Принц и Шут

Глава 18. Принц и шут Принц Леандр прибыл через пять дней — и прибыл с той помпой, какую обычно приберегают для королевских визитов, а не для скромного знакомства с предполагаемой невестой: его сопровождала свита из двадцати всадников в бело-золотых плащах, расшитых гербами Южного альянса, четыре повозки с багажом и личный писарь, в чьи обязанности, по слухам, входило записывать каждое остроумное высказывание принца для последующей публикации в виде сборника афоризмов. Замок, ещё не оправившийся от переворота, загудел, как потревоженный улей: слуги сбивались с ног, готовя гостевые покои, повара резали кур и пекли пироги в таких количествах, будто ожидалось нашествие, а не один-единственный принц, а придворные дамы, прослышавшие о голубых глазах и белокурых локонах гостя, принялись лихорадочно перебирать наряды. Корделия, стоявшая у окна в своих покоях и наблюдавшая за тем, как кавалькада въезжает во внутренний двор, чувствовала странную смесь раздражения и облегчения: раздражения — потому что визит принца отвлекал её от куда более важных государственных дел, а облегчения — потому что теперь, когда он здесь, можно наконец покончить с этой неопределённостью и дать послам окончательный ответ. Она облачилась в платье глубокого зелёного цвета — того самого, который так любила её мать, — и собрала волосы в сложную причёзку, достойную королевы, хотя до коронации оставалось ещё больше недели. Фамильный перстень поблёскивал на пальце, а на шее, на тонкой серебряной цепочке, висел кулон с миниатюрным портретом Изольды — единственное, что она взяла из старой башни, единственное, что напоминало ей о прошлом, которое она не хотела забывать. — Ты выглядишь как полководец перед битвой, — заметил Вэлиан, входя в комнату без стука (он так и не научился стучать, и Корделия перестала его за это упрекать). — Серьёзная, сосредоточенная и готовая прикончить первого, кто осмелится на глупость. — Возможно, так и есть, — ответила она, не оборачиваясь. — Этот принц — он приехал не просто знакомиться. Он приехал оценивать. Меня. Мою власть. Мою казну. Если я покажу слабость, он это запомнит. Если покажу силу — возможно, испугается. Я должна найти баланс. — Ты найдёшь, — он подошёл ближе и встал рядом с ней у окна, глядя вниз, на суету во дворе. — А я пока буду рядом и, если что, напомню ему, что ты занята. — Ты будешь паинькой, — сказала она, поворачиваясь к нему, и в её голосе прозвучало строгое предупреждение, хотя глаза смеялись. — Никаких кинжалов. Никаких угроз. Никаких историй о том, как ты был наёмником и убивал людей. — Я никогда не рассказываю о том, как убивал людей, — возразил он с притворным возмущением. — Это дурной тон. Я предпочитаю, чтобы люди воображали это сами. Воображение всегда страшнее правды. Принц Леандр, представший перед Корделией в тронном зале часом позже, оказался именно таким, каким описывал его Вэлиан: белокурым, голубоглазым, с правильными чертами лица, которые можно было бы назвать красивыми, если бы не выражение лёгкого, почти неуловимого самодовольства, застывшее на них, как патина на старой бронзе. Он был высок, хорошо сложён, одет в безупречный костюм цвета слоновой кости, расшитый золотой нитью, и двигался с той плавной, уверенной грацией, какая бывает только у людей, никогда не знавших ни голода, ни боли, ни унижения. Его улыбка была ослепительной, но Корделия, наученная горьким опытом, сразу заметила, что она не доходит до глаз, — а глаза у принца были оценивающие, цепкие, как у купца, прикидывающего стоимость товара. — Ваше Высочество, — произнёс он, отвешивая поклон ровно настолько глубокий, насколько требовал этикет, но не на дюйм глубже. — Слухи о вашей красоте не лгали. Они преуменьшали. — Принц Леандр, — она чуть наклонила голову, отвечая на приветствие с той же отмеренной вежливостью, с какой наливала яд в бокал: ровно столько, сколько нужно, чтобы произвести впечатление, но не отравить. — Добро пожаловать в Эшфорд. Надеюсь, путешествие было приятным. — Приятным? О, да. Южные дороги в это время года отвратительны, но ради такой цели, как знакомство с вами, можно вытерпеть и дороги. Он улыбнулся снова — и на этот раз его взгляд скользнул по фигуре Корделии с той особенной, оценивающей медлительностью, от которой у неё внутри всё сжалось в тугой комок раздражения. Она не подала виду. Она научилась не подавать виду много лет назад, когда придворные её отца смотрели на неё так же — как на диковинный экспонат, который можно рассмотреть, оценить и, возможно, приобрести. Вэлиан, стоявший на своём обычном месте слева от трона, не произнёс ни звука, но Корделия заметила, как его пальцы едва заметно сжались на рукояти кинжала, спрятанного за поясом. Он тоже заметил этот взгляд. И он ему не понравился. Первый день визита прошёл в череде формальных мероприятий: обед в Большом зале, где принц развлекал придворных историями о южных балах, перемежая их комплиментами в адрес Корделии, которые звучали красиво, но как-то пусто, словно заученные наизусть; прогулка по оранжерее, где он расспрашивал её о северных обычаях и делал вид, что слушает ответы; и, наконец, ужин в узком кругу, на котором присутствовали только самые доверенные лица. Именно там, за бокалом южного вина, которое принц привёз с собой, Корделия впервые увидела проблеск того, что скрывалось за его безупречной внешностью. — Знаете, Ваше Высочество, — произнёс он, отставляя бокал и глядя на неё с тем же оценивающим выражением, что и при первой встрече, — я много слышал о вашей магии. На юге говорят, что вы можете исцелять прикосновением. Что в полнолуние ваши глаза сияют, как звёзды, и что ваша кровь обладает свойствами, которых не найти ни в одном гримуаре. Это правда? Корделия замерла на мгновение, чувствуя, как холодок пробегает по спине. Вопрос был задан легко, почти небрежно, но в нём таилась ловушка. — Моя магия — это часть моего наследия, — ответила она осторожно, подбирая слова с той же тщательностью, с какой выбирала бы стрелы для лука. — Она не делает меня ни лучше, ни хуже других правителей. Просто иначе. — Иначе, — повторил принц, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на жадное любопытство. — А правда ли, что ваша магия имеет свою цену? Что в новолуние вы… как бы это сказать… уязвимы? Тишина, повисшая после его слов, была такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом. Корделия почувствовала, как Вэлиан рядом с ней напрягся, словно сжатая пружина, готовая распрямиться в любой момент. — Каждое преимущество имеет цену, принц Леандр, — произнесла она, и её голос прозвучал ровно, без тени дрожи, хотя внутри у неё бушевал гнев. — Вам ли не знать: красота требует ухода, власть — ответственности, а богатство — бдительности. Моя магия не исключение. Принц улыбнулся, но улыбка вышла какой-то скользкой, неискренней, и он поспешил перевести разговор на другую тему. Однако Корделия уже поняла: он знает о новолунии. Возможно, не всё, но достаточно, чтобы представлять угрозу. И это знание не сулило ничего хорошего. Поздним вечером, когда принц удалился в отведённые ему покои, а Корделия, усталая и напряжённая, сидела в своём кресле у камина, Вэлиан мерил шагами комнату с той особенной, хищной грацией, которая появлялась у него только в минуты сильного беспокойства. — Он знает, — сказал он наконец, останавливаясь перед ней. — О новолунии. О твоей слабости. Откуда? — Не знаю, — она прижала пальцы к вискам, в которых начинала пульсировать знакомая боль — предвестница долгой, бессонной ночи. — Возможно, от послов. Возможно, от кого-то из замковой челяди. За три года здесь сменилось много слуг, и не все они хранят верность. А может быть, регент перед падением успел разослать письма. Он знал о моём проклятии — он мог использовать это как оружие. — Тогда этот брак — не просто политический союз, — Вэлиан опустился на одно колено перед её креслом и взял её руки в свои. — Он хочет контролировать тебя. Знать твою слабость — значит иметь над тобой власть. Если принц Леандр станет твоим мужем, он сможет использовать каждое новолуние против тебя. — Я знаю, — прошептала она, глядя на их сплетённые пальцы. — Но если я откажу ему, Южный альянс может заключить союз с моими врагами. С теми северными лордами, которые до сих пор не признали меня. С теми, кто считает меня ведьмой и убийцей. Я окажусь между двух огней. — Тогда давай сделаем так, чтобы они не захотели с тобой ссориться, — он поднял голову и посмотрел на неё тем самым взглядом, от которого у неё всегда перехватывало дыхание: одновременно наглым и нежным, уверенным и обожающим. — Давай покажем им, что ты не слаба. Что тебе не нужен муж для защиты. Что ты сама — сила, с которой нужно считаться. — Как? — Для начала — завтрашний приём. Мы пригласили принца на охоту. Я предлагаю изменить программу. Вместо охоты — турнир. Или показательный бой. Или что-нибудь такое, где ты сможешь продемонстрировать свою магию — не как угрозу, а как искусство. Пусть он увидит, на что ты способна в полнолуние. Это одновременно и впечатлит его, и напугает. — Ты хочешь, чтобы я использовала магию как оружие? — она приподняла бровь. — Я хочу, чтобы ты использовала её как щит, — поправил он. — Как демонстрацию силы, которая не угрожает, но и не просит прощения. Ты — не просто королева, Корделия. Ты — ведьма, наследница древнего рода, и твоя сила — это то, что отличает тебя от всех остальных правителей. Не прячь её. Гордись ею. Она долго смотрела на него — на его голубые глаза, в которых отражался огонь камина, на его лицо, всё ещё хранившее следы усталости после бессонных ночей, на его губы, которые она целовала всего раз и которые теперь, в этом полумраке, казались невозможно близкими. — Ты прав, — сказала она наконец. — Я пряталась три года. Сначала — в башне. Потом — за твоей спиной. Хватит. — Вот это я понимаю, — он улыбнулся, и в его улыбке промелькнуло то самое выражение, которое она про себя называла «гордостью собственника». — Моя принцесса возвращается. — Твоя принцесса? — она приподняла бровь, но голос её прозвучал мягче, чем ей хотелось бы. — Моя, — повторил он, и в его тоне не было ни наглости, ни дерзости, — только спокойная, уверенная констатация факта, в которой сквозила та особая, глубоко личная интонация, какую он приберегал только для неё. — Даже если весь мир будет против. Даже если южные принцы будут приезжать сюда пачками. Ты — моя, а я — твой. И это единственное, что имеет значение. На следующий день, когда солнце поднялось над замком достаточно высоко, чтобы разогнать утренний туман, Корделия стояла на тренировочном плацу перед собравшимися придворными, северными лордами и южными гостями. Она была одета не в платье, а в облегающий костюм для верховой езды — тёмно-зелёный, с серебряной вышивкой по вороту, — и её рыжие волосы, собранные в высокий хвост, развевались на ветру, как боевой стяг. В руке она держала не меч и не кинжал, а простую ветку орешника, сорванную в оранжерее, — но все, кто знал её, понимали: в её пальцах даже ветка может стать оружием. Принц Леандр стоял в первом ряду зрителей, и его голубые глаза смотрели на неё с тем же оценивающим, но теперь уже несколько настороженным выражением. — Говорят, магия Эшфордов — это искусство исцеления, — произнесла Корделия, и её голос, усиленный магией, разнёсся по всему плацу без видимых усилий. — Но это лишь половина правды. Магия Эшфордов — это искусство жизни. И жизнь может как исцелять, так и защищать. Она подняла ветку, и та в её пальцах начала светиться — мягким, зелёным, живым светом, который струился по коре, как вода по руслу ручья. Затем она легонько взмахнула ею — и по мёрзлой земле плаца, прямо из-под снега, потянулись вверх тонкие зелёные ростки, которые распускались на глазах, превращаясь в цветы, — белые, золотые, алые, — и через несколько мгновений целая полоса земли покрылась живым ковром, благоухающим так, словно на дворе стоял май, а не декабрь. Придворные ахнули. Северные лорды одобрительно загудели. А принц Леандр побледнел и отступил на шаг — самую малость, почти незаметно, но Корделия заметила. И Вэлиан заметил. — Это не угроза, принц Леандр, — сказала она, опуская ветку и глядя прямо на него. — Это приглашение. Я не ищу войны. Я предлагаю союз — честный, равный, без принуждения. Но если кто-то попытается использовать мою силу против меня или моих близких, — она сделала паузу, и её глаза, вспыхнувшие изумрудным светом, встретились с его голубыми, — пусть помнит: я умею не только исцелять. Тишина, повисшая после её слов, была наполнена всем, что она не сказала вслух, но что поняли все присутствующие. Принц Леандр медленно кивнул — и в этом кивке было больше уважения, чем во всех его комплиментах вместе взятых. Вечером, когда гости разошлись, а замок погрузился в тишину, Корделия и Вэлиан сидели в её покоях, и на столе перед ними стоял всё тот же мятный чай, ставший их неизменным ритуалом. — Ты была великолепна, — сказал он, и в его голосе звучало неприкрытое восхищение. — Я чуть не начал аплодировать. Серьёзно. Если бы это не испортило момент, я бы аплодировал. — Ты преувеличиваешь, — ответила она, но её щёки чуть порозовели. — Нисколько. Ты стояла там, с этой веткой, и смотрела на него, как королева, которая знает, что может уничтожить его одним движением пальца, но решает этого не делать — не из слабости, а из милосердия. Это было… — он запнулся, подбирая слово, — завораживающе. — Ты говоришь как плохой поэт. — Я шут. Плохие стихи — моя специализация. Она рассмеялась — тихо, устало, но искренне — и отставила чашку. — Я думаю, принц Леандр больше не захочет на мне жениться, — сказала она. — Он увидел достаточно. — Он увидел то, что должен был увидеть, — согласился Вэлиан. — Но даже если он всё ещё хочет — теперь он знает, что ты не пешка в его игре. Ты — игрок. И с этим придётся считаться. Она кивнула и на мгновение закрыла глаза, позволяя себе расслабиться впервые за долгий, напряжённый день. А когда открыла снова, он был ближе — намного ближе, чем позволяли приличия, чем позволяли её собственные правила, чем позволяло всё, кроме того, что было между ними. — Ты снова нарушаешь дистанцию, — заметила она. — Я знаю, — он не двинулся с места. — Хочешь, чтобы я отошёл? — Нет, — ответила она, и это короткое слово прозвучало как разрешение, как приглашение, как обещание, данное в полумраке королевских покоев, где никто не мог их увидеть. Он наклонился и поцеловал её — уже не так осторожно, как в первый раз, но всё ещё бережно, всё ещё с той особенной, почтительной нежностью, которая контрастировала с его обычной наглостью так разительно, что у неё перехватило дыхание. Его ладонь легла на её щёку, тёплая и шершавая, и она почувствовала, как его пальцы чуть дрожат — от напряжения, от сдерживаемой страсти, от страха сделать что-то не так. — Ты дрожишь, — прошептала она, не отрываясь от его губ. — Я боюсь, — признался он, и это признание, такое простое и такое неожиданное, поразило её больше, чем всё, что он говорил прежде. — Боюсь сделать что-то не так. Боюсь испортить это. Боюсь, что ты передумаешь. — Я не передумаю, — она подняла руку и коснулась его лица — той самой ссадины, которая уже почти зажила, но всё ещё оставляла бледный след на виске. — Я никогда не передумываю. Это один из моих многочисленных недостатков. — Это одно из твоих многочисленных достоинств, — поправил он и снова поцеловал её — на этот раз дольше, увереннее, словно её слова дали ему то разрешение, которого он ждал. За окнами королевских покоев декабрьская ночь укутала замок в белое покрывало первого снега, и где-то вдалеке, в гостевых покоях, принц Леандр, возможно, всё ещё переваривал увиденное на плацу и размышлял, стоит ли жениться на женщине, которая может превратить замёрзшую землю в цветущий сад одним движением руки. А в комнате, освещённой только камином, два человека, которых судьба свела самым причудливым образом, сидели, обнявшись, и молча смотрели на огонь, потому что слов больше не требовалось.