Ожидание

Глава 13. Ожидание Ночь, в которую ушёл Вэлиан, растянулась для Корделии в бесконечную, вязкую череду минут, каждая из которых была тяжелее предыдущей, — и тишина башни, ещё утром казавшаяся уютной и почти домашней, теперь обратилась против неё, заполнив собой каждый угол, каждую щель, каждый тёмный закуток, где обычно плясали тени от каминного огня, а теперь не плясало ничего, кроме её собственного воображения, рисовавшего картины одну страшнее другой. Она сидела в кресле, поджав ноги и закутавшись в плед, который всё ещё хранил запах мяты — его запах, их общий запах, ставший за эти недели символом всего, что выросло между ними, — и смотрела на дверь с тем напряжённым, почти гипнотическим вниманием, с каким смотрит узник на стену своей камеры, пытаясь силой мысли проделать в ней проход. Огонь в камине догорал, но она не подбрасывала дров — не потому, что забыла, а потому, что любое движение казалось сейчас невозможным, требующим усилий, на которые её измученное тревогой тело было неспособно. Она могла только ждать. И считать. И прислушиваться к каждому звуку, доносившемуся снаружи, — а звуков было много, слишком много для ночного замка, который обычно затихал после полуночи, погружаясь в тяжёлый, беспробудный сон. Сегодня замок не спал. Сегодня замок бодрствовал, и его бодрствование было зловещим, наполненным шагами стражи, отдалёнными криками, лязгом металла и ещё чем-то — каким-то низким, почти неслышимым гулом, какой бывает у потревоженного улья. Новость о смерти лорда Кайрена разлетелась по замку с быстротой пожара в сухом лесу, и теперь каждый его обитатель — от последнего поварёнка до первого советника — пытался осмыслить произошедшее и понять, чем оно грозит лично ему. Корделия, запертая в своей башне, была отрезана от этого потока информации, и это мучило её едва ли не сильнее, чем сама смерть Кайрена. Она не знала, что говорит регент. Не знала, что делают северные лорды. Не знала, нашли ли уже тело, осмотрели ли его, обнаружили ли следы магии — той самой магии, которая убила Изольду и которая теперь, судя по описанию стражника, убила и Кайрена, высушив его изнутри, как высасывают влагу из спелого плода. Если это та же магия — а она была почти уверена, что та же, — значит, регент либо сам владеет ею, либо нанял кого-то, кто владеет. И то, и другое означало, что он гораздо опаснее, чем она предполагала. Где-то вдалеке, за стенами башни, раздался крик — короткий, резкий, тут же оборвавшийся, как будто кричавшего заткнули. Корделия вздрогнула и вцепилась в подлокотник кресла с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Она представила себе Вэлиана — одного, в темноте, среди стражи и убийц, — и её сердце сжалось в тугой, болезненный комок, который мешал дышать. Он умел обращаться с кинжалом. Он был быстрым, сильным, смертоносным. Но против магии, которая высушивает людей изнутри, не поможет ни кинжал, ни скорость, ни даже та Тень, которую он носил в себе и природу которой они так до конца и не выяснили. «Я вернусь до рассвета», — сказал он. До рассвета оставалось ещё несколько часов, и каждая минута этих часов была для Корделии маленькой вечностью, наполненной страхом, который она не позволяла себе испытывать уже много лет — с тех самых пор, как её заточили в этой башне и она решила, что бояться больше нечего, потому что хуже уже не будет. Теперь она поняла, как ошибалась. Теперь она поняла, что терять ей есть что. И это понимание пугало её сильнее, чем все новолуния вместе взятые, — потому что боль от проклятия была знакомой, привычной, почти родной, а боль от мысли, что он может не вернуться, была новой, острой и совершенно невыносимой. Она поднялась с кресла и подошла к окну. Ночь за стеклом была чернильно-чёрной, безлунной — но не той безлунностью новолуния, которая несла с собой боль, а обычной, ноябрьской, облачной. Где-то там, в этой темноте, двигался человек, ради которого она нарушила все свои правила, позволила себе довериться, позволила себе чувствовать то, что поклялась никогда не чувствовать. И она ничего не могла сделать — только ждать. Корделия отвернулась от окна и прошлась по комнате — три шага до двери, три шага обратно, — меряя пространство, как меряют его все узники во все времена. Её взгляд упал на бубенцы, оставленные Вэлианом на спинке стула, — те самые бубенцы, которые она когда-то ненавидела, а теперь, кажется, отдала бы всё на свете, чтобы услышать их звон. Она взяла их в руки — лёгкие, серебристые, холодные на ощупь, — и сжала в ладони, словно они могли каким-то магическим образом перенести её к нему или его к ней. А потом в коридоре раздались шаги. Она замерла, обратившись в слух. Шаги были тяжёлыми, размеренными, незнакомыми — не его лёгкая, пружинистая походка, которую она узнала бы из тысячи. Это были шаги стражи, и они приближались. Корделия метнулась к креслу, сунула бубенцы под подушку и приняла ту самую позу — расслабленную, скучающую, почти ленивую, — которая была её маской, её бронёй, её единственной защитой от мира, считавшего её преступницей. Дверь открылась — на этот раз со стуком, грубо, без тени формальной вежливости, — и на пороге возник начальник стражи, тот самый, что приходил утром. Он был всё так же мрачен, всё так же запыхавшись, но теперь в его глазах горел не страх, а что-то иное — злое, торжествующее, от чего у Корделии похолодело внутри. — Ваше Высочество, — произнёс он, и его голос прозвучал так, словно само обращение было ему поперёк горла, — регент требует вас к себе. Немедленно. — Сейчас середина ночи, — ответила она, не двигаясь с места и глядя на него с тем ледяным спокойствием, которое давалось ей ценой невероятных усилий. — Что такого срочного могло произойти, что не может подождать до утра? — Это не мне решать, — отрезал стражник. — Мне приказано доставить вас. Прошу проследовать за мной. Он произнёс «прошу», но его тон ясно давал понять, что в случае отказа её доставят силой. Корделия медленно, с тем нарочитым достоинством, которое было её единственным оружием в подобных ситуациях, поднялась с кресла и накинула на плечи плащ — тяжёлый, тёмно-зелёный, подбитый мехом, который когда-то принадлежал её матери, а теперь был единственной вещью, связывавшей её с прошлым. — Ведите, — сказала она и вышла в коридор, где её уже ждали четверо стражников с факелами. Они шли по замку — уже знакомым маршрутом, которым её вели на приём, — но теперь всё было иначе. Коридоры, ещё вчера полные света и музыки, теперь тонули в зловещем полумраке, и тени, отбрасываемые факелами, плясали на стенах, как дикие, обезумевшие духи. Встречные придворные, если и попадались, поспешно отводили глаза и прижимались к стенам, словно боялись, что одно лишь присутствие принцессы может их испачкать. Стражи было больше обычного — она заметила это сразу, — и лица у всех были напряжённые, настороженные, как у людей, ожидающих нападения. Тронный зал, в который её привели, был пуст, если не считать самого регента и нескольких его ближайших советников, стоявших за троном с видом нашкодивших псов, которые надеются, что хозяин не ударит их слишком сильно. Регент восседал на троне — её троне, — облачённый в траурный пурпур, и его лицо, обычно напоминавшее перезрелую тыкву, теперь было серым и каким-то обвисшим, словно из него выпустили воздух. Но глаза — маленькие, маслянистые, цепкие — смотрели на Корделию с той же расчётливой, холодной ненавистью, что и всегда. — Племянница, — произнёс он, и его голос, густой и маслянистый, эхом прокатился по пустому залу. — Благодарю, что пришла. У нас чрезвычайная ситуация. — Я слышала о лорде Кайрене, — ответила она, останавливаясь у подножия трона и не преклоняя коленей. — Примите мои соболезнования. Хотя, полагаю, вы их не ждали. — Твои соболезнования мне не нужны, — он отмахнулся, как отмахиваются от назойливой мухи. — Мне нужно другое. Мне нужна правда. — Правда о чём? — О том, кто убил лорда Кайрена, — регент подался вперёд, и его глаза-маслины блеснули в свете факелов. — Его нашли в собственных покоях с выражением ужаса на лице и с телом, высушенным, как прошлогодний урюк. Придворный лекарь говорит, что это не болезнь. Он говорит, что это магия. Тёмная, разрушительная магия, похожая на ту, что убила твою сестру. Корделия почувствовала, как холодок пробежал по её спине, но не позволила себе вздрогнуть. — И вы решили, что это сделала я? — спросила она с той же ледяной интонацией, с какой говорила всегда, когда её обвиняли. — Из башни, под усиленной охраной, без доступа к магии? Это любопытная версия. — Твоя магия не требует доступа, — возразил регент. — Она в твоей крови. И я знаю, что в новолуние ты беспомощна, но новолуние было неделю назад. Сейчас ты сильна. Достаточно сильна, чтобы высосать жизнь из человека, который представлял для тебя угрозу. — Лорд Кайрен не представлял для меня угрозы, — ответила Корделия. — Он был моим союзником. По крайней мере, так он заявил вчера на приёме. Зачем мне убивать союзника? Регент прищурился. Он явно не ожидал, что она признает факт общения с Кайреном, и теперь лихорадочно пересчитывал возможные ходы. — Возможно, ты убила его именно потому, что он был союзником, — сказал он медленно, словно пробуя каждое слово на вкус. — Возможно, он знал что-то такое, чего не должна была знать ты. Возможно, ты испугалась разоблачения и решила убрать свидетеля. — Разоблачения чего? — Того, что это ты убила Изольду. Слова повисли в воздухе, как ядовитый дым, и Корделия почувствовала, как внутри у неё что-то сжалось — не от страха, а от ярости, древней, кипящей, вулканической ярости, которую она три года училась контролировать. Он снова это делал. Снова обвинял её в том, чего она не совершала. Снова использовал смерть её сестры как оружие против неё. И на этот раз — когда она уже почти поверила, что справедливость возможна, что доказательства существуют, что Кайрен был её шансом, — он снова всё разрушил. — Вы лжёте, — сказала она тихо, и каждое её слово упало в тишину зала, как камень в воду. — Вы лгали тогда, три года назад, когда обвинили меня в убийстве сестры. Вы лжёте сейчас. И вы убили Кайрена — либо сами, либо с помощью того, кто владеет той же тёмной магией, что убила Изольду. Я знаю это так же точно, как знаю, что вы сидите на моём троне. Регент побледнел — она увидела это даже в тусклом свете факелов, — и его пальцы, унизанные перстнями, вцепились в подлокотники трона с такой силой, что побелели костяшки. — Ты забываешься, племянница, — произнёс он, и его голос дрогнул, хотя он явно пытался сохранить контроль. — Ты забываешь, что ты здесь не королева. Ты узница. Обвиняемая. И если я захочу, я могу казнить тебя хоть завтра. — Так казните, — она вскинула голову и посмотрела на него с тем самым выражением, которое Вэлиан называл «ведьмовским взглядом». — Чего вы ждёте? Если я виновна — казните. Но вы не казните, потому что знаете: народ не поверит. Северные лорды не поверят. Даже ваши собственные советники, — она перевела взгляд на съёжившихся за троном мужчин, — не верят. Вы держите меня в башне не потому, что я опасна. Вы держите меня, потому что боитесь. Боитесь меня. Боитесь правды. Боитесь того, что однажды она выйдет наружу. Тишина, повисшая в зале после её слов, была такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом. Регент смотрел на неё, и в его глазах боролись страх и ярость, — и на мгновение Корделии показалось, что он сейчас отдаст приказ схватить её и увести обратно в башню. Но вместо этого он медленно, очень медленно расслабил пальцы и откинулся на спинку трона. — Уведите её, — произнёс он глухо. — Заприте в башне. Усильте охрану. И приведите ко мне шута. — Шута? — Корделия не смогла скрыть, как дрогнул её голос. — При чём здесь шут? — Твой шут, — регент улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё всегда холодела кровь, — кажется, покинул башню сегодня ночью. Мои стражники видели, как некто, похожий на него, пробирался в крыло, где остановились северные лорды. Если это действительно он, он будет казнён за нарушение приказа. Если нет — что ж, тогда мы просто побеседуем с ним. По душам. Корделия почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Он знал. Регент знал, что Вэлиан выбрался из башни. Возможно, он знал и о том, зачем он это сделал. И теперь, когда её уводили под конвоем обратно в башню, она думала только об одном: успеет ли Вэлиан вернуться до того, как за ним придут? Она не знала. И это незнание было страшнее всего. Башня встретила её холодом и тишиной. Дверь захлопнулась за спиной, лязгнул замок — усиленный, судя по звуку, дополнительным засовом, — и Корделия осталась одна. Она опустилась в кресло и прижала ладони к лицу, пытаясь справиться с паникой, которая подступала к горлу ледяной, удушливой волной. А потом она услышала звук. Тихий, почти неслышимый, но безошибочно знакомый. Звон бубенцов. Она отдёрнула руки от лица и вскочила на ноги. В дальнем углу комнаты, там, где тени были гуще всего, что-то шевельнулось — и из темноты выступил Вэлиан. Он был бледен, тяжело дышал, и на его виске красовалась свежая ссадина, из которой сочилась кровь, — но он был жив. Он вернулся. — Ты… — начала она, но не закончила, потому что слова застряли в горле. — Я же обещал, — он улыбнулся усталой, но всё ещё наглой улыбкой. — До рассвета. Я успел. — Они знают, — выпалила она, шагнув к нему и нарушая все правила, всю дистанцию, всю свою хвалёную броню. — Регент знает, что ты покинул башню. Он ищет тебя. Сейчас сюда придут. — Знаю, — он кивнул, не переставая улыбаться. — Я встретил пару стражников по дороге. Очень неприятные люди. Но у меня хорошие новости. — Какие могут быть новости, если тебя собираются казнить? — Меня всегда собираются казнить, моя принцесса, — он достал из-за пазухи сложенный вчетверо пергамент и протянул ей. — Но сначала пусть прочитают вот это. — Что это? — Доказательства, — сказал он, и его голубые глаза вспыхнули тем самым неземным светом, который появлялся у него только в минуты настоящей опасности. — То, что нашёл Кайрен перед смертью. Я успел поговорить с его людьми до того, как регент перекрыл крыло. Они передали мне это для тебя. Корделия взяла пергамент дрожащими руками и развернула его. Глаза пробежались по строчкам — и мир вокруг неё замер. Там, записанные аккуратным писарским почерком, были показания свидетеля. Слуги, который видел, как регент входил в сад в ночь смерти Изольды. Свидетельства мага, который опознал следы заклинания, не принадлежавшего Корделии. И главное — копия приказа, подписанного рукой регента, в котором он повелевал убрать «младшую принцессу» как препятствие к трону. — Этого достаточно, — прошептала она. — Этого более чем достаточно. — Я знаю, — Вэлиан опёрся о стену, прижимая ладонь к виску, и поморщился. — Но теперь нам нужно дожить до утра. Потому что регент не позволит этим бумагам выйти за пределы замка. И словно в подтверждение его слов, за дверью раздались тяжёлые шаги. Много шагов. И лязг оружия. Корделия сжала пергамент в руке и встала рядом с Вэлианом — плечом к плечу, спиной к стене, лицом к двери. — Вместе? — спросила она. — Вместе, — ответил он. — Как всегда. Дверь распахнулась.