно расползалась по залу, как круги по воде от брошенного камня. Придворные расступались перед ней, и в их взглядах она читала всё сразу: страх, восхищение, зависть, вожделение, ненависть. За три года она почти забыла, каково это — быть в центре внимания, но тело помнило. Тело всегда помнит. Регент поднялся с трона, раскинув руки в приветственном жесте, который выглядел бы щедрым, если бы не холодные, оценивающие глаза, смотревшие на неё поверх голов придворных. — Моя дорогая племянница, — провозгласил он, и его голос, густой и маслянистый, прокатился по залу, как шар для боулинга, — ты почтила нас своим присутствием. Ты выглядишь превосходно. Я же говорил, что заточение идёт тебе на пользу. — Заточение никому не идёт на пользу, дядюшка, — ответила Корделия, останавливаясь у подножия трона и глядя на него снизу вверх с той особенной, спокойной уверенностью, которая всегда выводила его из себя. — Но вы правы в одном: я выгляжу превосходно. Благодарите своих швей. По рядам придворных пробежал шелест — не то смех, не то шёпот, — и регент на мгновение прищурился, прежде чем снова натянуть на лицо улыбку. Он не ожидал, что она будет огрызаться публично, при свидетелях, и это дало Корделии маленькую, но приятную победу. Лорд Кайрен, стоявший среди северян, выступил вперёд. Это был высокий, кряжистый мужчина лет пятидесяти с серебрящимися висками и лицом, изрезанным морщинами, как старая карта — линиями дорог. Глаза у него были серые, как зимнее небо над северными пустошами, и смотрели они на Корделию с тем же оценивающим, но не враждебным выражением, с каким смотрят на неожиданное явление природы — грозу посреди ясного дня, радугу над полем битвы, северное сияние, явившееся слишком далеко на юге. — Ваше Высочество, — произнёс он низким, рокочущим голосом, склоняя голову в поклоне, который был ровно настолько коротким, насколько позволяло его достоинство, но ровно настолько уважительным, чтобы не оскорбить её. — Я слышал о вас многое. Вижу, что слухи не лгали. — Слухи лгут всегда, лорд Кайрен, — ответила она. — Вопрос в том, в какую сторону. Он неожиданно улыбнулся — сухо, коротко, словно пробуя улыбку на вкус и находя её приемлемой. — Слухи говорили, что ваш язык острее северного ветра. Рад убедиться, что это правда. Север ценит острые языки. Особенно когда они говорят правду. — А правда, — вмешался регент, и его голос прозвучал резче, чем ему, вероятно, хотелось бы, — заключается в том, что моя племянница содержится в комфорте и безопасности, несмотря на обстоятельства, которые привели её в башню. Не так ли, Корделия? Она медленно повернула голову к регенту, и в её зелёных глазах промелькнуло то самое выражение, которое Вэлиан видел в ночь полнолуния, когда она направила на него искры магии. Обещание. Предупреждение. Клинок, спрятанный в бархате. — Разумеется, дядюшка, — произнесла она, и каждое слово упало в тишину зала, как капля яда в бокал с вином. — Я содержусь в полном соответствии с вашими представлениями о милосердии. Тишина, повисшая после этих слов, была такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом. Каждый человек в этом зале понимал, что она сказала нечто совсем не то, что произнесли её губы, — но никто не мог обвинить её в дерзости. Регент, чьё лицо на мгновение потемнело от гнева, взял себя в руки с той быстротой, которая выдавала многолетнюю практику. — Племянница унаследовала остроумие своего покойного отца, — сказал он, обращаясь к лорду Кайрену, но глядя при этом на Корделию. — Жаль, что она не унаследовала его мудрости. — Мудрость приходит с опытом, — отозвался Кайрен, и в его серых глазах промелькнуло что-то, что Корделия не смогла расшифровать. — А опыт, насколько я понимаю, у Её Высочества был богатый. Три года в башне — это немалый срок. Иной на её месте давно бы сломался. — Я не ломаюсь, — сказала Корделия, и в её голосе прозвенела сталь. — Я вижу, — кивнул Кайрен. — И это внушает уважение. Остаток вечера прошёл для Корделии как в тумане — не потому, что она была пьяна (вино она лишь пригубила, памятуя о том, что в этом замке даже вода может быть отравлена), а потому, что каждое её слово, каждый жест, каждая улыбка были частью тщательно продуманного представления, в котором она играла роль покладистой пленницы, не представляющей угрозы. Северные лорды подходили к ней по очереди, представлялись, произносили формальные фразы, но в их глазах она читала нечто большее, чем простое любопытство. Лорд Кайрен, стоявший чуть поодаль, наблюдал за ней с той же цепкой внимательностью, с какой Вэлиан наблюдал за ней когда-то в первые дни их знакомства, — и это одновременно и обнадёживало, и настораживало. Если северяне действительно рассматривают её как законную наследницу, значит, у неё есть союзники. Но союзники при дворе — это всегда палка о двух концах. Сегодня они за тебя, завтра — против, а послезавтра ты уже лежишь с кинжалом в спине и гадаешь, кто именно из «друзей» его воткнул. Вэлиан всё это время держался в тени — в прямом и переносном смысле. Он стоял в углу зала вместе с музыкантами, но его голубые глаза неотрывно следили за каждым движением принцессы, и кинжал на поясе, обычно спрятанный под лоскутным камзолом, сегодня висел открыто, как молчаливое предупреждение любому, кто осмелится приблизиться к ней с недобрыми намерениями. Один раз, когда какой-то подвыпивший лорд южного происхождения попытался взять Корделию за локоть, Вэлиан оказался рядом так быстро и так бесшумно, что лорд попятился, бормоча извинения и едва не опрокинув на себя поднос с закусками. — Ты слишком близко подошёл, — произнёс Вэлиан почти ласково, но его глаза в этот момент светились тем самым холодным, неземным светом, который Корделия впервые увидела в ночь полнолуния. — Её Высочество не любит, когда к ней прикасаются без разрешения. — Я просто хотел… — начал было лорд, но осёкся, наткнувшись на взгляд шута. — Вы просто хотели отойти на безопасное расстояние, — подсказал Вэлиан. — И вы это сделаете. Прямо сейчас. Лорд сделал. Корделия, наблюдавшая за этой сценой краем глаза, почувствовала, как уголки её губ предательски ползут вверх. Она подавила улыбку, но Вэлиан, разумеется, заметил — он замечал всё, что касалось её, с той же сверхъестественной точностью, с какой метал кинжалы. Их глаза встретились через весь зал — зелёные и голубые, ведьмовские и нечеловеческие, — и в этом взгляде было больше слов, чем во всех речах, произнесённых за этот вечер. — Твой шут, — произнёс лорд Кайрен, внезапно оказавшийся рядом с ней, — довольно… ретивый. Я таких ещё не встречал. — Он не совсем шут, — ответила Корделия, не отводя глаз от Вэлиана. — И он не совсем мой. Но он со мной. — Это заметно, — Кайрен сделал глоток эля и задумчиво погладил бороду. — Человек, который смотрит на женщину так, как он смотрит на вас, Ваше Высочество, либо безнадёжно влюблён, либо планирует убийство. Либо и то, и другое одновременно. — Вы очень проницательны, лорд Кайрен. — Север учит проницательности, — он поставил кружку на поднос проходящего мимо слуги и повернулся к ней всем корпусом, давая понять, что светская часть разговора окончена и начинается часть деловая. — Я приехал сюда не ради регента, принцесса. Я приехал ради вас. То, что случилось с вашей сестрой, — это трагедия, и я знаю, что вас обвинили несправедливо. У меня есть доказательства. Сердце Корделии ударило в грудную клетку с такой силой, что она испугалась, не слышно ли этого стука через весь зал. — Какие доказательства? — спросила она шёпотом. — Не здесь, — Кайрен едва заметно качнул головой. — Слишком много глаз и слишком много ушей. Но я скажу вам одно, Ваше Высочество: ваш дядюшка совершил ошибку, когда решил, что старые союзники вашего отца забыли о нём. Север помнит. И север ждёт. Когда вы будете готовы — дайте знать. Он отошёл так же незаметно, как и подошёл, и Корделия осталась стоять посреди зала, оглушённая этим коротким, но перевернувшим всё разговором. Доказательства. У Кайрена были доказательства её невиновности. Это означало, что всё, о чём она мечтала последние три года, — восстановление справедливости, месть, свобода, — всё это теперь было не просто миражом. Это было возможно. Она нашла глазами Вэлиана и едва заметно кивнула. Он понял без слов — как всегда понимал, как понимал её с самого первого дня, когда вошёл в её башню с мокрыми после дождя кудрями и наглой улыбкой. Их игра вступала в новую фазу. Когда приём закончился и Корделия, смертельно уставшая, но странно воодушевлённая, вернулась в свою башню в сопровождении Вэлиана и двух стражников, она первым делом сбросила туфли — те самые, расшитые серебряной нитью, которые натёрли ей ноги до мозолей, — и опустилась в кресло, прикрыв глаза. — Ну, — произнёс Вэлиан, запирая дверь и прислоняясь к ней спиной, — кажется, у нас появился союзник. — Кажется, у нас появился союзник, — эхом повторила она. — И доказательства. — Это хорошая новость. — Это опасная новость, — она открыла глаза и посмотрела на него. — Теперь регент будет следить за мной ещё пристальнее. Если он заподозрит, что Кайрен что-то мне передал, — он не остановится ни перед чем. Ты сам слышал, что он сказал: если я заговорю о магии или проклятиях, ты умрёшь. — Я помню, — Вэлиан отошёл от двери и приблизился к ней, останавливаясь на расстоянии двух шагов — том самом расстоянии, которое было её правилом, её защитой и её молчаливым приглашением одновременно. — Но я не боюсь смерти, моя принцесса. Я боюсь только одного: что ты снова будешь переживать новолуние одна. — Этого не случится, — сказала она, и в её голосе прозвучала та самая стальная уверенность, которая была её бронёй. — Ты нарушил правило. Ты вошёл. Теперь ты знаешь. И теперь, когда ты знаешь, я не смогу прогнать тебя, даже если захочу. А я, — она запнулась на долю секунды, но затем, преодолев себя, закончила, — я не хочу. Вэлиан посмотрел на неё долгим, странным взглядом, в котором смешались нежность, изумление и что-то ещё — что-то тёмное и древнее, что шевелилось в глубине его нечеловеческих глаз. Затем он медленно, очень медленно, словно давая ей время передумать, сократил дистанцию до одного шага. Остановился. Протянул руку — ладонью вверх, как тогда, много дней назад, когда она предлагала ему союз. — Тогда договорились, — сказал он. — Ты и я. Против регента, против проклятия, против всего мира. И когда всё закончится — мы поедем к морю. Помнишь? — Помню, — она вложила свою ладонь в его, и на этот раз не отдёрнула руку. — Южное море. Рассвет. Чайки, которые кричат, как сумасшедшие. — И никаких проклятий, — добавил он. — И никаких проклятий, — эхом повторила она. За окном ноябрьская ночь дышала холодом и сыростью, и где-то в замке регент, возможно, уже строил планы на завтрашний день, не подозревая, что два человека в старой башне только что заключили союз, который изменит всё. До следующего новолуния оставался двадцать один день, и впервые в жизни Корделия не боялась его. У неё было ради чего жить.