Дыхание зимы

Глава 22. Дыхание зимы Первые дни после коронации выдались тихими и морозными — такими, какими бывают только середины декабря в северном королевстве, когда снег ложится на карнизы толстым пуховым одеялом, а воздух, колючий и чистый, звенит от холода так, что каждый звук разносится вдвое дальше обычного. Замок, ещё недавно гудевший от приготовлений к торжествам, постепенно погружался в зимнюю спячку, и только в тронном зале по-прежнему кипела жизнь: Корделия принимала послов, выслушивала прошения, разбирала споры между лордами и подписывала указы, которых, казалось, с каждым днём становилось всё больше. Корона на её голове, ещё недавно казавшаяся чужой и тяжёлой, постепенно становилась привычной — как привыкают к новой обуви, которая сперва натирает, а потом начинает сидеть как влитая. Вэлиан по-прежнему был рядом — неизменно, неотступно, со своей способностью возникать именно в тот момент, когда он был нужен, даже если сама Корделия ещё не осознавала этой нужды. Он больше не прятался в тени, как в первые дни после переворота; теперь он стоял открыто, слева от трона, на том самом месте, которое по протоколу полагалось занимать либо королевскому супругу, либо верховному советнику. Придворные, ещё недавно судачившие о «шуте, который возомнил себя неизвестно кем», постепенно привыкли к его присутствию — или, по крайней мере, научились делать вид, что привыкли. Лорд Кайрен-младший, всё ещё носивший траур по отцу, относился к нему с той же холодноватой, но искренней уважительностью, с какой северяне относятся к людям, доказавшим свою ценность в бою. Лорд Эйрик, напротив, поглядывал на Вэлиана с откровенным, почти вызывающим любопытством, словно пытался разгадать загадку, которую тот собой представлял. — Твой Хранитель Тени, — произнёс он однажды после заседания совета, когда они с Корделией остались вдвоём в малой приёмной, — довольно необычный человек. Я слышал, он был шутом. — Он был многим, — ответила Корделия, перебирая бумаги. — Шутом. Наёмником. Смертником. Но сейчас он — мой Хранитель. И этого достаточно. — Для тебя — да, — лорд Эйрик погладил бороду и прищурился. — Но для других — возможно, нет. При дворе ходят слухи, Ваше Величество. Люди говорят, что вы слишком близки. Слишком… фамильярны. Некоторые даже осмеливаются предполагать, что между вами нечто большее, чем политический союз. Корделия подняла голову и посмотрела на него долгим, спокойным взглядом, в котором не было ни гнева, ни тревоги. — Лорд Эйрик, — сказала она, и её голос прозвучал ровно, как гладь замёрзшего озера, — я ценю вашу прямоту. Поэтому отвечу вам так же прямо: то, что между мной и Вэлианом, — касается только нас двоих. И если кто-то при дворе находит это поводом для пересудов, пусть пересуды останутся пересудами. Я не собираюсь оправдываться. — Оправдываться и не нужно, — он неожиданно усмехнулся — сухо, коротко, как будто пробуя усмешку на вкус. — Я просто хотел предупредить: найдутся те, кто попытается использовать это против вас. Южные послы, которые ещё не оправились после отказа принцу Леандру. Некоторые из ваших собственных лордов, которые считают, что королева должна быть… э-э-э… более традиционной. Будьте осторожны. — Я всегда осторожна, — ответила она. — Но спасибо за предупреждение. В тот же вечер она пересказала этот разговор Вэлиану, который, выслушав её, отреагировал именно так, как она и ожидала: с возмутительной, почти оскорбительной беспечностью. — Значит, они говорят, что мы слишком близки? — он растянулся в кресле, закинув ноги на подлокотник и поигрывая кинжалом, который, по его словам, «всегда должен быть под рукой на случай, если чай окажется отравленным». — Какая прелесть. А они не говорят, что мы ещё и спим в одной постели? Это добавило бы пикантности. — Вэлиан! — она вспыхнула, и её щёки залил румянец — тот самый, который он так любил вызывать и который неизменно появлялся, когда он переходил определённые границы. — Что? — он поднял бровь с выражением оскорблённой невинности, которое выглядело бы убедительно, если бы не искры, плясавшие в его глазах. — Я просто поддерживаю светскую беседу. При дворе скучно. Пусть хоть сплетни будут интересными. — Ты невозможен. — Я знаю, — он соскользнул с кресла и подошёл к ней, останавливаясь за её спиной и кладя ладони на спинку её стула. — Но ты же сама сказала: то, что между нами, касается только нас. Пусть говорят. Мне всё равно, что обо мне думают. Мне всегда было всё равно. — А мне нет, — она откинулась назад, позволяя затылку коснуться его груди. — Я королева. Моя репутация — это репутация трона. Если люди начнут шептаться, что я… что мы… — Что мы любим друг друга? — закончил он за неё, и его голос, низкий и тёплый, прозвучал у самого её уха. — Что мы прошли через ад и выжили, и теперь не желаем расставаться? Это ужасный скандал, моя королева. Наверное, нас обоих нужно сжечь на костре. Она хотела возразить, но вместо этого невольно рассмеялась — коротко, сухо, но всё же смех. — Ты сведешь меня с ума. — Я знаю, — он наклонился и поцеловал её в макушку — легко, почти невесомо. — Но признайся: без меня ты бы уже умерла от скуки. — Без тебя я бы уже умерла от разрыва сердца, потому что ты каждый день доводишь меня до белого каления. — Разрыв сердца от страсти — звучит романтично. Я польщён. — Ты невозможен. — Ты повторяешься. — Потому что это правда. Он рассмеялся — тем самым смехом, который она любила больше всего: низким, искренним, лишённым обычной наглости, — и обнял её за плечи, прижимая к себе с той бережной, почти благоговейной нежностью, которая всё ещё удивляла её, потому что контрастировала со всем, что она знала о нём прежде. За окнами покоев снег продолжал падать — густой, неторопливый, укутывая замок в белое безмолвие. И где-то в этом безмолвии, далеко за стенами замка, уже зарождались новые угрозы, о которых они пока не знали, — но это было делом будущего. Сейчас, в этот краткий миг затишья, важнее всего были его руки на её плечах, его дыхание у её виска и то простое, невыразимое словами чувство, что всё наконец-то встало на свои места.

***

Несколько дней спустя, когда декабрь перевалил за середину и до зимнего солнцестояния оставалось меньше недели, в замок прибыл неожиданный гость. Гонец принёс весть на рассвете, и Корделия, ещё не успевшая толком проснуться, выслушала доклад с тем смешанным чувством любопытства и настороженности, которое всегда вызывали у неё сюрпризы. — Принцесса Изабель из дома Вэллоров, — прочитал секретарь, заглядывая в свиток, — просит аудиенции. Она прибыла инкогнито, без свиты. Говорит, что у неё есть сведения, которые могут заинтересовать Ваше Величество. — Изабель Вэллор? — Корделия нахмурилась, пытаясь вспомнить. Дом Вэллоров был одним из старейших южных домов — древним, богатым, но давно утратившим политическое влияние. Она смутно помнила их герб: серебряная лилия на алом поле. И ещё она помнила, что у герцога Вэллора была дочь, которую прочили в жёны то одному, то другому принцу, но которая неизменно отвергала всех претендентов. — Да, Ваше Величество. Она ожидает в малой приёмной. Корделия переглянулась с Вэлианом, который, как всегда, стоял у окна с чашкой чая и выражением лица, говорившим о том, что он уже придумал несколько неподобающих шуток по этому поводу. — Принцесса без свиты, инкогнито, с таинственными сведениями, — произнёс он задумчиво. — Это либо ловушка, либо начало очень интересной истории. В любом случае, я бы на твоём месте её принял. — Я и собираюсь, — Корделия отбросила одеяло и потянулась за платьем. — И ты пойдёшь со мной. — Разумеется, — он поставил чашку и отвесил дурацкий поклон. — Я же твоя тень. Принцесса Изабель оказалась именно такой, какой Корделия её смутно помнила по описаниям: невысокая, стройная, с копной тёмных, почти чёрных волос, уложенных в простой узел, и глазами цвета штормового неба — тёмно-серыми, пронзительными, не по-южному холодными. Она была одета в дорожный костюм, явно повидавший немало миль, и держалась с той особенной, спокойной уверенностью, какая бывает у людей, которым нечего скрывать — или которые научились прятать свои секреты так глубоко, что никто не может их найти. — Ваше Величество, — она присела в реверансе, который был ровно настолько глубоким, насколько требовал этикет, но не более. — Благодарю, что приняли меня без предупреждения. — Принцесса Изабель, — Корделия указала ей на кресло. — Прошу, садитесь. Ваше путешествие, должно быть, было долгим. — Достаточно долгим, чтобы я успела передумать трижды, — ответила Изабель, опускаясь в кресло и поправляя складки плаща. — Но то, что я хочу вам рассказать, не могло быть доверено письму. Вэлиан, стоявший за плечом Корделии, издал тихий, почти неслышный звук — не то хмыканье, не то смешок. Изабель перевела на него взгляд, и её тёмно-серые глаза на мгновение задержались на его лице с выражением, которое Корделия не смогла расшифровать: не страх, не любопытство, а скорее узнавание. — Вы — тот самый Хранитель Тени, — произнесла Изабель. — О вас много говорят. — Надеюсь, хорошее? — он улыбнулся, но улыбка вышла скорее оценивающей, чем дружелюбной. — Разное, — ответила она уклончиво и снова повернулась к Корделии. — Ваше Величество, я приехала потому, что моему дому угрожает опасность. И эта опасность, как мне кажется, связана с тем, что угрожает и вам. Корделия подалась вперёд, и её пальцы, лежавшие на подлокотнике, едва заметно напряглись. — Объясните. Изабель глубоко вздохнула, словно собираясь с силами перед долгим и трудным рассказом. — Мой отец, герцог Вэллор, умирает, — начала она, и её голос, хотя и спокойный, дрогнул на слове «умирает». — Но не от старости и не от болезни. Его тело иссыхает. Врачи не могут найти причину. Маги разводят руками. И единственное, что они говорят, — это то, что его жизненная сила словно вытекает из него, как вода из разбитого кувшина. Корделия и Вэлиан обменялись быстрыми взглядами. Иссыхание. Вытекание жизни. Это звучало до боли знакомо. — Продолжайте, — тихо сказала она. — Месяц назад в наш дом прибыл человек, — Изабель сжала пальцы на коленях так, что побелели костяшки. — Он назвался магом, но я никогда не видела магов, подобных ему. Он носил чёрное, и лицо его было скрыто капюшоном. Он говорил с моим отцом наедине, и после этого разговора отец изменился. Стал замкнутым, испуганным. А потом начал угасать. — Чего хотел этот маг? — спросил Вэлиан, и в его голосе не было ни насмешки, ни лёгкости, только та особая, мрачная сосредоточенность, которая появлялась у него в минуты опасности. — Он предложил отцу сделку, — ответила Изабель, поднимая на него глаза. — Он сказал, что знает способ снять проклятие с человека, в котором течёт кровь Эшфордов. И он попросил за это плату. В комнате повисла тишина — тяжёлая, звонкая, как натянутая струна перед тем, как лопнуть. — Какую плату? — спросила Корделия, и её голос прозвучал глухо. — Жизнь, — ответила Изабель. — Жизнь того, кто носит в себе Предвечный Мрак. Он назвал это «восстановлением баланса». И когда отец отказался, — она запнулась, — маг ушёл, но перед этим сказал, что плата всё равно будет взята. И через неделю отец начал умирать. Корделия почувствовала, как холод расползается по её позвоночнику, несмотря на жарко горящий камин. Она повернулась к Вэлиану и встретила его взгляд — голубые глаза смотрели на неё с тем же мрачным пониманием, которое она испытывала сама. — Этот маг, — произнёс Вэлиан медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом, — он что-нибудь говорил о себе? Кто он? Откуда? — Ничего, — Изабель покачала головой. — Только одно: он сказал, что служит «восстановлению порядка». И что кровь Эшфордов была проклята не случайно, а по замыслу. Тишина, которая последовала за этими словами, была настолько плотной, что, казалось, её можно резать ножом. Корделия медленно поднялась с кресла и подошла к окну, где снег всё так же падал с ночного неба — густой, неторопливый, равнодушный к человеческим тревогам. Мысли в её голове неслись бешеным галопом. Проклятие её рода было не случайностью. Оно было замыслом. Где-то в мире существовали люди — или не люди, — которые знали правду о её крови, о её магии, о Тени Вэлиана. И один из них только что пытался купить жизнь её возлюбленного в обмен на её собственное исцеление. — Принцесса Изабель, — сказала она наконец, поворачиваясь к гостье, — я благодарю вас за эти сведения. Вы не могли знать, насколько они важны. Оставайтесь в замке столько, сколько потребуется. Я предоставлю вам покои и охрану. И я обещаю: мы сделаем всё возможное, чтобы помочь вашему отцу. — Благодарю, Ваше Величество, — Изабель поднялась и снова присела в реверансе. Но прежде чем выйти, она задержалась у двери и добавила, глядя на Вэлиана: — Хранитель Тени, этот маг… он говорил о вас. Не по имени, но я поняла, что речь идёт именно о вас. Он сказал, что вы — «Сосуд», который «ещё не распечатан». Я не знаю, что это значит. Но, возможно, вам стоит узнать. И она вышла, оставив их вдвоём. Вэлиан молчал. Он стоял, опершись ладонями о спинку стула, и смотрел в одну точку — туда, где только что сидела Изабель. Его лицо, обычно такое подвижное и живое, сейчас застыло в выражении, которое Корделия не могла прочитать, — и это пугало её больше, чем любые слова. — «Сосуд, который ещё не распечатан», — произнёс он наконец, и его голос прозвучал глухо, как будто шёл из глубокого колодца. — Я слышал эти слова раньше. Давно. Ещё до того, как попал в камеру смертников. — Где? — она подошла к нему и остановилась рядом, не касаясь, но достаточно близко, чтобы он чувствовал её присутствие. — Не помню, — он покачал головой, и в этом жесте было больше разочарования, чем страха. — У меня провалы в памяти. Я говорил тебе. После того, что со мной сделали — или что я сделал сам, — я не помню многого. Но эти слова… они звучат знакомо. Как будто кто-то говорил их мне. Или обо мне. — Мы узнаем, — сказала она, беря его за руку и сжимая её с силой, которая, как она надеялась, передаст ему её уверенность. — Мы найдём этого мага. Мы узнаем правду. Вместе. — Вместе, — повторил он, и его пальцы, холодные и напряжённые, постепенно расслабились в её ладони. — Но, Корделия, — он поднял на неё глаза, и в них она увидела то, чего не видела раньше: страх. Не за себя — за неё. — Если то, что сказала Изабель, — правда, если кто-то предлагает снять твоё проклятие ценой моей жизни… — Даже не думай, — перебила она резко, и её голос прозвучал так жёстко, как не звучал даже на суде над регентом. — Я не приму такую сделку. Никогда. — А если это единственный способ? — спросил он тихо. — Если без этого ты умрёшь? Как твоя мать? Медленно, в муках, каждое новолуние? — Тогда я умру, — ответила она, и в её зелёных глазах промелькнул тот самый огонь, который он впервые увидел в ночь полнолуния, — яркий, неукротимый, несокрушимый. — Но я умру, зная, что не предала человека, которого люблю. И это будет стоить того. Он долго смотрел на неё — на её вскинутый подбородок, на её рыжие волосы, в которых запутался свет камина, на её пальцы, всё ещё сжимавшие его ладонь с отчаянной, почти собственнической силой, — и постепенно, очень медленно, как солнце, выглядывающее из-за туч после затяжного дождя, на его лицо возвращалась улыбка. Не наглая, не дерзкая, — другая. Нежная. Почти сломленная. — Ты невозможна, — сказал он. — Я знаю, — ответила она, и в её голосе впервые прозвучал отголосок его собственных интонаций. — Но ты же сам сказал: мы — две невозможности, которые каким-то чудом существуют в одном мире. — Я помню, — он притянул её к себе и обнял — крепко, словно боялся, что она исчезнет, если он отпустит её хотя бы на мгновение. За окнами королевских покоев снег продолжал падать, заметая следы на внутреннем дворе и укутывая замок в белое безмолвие. Где-то в замке принцесса Изабель устраивалась в отведённых ей покоях, и её сердце, наверное, разрывалось между надеждой на спасение отца и страхом перед неизвестным магом, чьи мотивы оставались тёмными и непонятными. Где-то далеко на юге герцог Вэллор медленно угасал, и его болезнь, такая похожая на проклятие, пожирала его изнутри. А где-то ещё дальше, в тенях, прятался враг, у которого было лицо мага, голос искусителя и цель, о которой Корделия и Вэлиан пока не могли даже догадываться. Но сейчас, в этом кратком миге между затишьем и бурей, они стояли у окна, обнявшись, и молча смотрели на падающий снег. И каждый из них знал: что бы ни ждало их впереди, они встретят это вместе.