Корона и шипы

Глава 17. Корона и шипы Первая неделя после низложения регента пролетела для Корделии в вихре дел, каждое из которых требовало её немедленного внимания, — и если прежде, в башне, время тянулось вязкой патокой, замедляя каждый час до размеров вечности, то теперь оно неслось галопом, не оставляя ни минуты на раздумья, ни мгновения на передышку, ни единой свободной секунды, которую можно было бы потратить на то, чтобы просто посидеть у камина с чашкой мятного чая и книгой, украденной для неё Вэлианом из лавки неграмотного торговца. Коронование назначили на середину декабря — чуть больше двух недель, — и за этот короткий срок нужно было успеть невозможное: восстановить распущенный регентом Малый совет, разобрать кипы доносов и прошений, скопившихся за три года, разослать гонцов во все концы королевства с известием о смене власти, принять присяги от дальних лордов, многие из которых до сих пор считали Корделию убийцей, и, разумеется, организовать суд над бывшим регентом, чьё заключение в подземной темнице стало для замка главной сенсацией и главным же источником тревоги: никто не знал, есть ли у него сторонники, и если есть — не попытаются ли они освободить его до того, как правосудие свершится. Вэлиан был рядом — неизменно, неотступно, со своей раздражающей и одновременно успокаивающей манерой возникать именно в тот момент, когда он был нужен, даже если сама Корделия ещё не понимала, что он ей нужен. Он больше не носил официального титула шута, но отказался и от предложенного ею титула королевского советника, заявив с той же наглой улыбкой, которая когда-то доводила её до бешенства, а теперь вызывала лишь тёплое, щекотное чувство где-то в области солнечного сплетения: «Советник — это скучно, моя принцесса. Советники сидят на заседаниях, кивают головами и стареют раньше времени. А я предпочитаю оставаться твоей головной болью — это звание мне нравится куда больше». В итоге для него придумали должность, которой прежде в королевстве не существовало, — Хранитель Королевской Тени, что было одновременно и шуткой, понятной только им двоим, и вполне официальным постом, позволявшим ему находиться рядом с Корделией в любое время дня и ночи, не вызывая кривотолков. Впрочем, кривотолки всё равно ползли — как мох по сырым камням, медленно, но неумолимо, — потому что придворные, наблюдавшие за тем, как бывший шут провожает принцессу в её покои и как она опирается на его руку, спускаясь по лестнице, не могли не делать выводов. А придворные, как известно, делают выводы быстрее, чем королевские повара варят обед. Сама Корделия, однако, пока не думала об этом — вернее, запрещала себе думать. Она сказала ему «ты — единственный» в ту ночь после переворота, она позволила ему поцеловать её ладонь и прикоснуться к её щеке, она даже — о боги, она до сих пор не могла поверить, что сделала это, — первая поцеловала его в тронном зале, при свете догорающих свечей, чувствуя, как его губы, тёплые и чуть шершавые, отвечают на её прикосновение с той же осторожной, почти благоговейной нежностью. Но между «ты — единственный» и «я готова связать с тобой свою судьбу перед всем миром» лежала пропасть, через которую она пока не решалась перешагнуть. Не потому, что сомневалась в нём. Не потому, что боялась сплетен. А потому, что где-то в глубине души, в том тёмном и запрятанном уголке, который даже магия не могла осветить, она всё ещё ждала, что он уйдёт. Что однажды утром она проснётся, а его не будет — ни в коридоре, ни в тронном зале, ни в её покоях, — и всё, что случилось между ними за этот месяц, окажется прекрасным, невозможным сном. Но он не уходил. Он приходил каждое утро — с чаем и новостями, с кинжалами и улыбками, с той же невыносимой, раздражающей, обожаемой привычкой называть её «моя принцесса» при посторонних так, словно это был не титул, а интимное прозвище, смысл которого был ведом только им двоим. И с каждым днём Корделия всё яснее понимала: он не уйдёт. И от этого понимания ей становилось одновременно и легче, и страшнее. На восьмой день после переворота в замок прибыли послы от Южного альянса — трёх небольших, но богатых государств, которые три года назад поспешно признали регента законным правителем, а теперь, прослышав о смене власти, прислали делегацию с поздравлениями и, как вскоре выяснилось, с предложением, от которого у Корделии перехватило дыхание. Она приняла послов в тронном зале — том самом, где ещё неделю назад стояла перед регентом с пергаментом в руке и ощущением, что её жизнь висит на волоске. Теперь она сидела на троне — своём троне, — облачённая в новое платье цвета тёмного вина, с фамильным перстнем на пальце и короной её матери, извлечённой из сокровищницы и водружённой на её рыжие кудри после трёх лет забвения. Вэлиан стоял на своём месте — слева от трона, чуть позади, — и его присутствие было таким же естественным, как присутствие теней в углах зала. Послы — трое пожилых мужчин в дорогих, но несколько старомодных одеждах, — приблизились к трону и отвесили поклоны, в которых почтительности было ровно столько, сколько требовал протокол, но не больше. Корделия сразу поняла: они не верят в неё. Они приехали оценить, насколько прочна новая власть, и если она окажется недостаточно прочной — что ж, Южный альянс всегда может поискать других союзников. — Ваше Высочество, — начал старший из послов, лорд Эррайн, мужчина с лицом, напоминавшим сушёное яблоко, и глазами, в которых светился острый, как бритва, ум, — мы счастливы видеть вас на троне ваших предков. Южный альянс всегда поддерживал законную власть. И в знак нашей неизменной дружбы мы привезли вам предложение, которое, надеемся, укрепит связи между нашими землями. — Я слушаю, — ответила Корделия, и её голос прозвучал спокойно и ровно, хотя где-то внутри у неё уже зазвенел тревожный колокольчик. — У герцога Эррайна, моего господина, есть младший сын, принц Леандр, — продолжил посол. — Ему двадцать семь лет, он хорош собой, образован и, что немаловажно, холост. Герцог предлагает союз, скреплённый браком. Брак между вами, Ваше Высочество, и принцем Леандром объединил бы север и юг, дал бы вашему правлению ту опору, в которой вы, несомненно, нуждаетесь, и обеспечил бы мир на наших границах на многие поколения вперёд. В зале повисла тишина — та самая, звенящая, как натянутая струна перед тем, как лопнуть, — и Корделия почувствовала, как её пальцы, лежавшие на подлокотнике трона, сами собой сжались в кулак. Она не смотрела на Вэлиана — не смела смотреть, потому что знала: если она сейчас встретится с ним взглядом, то либо рассмеётся, либо расплачется, либо скажет что-то, о чём немедленно пожалеет. — Это… неожиданное предложение, — произнесла она, и каждое слово далось ей с усилием. — Я ценю желание герцога укрепить наш союз, но я только что вернула себе трон. Моё положение ещё не настолько прочно, чтобы я могла принимать столь серьёзные решения. — Именно поэтому вам и нужен брак, Ваше Высочество, — мягко, но настойчиво возразил лорд Эррайн. — Брак с принцем Леандром даст вам армию, союзников и легитимность. Никто не посмеет оспаривать ваше право на трон, если за вами будет стоять весь Южный альянс. — А если я откажусь? Посол улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Корделии всегда холодела кровь: вежливой, почти дружелюбной, но полной скрытой угрозы. — Южный альянс всегда поддерживал законную власть, — повторил он. — Но если законная власть не желает поддерживать Южный альянс… что ж, боюсь, наши отношения могут стать несколько прохладнее. А на ваших северных границах, как мы слышали, неспокойно. Некоторые лорды до сих пор не признали вас. Им может понадобиться… стимул. Корделия поняла намёк. Южный альянс не угрожал прямо, но давал понять: либо она соглашается на брак, либо они найдут других претендентов на трон — возможно, кого-то из дальних родственников регента, возможно, кого-то из недовольных северных лордов, — и тогда её правление окажется под угрозой с двух сторон одновременно. — Я обдумаю ваше предложение, — сказала она, поднимаясь с трона и давая понять, что аудиенция окончена. — И дам ответ в течение недели. Послы откланялись, и когда тяжёлые двери захлопнулись за ними, Корделия наконец позволила себе выдохнуть — долгий, прерывистый выдох, в котором смешались гнев, страх и растерянность. Она повернулась к Вэлиану и встретила его взгляд — голубые глаза смотрели на неё с тем же спокойным, изучающим выражением, с каким он когда-то, в первые дни их знакомства, оценивал её реакцию на свои выходки. — Ну, — произнёс он, скрещивая руки на груди, — кажется, у нас появился жених. Принц Леандр. Звучит как имя героя из глупого романа. Уверен, он белокурый, голубоглазый и пишет стихи о звёздах. — Ты ревнуешь? — она приподняла бровь, и в её голосе, несмотря на всё напряжение, промелькнула та самая колкая ирония, которую он так любил. — Я? — он прижал ладонь к груди с выражением оскорблённой невинности, которое выглядело бы убедительно, если бы не искры, плясавшие в его глазах. — Ревновать к какому-то принцу, которого я никогда не видел? Который, вероятно, не умеет метать кинжалы и заваривать чай? Который не знает, что ты ненавидишь, когда тебя будят раньше полудня, и что твоя любимая легенда — о Птице-Первопроходце? Моя принцесса, я не ревную. Я нахожу это забавным. — Забавным. — Конечно, — он шагнул к ней, сокращая расстояние до того самого минимума, который был разрешён только им двоим и никому больше. — Потому что я знаю: ты не примешь это предложение. Ты не выйдешь замуж за принца, которого никогда не видела, ради политической выгоды. Ты не из тех, кто торгует собой. — Ты уверен? — она посмотрела на него снизу вверх, и в её зелёных глазах промелькнуло что-то похожее на уязвимость. — А если это единственный способ сохранить трон? А если отказ приведёт к войне? — Тогда мы будем воевать, — ответил он просто, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которую она слышала только в минуты настоящей опасности. — Ты и я. Против всего Южного альянса, если понадобится. Я не для того вытаскивал тебя из башни, чтобы отдать какому-то белокурому принцу с плохими стихами. — Ты невозможен, — сказала она, но в её голосе не было ни осуждения, ни протеста. Только усталая, тёплая нежность. — Я знаю, — он улыбнулся и, осмелев, взял её за руку — открыто, при свете дня, в тронном зале, где их могли увидеть слуги, стражники и кто угодно ещё. — Но ты же сама сказала: я твоя головная боль. Она не отдёрнула руку. Она посмотрела на их переплетённые пальцы — её, тонкие и бледные, и его, сильные и грубые, со следами верёвок и кандалов, — и впервые за долгое время почувствовала, что страх перед будущим отступает. Не исчезает совсем — он всё ещё был там, прятался где-то в тени, — но становился меньше, терпимее, как боль, притуплённая лекарством. — Мне нужно подумать, — сказала она наконец. — О том, как ответить послам. О том, как обезопасить границы без этого брака. О том, как убедить южных лордов, что я не слаба и не нуждаюсь в их милости. — Думай, — он поднёс её руку к губам и поцеловал — легко, почти неощутимо, в те самые костяшки, которые ещё недавно побелели от напряжения, а теперь медленно расслаблялись под его прикосновением. — А я пока пойду и разузнаю, что за человек этот принц Леандр. Может, у него есть любовница. Или тайный порок. Или коллекция безвкусных шляп. — Зачем тебе это? — Затем, что если он окажется достойным человеком, я, так и быть, разрешу ему погостить в замке. А если нет — что ж, я знаю семнадцать способов испортить репутацию, не нарушая закона. Она рассмеялась — коротко, сухо, но всё же смех, — и покачала головой. С ним невозможно было говорить серьёзно. С ним невозможно было оставаться мрачной и подавленной. Он был как солнечный луч, пробивающийся сквозь тучи, — неуместный, раздражающий, но такой нужный. Вечером того же дня Корделия сидела в своих новых покоях — просторной комнате с высокими окнами, выходившими на внутренний двор, с кроватью, достойной королевы, и с камином, который был вдвое больше того, что топился в башне, — и пыталась разобрать бумаги, принесённые секретарём. Но мысли её то и дело возвращались к предложению послов, к угрозе войны, к принцу Леандру, которого она никогда не видела, и к человеку, который сейчас где-то в замке разузнавал о нём информацию с той же неутомимой, хитроумной настойчивостью, с какой когда-то разузнавал её тайны. Она отложила перо и потянулась к чашке с остывшим чаем. И в этот момент дверь открылась — без стука, как всегда, — и вошёл Вэлиан. Он был в приподнятом настроении, что не предвещало ничего хорошего. — У меня новости, — объявил он, усаживаясь в кресло напротив и закидывая ноги на подлокотник с той же раздражающей грацией, что и всегда. — Принц Леандр — личность прелюбопытная. — Рассказывай, — она подалась вперёд, и её усталость на мгновение отступила перед любопытством. — Во-первых, он действительно белокур и голубоглаз. Я был прав, — Вэлиан поднял палец. — Во-вторых, он действительно пишет стихи. Но не о звёздах, а о розах. Целый сборник, который он, по слухам, разослал всем своим бывшим возлюбленным. Их, кстати, семнадцать. — Семнадцать возлюбленных? — Семнадцать, — подтвердил он с нескрываемым удовольствием. — Включая одну графиню, которая была старше него на двадцать лет, и одну дочь трактирщика, которой он якобы обещал жениться, а потом передумал. Так что наш принц не только поэт, но и сердцеед. — Это не преступление, — заметила Корделия. — Конечно, нет, — согласился Вэлиан. — Но есть и кое-что ещё. Принц Леандр, при всей своей романтической натуре, имеет один существенный недостаток: он игрок. Карты, кости, скачки — он проигрывает и выигрывает целые состояния. Герцог Эррайн, его отец, уже трижды оплачивал его долги. И четвёртый раз, судя по всему, не хочет. Брак с тобой, моя принцесса, — это не только политический союз. Это ещё и способ покрыть долги сына за счёт королевской казны. Корделия медленно выдохнула. Это меняло дело. Игрок, расточитель, человек с репутацией, запятнанной долгами и любовными похождениями, — такой брак не укрепил бы её власть, а ослабил бы. Придворные, ещё не до конца принявшие её, только и ждали повода для насмешек. И если бы она вышла замуж за человека, который спускает казённые деньги на карточные долги, этот повод был бы подарен им на серебряном блюде. — Ты понимаешь, что это меняет всё? — спросила она. — Понимаю, — он опустил ноги на пол и подался вперёд, становясь серьёзным. — Завтра ты примешь послов и скажешь им, что ты благодарна за предложение, но тебе нужно время, чтобы лучше узнать принца, прежде чем принимать решение. Ты предложишь ему приехать в замок. Погостить. Познакомиться лично. Послы не смогут отказаться — это разумная просьба, которая не выглядит как отказ. — А когда он приедет? — А когда он приедет, мы покажем ему замок. Библиотеку. Конюшни. И — совершенно случайно — игорный стол в гвардейской казарме, где играют по-крупному и не прощают долгов. Посмотрим, устоит ли наш поэт перед искушением. — Ты коварен, — сказала она, и в её голосе прозвучало восхищение, смешанное с чем-то похожим на ужас. — Я шут, — он пожал плечами. — Точнее, бывший шут. Точнее, Хранитель Королевской Тени. Коварство — это часть моей должностной инструкции. Она долго смотрела на него — на его наглую улыбку, на его голубые глаза, в которых плясали золотые отблески камина, на его руки, лежавшие на подлокотниках кресла с той же расслабленной, но готовой к действию позой, с какой он всегда сидел, — и чувствовала, как внутри неё разрастается тепло. Не то обжигающее, магическое тепло полнолуния, а другое — тихое, ровное, похожее на свет свечи в тёмной комнате. — Спасибо, — сказала она тихо. — За то, что ты делаешь это. За то, что ты здесь. За то, что ты… Она запнулась, подбирая слово. — Твоя головная боль? — подсказал он. — Мой, — она выдержала паузу, и её губы дрогнули в улыбке. — Мой Вэлиан. Это прозвучало так просто и так неожиданно, что он замер, не донеся руку до чашки. «Мой Вэлиан». Не «мой шут», не «моя головная боль», не «мой персональный кошмар». Просто — «мой». С этим словом, коротким и лёгким, как вздох, она только что дала ему больше, чем всеми признаниями, вместе взятыми. — Твой, — повторил он хрипло, и его голос, обычно такой уверенный, сейчас прозвучал почти растерянно, как у человека, который внезапно обнаружил, что его самая смелая мечта — не мечта вовсе, а реальность. — Твой, Корделия. Всегда был твоим. С того самого дня, как ты назвала меня мышью. — Ты до сих пор обижаешься? — Нет, — он улыбнулся, и улыбка эта, широкая, наглая, счастливая, осветила его лицо, как солнце освещает верхушки гор на рассвете. — Я до сих пор считаю это лучшим комплиментом в своей жизни. За окнами королевских покоев ночь укутала замок в тёмный бархат, расшитый бриллиантами звёзд, и где-то внизу, во внутреннем дворе, стражники зажигали факелы, готовясь к долгой зимней смене. А в комнате, освещённой только камином и несколькими свечами, два человека, прошедшие через ад и вышедшие из него живыми, сидели друг напротив друга и молча улыбались, потому что слова были не нужны. Всё уже было сказано. Всё уже было понято. И впереди — сколько бы ни осталось дней, недель или лет — они встретят вместе.