Тени сгущаются

Глава 12. Тени сгущаются Утро после приёма наступило тихое и серое, как старое серебро, которое слишком долго пролежало в земле и утратило свой блеск, но сохранило благородную тяжесть, — и в этой тишине, в этом мягком, рассеянном свете, просачивавшемся сквозь запотевшие окна башни, было что-то обманчиво мирное, почти убаюкивающее, словно мир за стенами замка решил взять паузу и позволить двум узникам — добровольному и невольному — насладиться краткой передышкой перед тем, как грянет буря. Корделия проснулась позже обычного, разбуженная не привычным холодом, а запахом мяты и свежего хлеба, который плыл по комнате ленивыми, уютными волнами, смешиваясь с ароматом горящих в камине дров и создавая ту особенную, почти домашнюю атмосферу, какой в этой башне не было уже много лет — а может, и никогда не было. Вэлиан, как всегда, хлопотал у стола с тем сосредоточенным и одновременно рассеянным видом, какой бывает у людей, которые научились делать несколько дел одновременно в силу необходимости, но так и не привыкли к тому, что эти дела могут быть мирными, а не связанными с выживанием. Его новый дублет — тот самый, тёмно-синий, расшитый серебром, — висел на спинке стула, а сам он остался в простой льняной рубахе с закатанными до локтей рукавами, открывавшими жилистые предплечья, на которых бледные линии старых шрамов складывались в причудливый узор, напоминавший карту несуществующей страны. — Ты сегодня без бубенцов, — заметила Корделия, приподнимаясь на локте и отбрасывая одеяло. — Я начинаю скучать по ним. — О, — он обернулся через плечо и одарил её одной из тех улыбок, которые были его фирменным оружием и лучшей защитой одновременно, — значит, моя тактика работает. Я решил, что чем реже я звеню, тем сильнее ты будешь ждать этого звука. Это называется «стратегическое отсутствие». — Это называется манипуляция. — Манипуляция, стратегическое отсутствие, — он пожал плечами и вернулся к нарезанию хлеба, — всё это синонимы, моя принцесса. Просто первое слово звучит неприлично, а второе — благородно. Но суть одна: я хочу, чтобы ты по мне скучала. — Я не скучаю. — Конечно, нет, — согласился он с той особенной интонацией, которая ясно давала понять, что он не верит ни единому её слову. — Именно поэтому ты вчера позволила мне держать тебя за руку. И именно поэтому ты не отдёрнула её, когда я стоял слишком близко. И именно поэтому сейчас ты смотришь на меня так, будто решаешь, убить меня или поцеловать. Я надеюсь на второй вариант, но готов к первому. Корделия села в постели и пригладила волосы, которые после сна превратились в огненное облако, рассыпавшееся по плечам спутанными кудрями и делавшее её похожей на ведьму из старых легенд — тех самых, где рыжие женщины варили зелья в полночь и призывали духов. Она ничего не ответила на его провокацию, потому что за прошедшие недели научилась главному: отвечать на его провокации значило поощрять их, а поощрять их значило признавать, что они действуют на неё именно так, как он хочет. Вместо этого она потянулась к чашке с чаем, которую он предусмотрительно поставил на прикроватный столик (когда-то давно он сказал, что забота о ней в мелочах — это условие их союза, и с тех пор выполнял это условие с той же непреклонностью, с какой выполнял обещание не прикасаться к ней без разрешения), и сделала долгий, медленный глоток, позволяя теплу разлиться по телу. — Расскажи мне о лорде Кайрене, — попросила она, отставляя чашку и наконец выбираясь из постели. — Ты видел его вчера. Ты наблюдал за ним. У тебя чутьё на людей. Что ты думаешь? Вэлиан перестал резать хлеб и замер на несколько мгновений, уставившись в стену с тем отсутствующим выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда он обращался к своему внутреннему чутью — тому самому, нечеловеческому, которое позволяло ему видеть больше, чем видят обычные глаза. — Он опасен, — сказал он наконец, и его голос прозвучал серьёзнее, чем обычно, без привычной дурашливости. — Но не для тебя. Для регента. В нём чувствуется та особенная, спокойная сила, какая бывает у людей, которые уже давно приняли решение и теперь просто ждут подходящего момента, чтобы его осуществить. Он похож на северный айсберг: снаружи — только малая часть, а под водой скрывается огромная, тёмная глыба льда, которая может потопить целый флот. — Ты думаешь, у него действительно есть доказательства? — Думаю, да, — он отложил нож и вытер руки о передник, который всё ещё был повязан поверх рубахи и который делал его похожим на кого угодно, кроме шута. — Он не похож на человека, который бросается словами. Если он сказал «у меня есть доказательства», значит, они у него есть. Вопрос в другом: какую цену он попросит за них. — Он не просил ничего, — Корделия накинула шаль и подошла к столу, где уже стояла тарелка с хлебом и сыром, нарезанными с той же хирургической точностью, с какой он делал всё, что касалось острых предметов. — Пока не просил, — поправил Вэлиан. — Но политика — это рынок, моя принцесса. А на рынке никто не даёт товар бесплатно. Если Кайрен предлагает тебе доказательства невиновности, значит, ему нужно что-то взамен. Твоя благодарность. Твоя лояльность. Твоя рука в браке — северные лорды любят скреплять союзы браками. Или что-то более серьёзное — то, о чём он пока не сказал. — Ты думаешь, он захочет жениться на мне? — она приподняла бровь, и в её голосе промелькнула искра прежней насмешки. — Я думаю, любой, у кого есть глаза и мозги, захочет жениться на тебе, — ответил Вэлиан, усаживаясь напротив и беря свой кусок хлеба. — Ты красива, умна, обладаешь магией, которая может как исцелить, так и уничтожить, и являешься законной наследницей престола. Это практически идеальный набор. Если бы я был лордом, я бы тоже рассматривал этот вариант. — Но ты не лорд. — Нет, — согласился он, и в его голубых глазах промелькнуло что-то похожее на сожаление, но такое мимолётное, что она едва успела его заметить. — Я шут. Сосуд Тени. Бывший смертник. Мои брачные перспективы несколько ограничены. — Меня это устраивает, — сказала она и тут же пожалела, потому что эти слова прозвучали гораздо более откровенно, чем она хотела. Он замер с куском хлеба на полпути ко рту и посмотрел на неё тем самым долгим, изучающим взглядом, от которого у неё всегда по спине бежали мурашки — не от страха, нет, от чего-то иного, чему она отказывалась давать название. — Тебя устраивает, что я не лорд? — переспросил он, и в его голосе прозвучала та особенная, осторожная интонация, какая бывает у человека, ступающего по тонкому льду. — Меня устраивает, что ты — это ты, — произнесла она, глядя в свою чашку, потому что смотреть на него сейчас было слишком трудно, почти невозможно. — И если ты ещё раз заставишь меня говорить подобные вещи, я велю страже тебя выпороть. — О, моя принцесса, — он рассмеялся, и смех этот был тёплым, почти нежным, — ты только что сделала мне лучший комплимент в моей жизни. После такого можно и под плеть. Оно того стоило. Она не ответила, но её щёки, к собственному раздражению, снова порозовели, и она знала, что он это видит. Впрочем, сегодня у неё не было сил на поддержание привычной брони — после приёма, после разговора с Кайреном, после всех откровений, которые случились между ними в последние недели, броня истончилась до состояния папиросной бумаги, и она уже не знала, хочет ли восстанавливать её. День прошёл в относительном спокойствии — том самом спокойствии, которое бывает затишьем перед бурей и которое оба они научились распознавать за годы, проведённые в опасности. Корделия читала украденную книгу легенд, находя в ней всё новые и новые сказания, которые могли бы пролить свет на природу Вэлиановой Тени; Вэлиан точил кинжалы и время от времени отвлекался на то, чтобы рассказать ей очередную непристойную историю, подслушанную в замке. Они обедали вместе, ужинали вместе, и к вечеру, когда сумерки сгустились за окном до чернильной густоты, Корделия поймала себя на мысли, что этот день — такой обычный, такой ничем не примечательный — был, возможно, самым счастливым днём за последние три года. А потом пришёл стражник. Он вошёл без стука — что само по себе было дурным знаком, потому что даже регентовы люди обычно соблюдали формальности, — и остановился в дверях, запыхавшийся, с лицом, на котором тревога мешалась с любопытством. Вэлиан мгновенно оказался на ногах, заслонив собой Корделию, но стражник не сделал ни одного угрожающего движения. — Ваше Высочество, — выдохнул он, пытаясь отдышаться. — В замке… происшествие. Лорд Кайрен мёртв. Тишина, которая последовала за этими словами, была оглушительной. Корделия почувствовала, как пол уходит у неё из-под ног, и ухватилась за подлокотник кресла, чтобы не упасть. — Как? — спросила она, и её голос прозвучал чужим, сдавленным. — Когда? — Этим утром, — стражник переминался с ноги на ногу, явно не желая находиться здесь дольше необходимого. — Его нашли в собственных покоях. Говорят, сердце. Но люди болтают разное. — Что именно болтают? — резко спросил Вэлиан, и его голос прозвучал так жёстко, что стражник невольно отступил на шаг. — Говорят… — стражник замялся, облизал пересохшие губы и закончил почти шёпотом, — говорят, что это могло быть не сердце. Что лорд Кайрен выглядел так, будто его высушили изнутри. Как будто кто-то выпил из него всю жизнь. Корделия и Вэлиан обменялись быстрыми, понимающими взглядами. Высушили изнутри. Выпили жизнь. Это звучало не как болезнь и не как убийство обычным способом — это звучало как магия. Тёмная, разрушительная магия, похожая на ту, что убила Изольду. — Регент знает? — спросила Корделия, и её голос снова обрёл твёрдость, хотя внутри у неё всё дрожало. — Разумеется, Ваше Высочество. Он уже начал расследование. И он… — стражник запнулся, явно не желая продолжать. — Говори, — приказала она. — Он приказал усилить охрану вокруг вашей башни. Для вашей же безопасности, как он сказал. И ещё он велел передать, что все визиты в башню отныне запрещены. Кроме шута. Шуту разрешено. Стражник ушёл, оставив после себя вязкую, удушливую тишину, которая, казалось, пропитала каждый угол комнаты. Корделия опустилась в кресло и прижала пальцы к вискам, пытаясь собрать мысли воедино, но мысли разбегались, как перепуганные мыши, не желая выстраиваться в логическую цепочку. — Это регент, — сказал Вэлиан, нарушая молчание. Его голос звучал глухо и мрачно. — Он понял, что Кайрен — угроза. Возможно, он знал о доказательствах. Или просто решил убрать самого сильного из твоих потенциальных союзников, пока не поздно. — Доказательства исчезли, — Корделия подняла на него глаза, и в её взгляде была та особая, ледяная ярость, которая появлялась у неё только в минуты наивысшей опасности. — Всё, что могло оправдать меня, всё, что могло обличить регента, — всё исчезло вместе с Кайреном. И теперь мы отброшены назад. — Не всё, — Вэлиан подошёл ближе и опустился на одно колено перед её креслом, так что его лицо оказалось на одном уровне с её лицом. — Кайрен мёртв, но его люди живы. Северные лорды всё ещё в замке. И они наверняка знают то, что знал он. Нам просто нужно связаться с ними. — Как? Башня под усиленной охраной. Все визиты запрещены. Мы в ловушке. — Ловушка — это временное состояние, — он улыбнулся той самой улыбкой, наглой и ободряющей одновременно, которая всегда появлялась у него, когда ситуация становилась опасной. — Я же говорил: я твоя тень. А тени умеют просачиваться сквозь щели. — Ты хочешь выбраться из башни? Ночью? — Я хочу найти северян и поговорить с ними, пока регент не убрал их так же, как убрал Кайрена. Если у них есть копии доказательств, если они знают, что именно обнаружил их лорд, — мы должны заполучить это раньше, чем регент заметёт следы. — Это опасно, — сказала она, и в её голосе прозвучало то, что он уже научился распознавать: не возражение, а тревога. Тревога за него. — Я знаю, — он поднялся и начал натягивать свой тёмный дублет, одновременно проверяя, хорошо ли выходит кинжал из ножен. — Но опасность — моя вторая натура. Первая — назойливость. Ты же знаешь. — Я пойду с тобой. — Нет, — он повернулся к ней, и его лицо стало серьёзным, почти суровым. — Ты останешься здесь. Если регент обнаружит, что ты покинула башню, это будет расценено как попытка побега. А за попытку побега, моя принцесса, казнят без суда и следствия. — Но… — Ты останешься здесь, — повторил он, и в его голосе прозвучала та непреклонная сталь, которую она слышала всего несколько раз за всё время их знакомства. — Ты будешь сидеть у камина, читать свою книгу и делать вид, что ничего не произошло. А я вернусь до рассвета. Обещаю. — Ты всегда обещаешь, — прошептала она. — И всегда выполняю, — он на мгновение задержал на ней взгляд — долгий, тёплый, почти невыносимый, — а затем отвернулся к окну. — Я вернусь, Корделия. Я всегда возвращаюсь. И прежде чем она успела ответить, он растворился в тенях за окном — так бесшумно и так стремительно, словно сам стал той Тенью, которую носил в себе. Корделия осталась одна в тишине башни, и только бубенцы, забытые на спинке стула, едва слышно звякнули, когда сквозняк коснулся их своим холодным, невидимым крылом.