Противостояние

Глава 14. Противостояние Дверь распахнулась с тем особенным, зловещим грохотом, какой издают только тяжёлые дубовые створки, движимые рукой, не привыкшей к колебаниям, — и на пороге возникли пятеро стражников в полном боевом облачении, с факелами в одной руке и обнажёнными мечами в другой, закованные в сталь и решимость, от которых веяло той холодной, безликой угрозой, какая бывает только у людей, получивших приказ и не собирающихся его обсуждать. За их спинами, в полумраке коридора, угадывался ещё кто-то — может быть, начальник стражи, может быть, сам регент, явившийся лично насладиться зрелищем своего триумфа, — но Корделия не стала вглядываться, потому что всё её внимание было сосредоточено на ближайшем стражнике, который уже шагнул в комнату, поднимая меч и открывая рот для командного окрика. — Именем регента! — начал он, но закончить не успел. Кинжал Вэлиана, пущенный с той же небрежной, почти ленивой точностью, с какой он когда-то очерчивал силуэт Корделии у стены, вонзился в деревянный косяк в каком-то дюйме от уха стражника, заставив того осёчься на полуслове и отшатнуться с инстинктивным испугом, какой бывает даже у самых храбрых людей, когда смерть проходит так близко, что можно почувствовать её дыхание на своей щеке. — Прошу прощения, — произнёс Вэлиан, и его голос, несмотря на усталость, ссадину на виске и кровь, всё ещё сочившуюся из-под волос, звучал с той же обволакивающей, почти дружелюбной интонацией, с какой он обычно предлагал чай, — но Её Высочество не принимает посетителей после полуночи. У неё строгий распорядок. Приходите завтра. Желательно с цветами. Стражники замерли в дверях, переглядываясь с тем особенным выражением растерянности, какое бывает у людей, ожидавших сопротивления, но не ожидавших, что это сопротивление будет подано под соусом наглой, почти оскорбительной вежливости. Первый стражник — тот самый, что едва не лишился уха, — выдернул кинжал из косяка и отшвырнул его в коридор с гримасой, в которой страх мешался со злостью. — Регент приказал доставить шута в тронный зал, — процедил он, глядя на Вэлиана с той особенной ненавистью, какую люди его склада всегда испытывают к тем, кто выставляет их дураками. — Немедленно. Если он будет сопротивляться — приказано применить силу. — Я всегда сопротивляюсь, — Вэлиан улыбнулся и вытащил из-за пояса второй кинжал — длинный, узкий, с костяной рукоятью, — и встал так, чтобы заслонить Корделию, хотя пространства для манёвра в тесной башне было до обидного мало. — Это часть моего обаяния. Но сегодня я, пожалуй, сделаю исключение. Только с одним условием. — Ты не в том положении, чтобы ставить условия, шут, — рявкнул стражник. — Я всегда не в том положении, — парировал Вэлиан, не опуская кинжала. — Это моя суперсила. А условие простое: вы выслушаете Её Высочество. У неё есть документ, который меняет всё. Документ, который ваш драгоценный регент очень хотел бы скрыть. Дайте ей прочитать его. Вслух. Здесь и сейчас. Если после этого вы всё ещё захотите тащить меня в тронный зал — что ж, я пойду. Даже не буду кусаться. Стражники снова переглянулись, и Корделия заметила, как их решимость дала трещину — тонкую, едва заметную, но всё же трещину, в которую можно было просунуть лезвие. Они были людьми регента, но они также были людьми, а людям свойственно любопытство, смешанное с тем первобытным, суеверным страхом, какой всегда вызывает магия, — и сейчас, глядя на принцессу с пергаментом в руке, горящими зелёными глазами и выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего их хозяину, они колебались. — Говори, — произнёс наконец стражник, и это короткое слово прозвучало так, словно оно застряло у него в горле и его пришлось вытаскивать силой. Корделия развернула пергамент — тот самый, сложенный вчетверо, ещё хранивший тепло от того, что пролежал несколько часов за пазухой у Вэлиана, — и начала читать. Она читала ровным, лишённым дрожи голосом, хотя внутри у неё бушевала буря, и с каждым словом, с каждой новой строчкой, с каждым новым обвинением, зафиксированным писарским почерком, лица стражников менялись — от недоверия к удивлению, от удивления к потрясению, от потрясения к тому особому, мрачному пониманию, какое бывает у людей, когда они внезапно осознают, что служили не тому, кому следовало. Показания слуги, видевшего регента в саду в ночь убийства Изольды. Свидетельство мага, подтвердившего, что магия, убившая младшую принцессу, была не ведьмовской, а какой-то иной — тёмной, заёмной, купленной за цену, о которой не принято говорить вслух. И наконец — приказ, собственноручно подписанный регентом, в котором содержалось прямое, недвусмысленное, не допускавшее иных толкований распоряжение: «убрать младшую принцессу». Не арестовать, не изолировать, не нейтрализовать, — а именно убрать, с той холодной, деловой окончательностью, с какой пишут о сорняках или грызунах. Когда Корделия закончила и опустила пергамент, в комнате повисла тишина — густая, звенящая, почти осязаемая, — и в этой тишине слышно было только потрескивание догорающих поленьев в камине да дыхание пяти вооружённых мужчин, которые только что узнали, что их господин — убийца. — Это подделка, — произнёс наконец стражник, но в его голосе не было уверенности, только упрямство — последнее прибежище человека, который не хочет признавать, что его мир только что перевернулся. — Это заверено печатью Кайрена, — возразила Корделия, указывая на сургучный оттиск в углу пергамента. — Той самой, которую нельзя подделать. Вы знаете это. Вы видели его печать на приёме. У него была особая печать — с волком и тремя звёздами. Вот она. И здесь, и здесь, и здесь. Стражник уставился на печать, и Корделия увидела, как дрогнули его пальцы, сжимавшие меч. Он был грубым человеком, этот стражник, — одним из тех, кто живёт приказами и не привык думать самостоятельно, — но даже он понимал значение этой печати. Даже он понимал, что держит в руках не просто бумагу, а оружие, способное уничтожить регента. — Что вы предлагаете? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на уважение. — Я предлагаю вам выбор, — Корделия шагнула вперёд, и стражники, ещё недавно готовые схватить её, невольно расступились. — Вы можете выполнить приказ регента: увести моего шута в тронный зал, где его, скорее всего, казнят, а затем вернуться к своим обязанностям, делая вид, что вы не знаете того, что только что узнали. И тогда, когда правда выйдет наружу — а она выйдет, потому что у меня есть копии, и северные лорды знают, и скрыть это уже невозможно, — вы окажетесь на стороне проигравших. Она сделала паузу, обводя взглядом каждого из стражников по очереди. Её зелёные глаза, всё ещё подёрнутые той странной, болезненной дымкой, что осталась после новолуния, смотрели на них с выражением, которое было одновременно и угрозой, и обещанием. — Или вы можете встать на мою сторону, — продолжила она тише, но отчётливее. — Здесь и сейчас. Помочь мне выйти из этой башни, добраться до северных лордов и предъявить эти доказательства. Если вы сделаете это, я гарантирую вам амнистию. Вы не виноваты в том, что служили регенту. Вы выполняли приказы. Но теперь у вас есть шанс искупить это. — А если мы откажемся? — спросил кто-то из задних рядов. — Тогда я всё равно выйду из этой башни, — она вскинула голову, и в её волосах, всё ещё собранных в небрежный узел после сна, блеснули рыжие искры — настоящие, магические, те самые, что появлялись у неё в минуты сильного гнева или сильного волнения. — Рано или поздно. И тогда вы пожалеете, что встали у меня на пути. Вэлиан, всё это время молча стоявший за её плечом и поигрывавший кинжалом с видом человека, который не прочь пустить его в ход, но предпочёл бы сначала выпить чаю, тихо хмыкнул. — Знаете, джентльмены, — добавил он доверительным тоном, — я бы на вашем месте соглашался. Она, когда злится, становится очень убедительной. А прямо сейчас она весьма раздражена. Стражники снова переглянулись. Тишина тянулась, набухала, грозила лопнуть — и наконец первый стражник, тот самый, что едва не лишился уха, медленно, словно преодолевая сопротивление целой жизни, опустил меч. — Я знал, что с лордом Кайреном что-то нечисто, — произнёс он хрипло, глядя куда-то в пол. — Он был хорошим человеком. Жёстким, но справедливым. И принцессу Изольду я помню. Она однажды угостила меня имбирным пряником, когда я стоял в карауле у сада. Мне было шестнадцать, и я мёрз, а она сказала: «Держи, солдат, согреешься». — Он поднял глаза на Корделию, и в его взгляде было что-то похожее на стыд. — Я не знал. Я не знал, что регент… — Теперь знаешь, — мягко сказала она. — И можешь всё исправить. Ещё мгновение он колебался, а затем кивнул — резко, отрывисто, словно ставя точку в долгом внутреннем споре, — и повернулся к своим людям. — Мы идём с принцессой, — объявил он тоном, не терпящим возражений. — Опустить мечи. Никто не причинит вреда ни ей, ни шуту. Мы доставим их к северным лордам. — Но регент… — начал было кто-то. — Регент — убийца, — отрезал стражник. — А я не служу убийцам. Спустя четверть часа Корделия, всё ещё закутанная в материнский плащ, и Вэлиан, прижимавший к виску наспех перевязанную тряпицу, шли по коридорам замка — но теперь не под конвоем, а во главе небольшого отряда, который ещё час назад был их врагами, а теперь превратился в их сопровождение. Вэлиан, несмотря на усталость и боль, умудрялся насвистывать что-то разбойничье, и его бубенцы, которые он успел подхватить перед выходом, позвякивали в такт его шагам с той же наглой, вызывающей весёлостью, что и всегда. — Ты понимаешь, что мы только что совершили государственный переворот? — спросила Корделия, косясь на него с тем выражением, в котором удивление мешалось с чем-то похожим на восхищение. — Понимаю, — отозвался он. — И я должен сказать, это гораздо веселее, чем сидеть в камере смертников. Определённо лучший месяц в моей жизни. — Ты невозможен. — Я знаю, моя принцесса. Но именно это ты во мне и ценишь. Она не ответила, но её пальцы, скрытые складками плаща, на мгновение сжали его запястье — легко, почти неощутимо, но он почувствовал. И улыбнулся шире. Северные лорды, разбуженные среди ночи и собранные в большой гостевой зале, встретили их мрачным молчанием и настороженными взглядами. Их предводитель — после смерти Кайрена эту роль временно принял его старший сын, молодой человек с тяжёлой челюстью и глазами, полными затаённой скорби, — стоял у камина, скрестив руки на груди, и смотрел на вошедшую Корделию с выражением, которое могло означать что угодно: от угрозы до надежды. — Мой отец мёртв, — произнёс он вместо приветствия, и его голос прозвучал глухо, как дальний гром. — Он говорил с вами на приёме, а наутро его нашли мёртвым. Объясните, почему я не должен считать вас виновной в его смерти. — Потому что у меня есть вот это, — Корделия положила пергамент на стол — тот самый, за которым сидели северяне, — и развернула его. — Твой отец знал правду. Он собирал доказательства. И регент убил его за это. Молодой Кайрен взял пергамент и начал читать, и по мере того, как его глаза двигались по строчкам, его лицо менялось — скорбь уступала место ярости, ярость — холодной, расчётливой решимости. — Это правда? — спросил он, поднимая глаза на Корделию. — Это правда, — ответила она. — И если ты поможешь мне, мы сможем отомстить за твоего отца и восстановить справедливость. Не только для меня. Для всех. Он долго смотрел на неё, и в его серых глазах, так похожих на отцовские, происходила та же борьба, что и у стражников четвертью часа ранее. Затем он медленно кивнул. — Север помнит, — произнёс он. — И север отомстит. Рассвет наступал медленно, неохотно, словно само солнце боялось заглядывать в замок, где готовился переворот, — но когда первые лучи просочились сквозь высокие стрельчатые окна, Корделия стояла в окружении северных лордов и перешедших на её сторону стражников, и Вэлиан был рядом, всё с той же дурацкой улыбкой и кинжалом в руке, и где-то внизу, в тронном зале, регент, должно быть, уже начал понимать, что его время истекло. Впереди был бой — возможно, не один, — но впервые за три года Корделия знала наверняка: она не одна. И это знание стоило больше, чем все магические силы, вместе взятые.