Гостья с юга

Глава 23. Гостья с юга Зимнее солнцестояние приближалось — самая длинная ночь в году, время, когда грань между мирами истончается, а магия, текущая в крови древних родов, становится особенно ощутимой, как натянутая струна, готовая зазвучать от малейшего прикосновения. Корделия чувствовала это задолго до того, как придворные астрологи огласили точную дату: её собственная кровь, подчинявшаяся ритмам луны, начинала гудеть в преддверии полнолуния, которое должно было совпасть с солнцестоянием — редкое астрономическое явление, случавшееся, по словам летописей, не чаще раза в столетие. Дни становились всё короче, ночи — всё длиннее, и в этой нарастающей темноте было что-то тревожное, почти осязаемое, словно сам воздух сгущался в ожидании чего-то неведомого. — Ты снова считаешь, — заметил Вэлиан однажды вечером, застав её у окна с неизменной чашкой мятного чая в руках и отсутствующим выражением лица, которое он уже научился расшифровывать безошибочно. — Я вижу этот взгляд. Ты смотришь на небо и мысленно отсчитываешь дни. — Через четыре дня полнолуние, — ответила она, не оборачиваясь. — И оно совпадает с солнцестоянием. Самая длинная ночь в году — и моя магия будет на пике. Я не знаю, чего ожидать. — Может быть, ничего особенного, — он подошёл ближе, и его отражение в тёмном стекле возникло рядом с её собственным — высокое, широкоплечее, с неизменной улыбкой, которая, впрочем, не доходила до глаз. — А может быть, чего-то грандиозного. В любом случае, я буду рядом. — Знаю, — она наконец повернулась к нему и позволила себе слабую, мимолётную улыбку. — Ты всегда рядом. Это начинает входить в привычку. — От привычек трудно избавляться, — он взял её за руку, переплетая свои пальцы с её, и поднёс к губам. — А от меня — невозможно. Ты сама говорила. — Я говорила много глупостей за последнее время, — отозвалась она, но её пальцы чуть сжали его ладонь в ответ, выдавая истинный смысл сказанного. В замке между тем готовились к празднику. Солнцестояние в северном королевстве всегда отмечали с размахом — древняя традиция, уходившая корнями в те времена, когда ещё не было ни королей, ни замков, а были только люди, боявшиеся, что тьма никогда не кончится, и зажигавшие огни, чтобы напомнить солнцу о дороге домой. Повара запекали гусей, пекари месили тесто для праздничных пирогов, слуги развешивали гирлянды из еловых лап, а во внутреннем дворе сооружали огромный костёр, который должен был гореть всю самую длинную ночь. Придворные дамы щебетали о нарядах; рыцари точили мечи для турнира, назначенного на канун праздника; и даже лорд Эйрик, обычно суровый и немногословный, позволил себе улыбнуться, когда Корделия объявила, что в честь солнцестояния в замке будет дан бал. — Бал? — переспросил Вэлиан, когда она сообщила ему эту новость. — Ты, моя королева, которая ненавидит балы, придворных и светские беседы, — устраиваешь бал? Кто ты и что ты сделала с настоящей Корделией? — Настоящая Корделия понимает, что королева не может себе позволить ненавидеть балы, — ответила она, не отрываясь от списка приготовлений. — Кроме того, солнцестояние — древний праздник. Если я его отменю, лорды скажут, что я не чту традиции. Если я его проигнорирую — что я высокомерна. Так что бал — это наименьшее из зол. — И ты хочешь, чтобы я там был? — он скрестил руки на груди и прислонился плечом к дверному косяку. — В качестве кого? Хранителя Тени? Бывшего шута? Твоей личной головной боли? — В качестве моего спутника, — ответила она, и на этот раз подняла глаза от бумаг. — Если ты, конечно, не против. Он замер на мгновение, и выражение его лица сделалось неуловимо странным — словно он ожидал чего угодно, но не этого. Затем его губы раздвинулись в медленной, широкой улыбке, от которой на щеках проступили ямочки. — Против? Моя королева, я ждал этого приглашения всю свою жизнь. Точнее, последние несколько недель. Точнее, с того самого дня, как ты назвала меня мышью. — Ты никогда не забудешь эту мышь, да? — Никогда, — подтвердил он. — Это моё величайшее достижение. Принцесса Изабель, всё ещё гостившая в замке, вызвалась помочь с приготовлениями, и Корделия, после недолгого колебания, приняла её предложение. За те несколько дней, что Изабель провела при дворе, она успела проявить себя как неожиданно полезный союзник: тихая, ненавязчивая, но острая на язык и обладающая тем редким даром, который позволял ей оказываться в нужном месте в нужное время с нужной информацией. Она не пыталась лезть в политику, не плела интриг и, кажется, искренне желала помочь — хотя бы потому, что судьба её отца теперь зависела от того, удастся ли Корделии разгадать тайну проклятия. — Ваше Величество, — обратилась она к Корделии однажды утром, когда они вместе просматривали эскизы праздничных украшений, — я хотела спросить: вы позволите пригласить на бал мою кузину? Она прибыла сегодня утром, совершенно неожиданно, и я не хотела бы оставлять её без приглашения. — Разумеется, — ответила Корделия рассеянно, подписывая очередной указ. — Любая ваша родственница будет желанной гостьей. — Благодарю, — Изабель чуть улыбнулась, но Корделия, занятая бумагами, не заметила, как в её тёмно-серых глазах промелькнуло что-то похожее на неловкость. Кузина Изабель появилась в замке тем же вечером — и её появление, надо сказать, не осталось незамеченным. Леди Сильвен из дома Вэллоров была на несколько лет старше Изабель и представляла собой тот тип женщин, который придворные поэты называют «роковым», а придворные дамы — «неприличным». Высокая, с фигурой, которую не мог скрыть даже дорожный костюм, с копной иссиня-чёрных волос, ниспадавших на плечи тяжёлыми, блестящими волнами, и глазами, цвет которых напоминал расплавленный янтарь, она двигалась с той плавной, кошачьей грацией, которая притягивала взгляды и заставляла мужчин забывать о правилах приличия. Но главное — она была магом. Не скрывала этого, не стыдилась: на её запястьях позвякивали браслеты с рунными камнями, а на шее висел кулон, в котором, казалось, пульсировал тёмный, багровый свет. — Ваше Величество, — произнесла она, опускаясь в реверансе перед Корделией с той же естественной, лишённой подобострастия грацией, с какой делала всё остальное. Её голос был низким и бархатистым, с лёгкой хрипотцой, как будто она слишком много говорила в дороге — или как будто сам воздух вокруг неё вибрировал от скрытой магии. — Для меня большая честь быть принятой при вашем дворе. Изабель так много о вас рассказывала. — Надеюсь, только хорошее? — Корделия ответила формальной улыбкой, но её чутьё, обострённое годами жизни среди врагов, уже посылало ей сигналы тревоги. — Изабель рассказывала, что вы — самая могущественная ведьма из ныне живущих, — ответила Сильвен, и её янтарные глаза блеснули в свете свечей. — И что ваш Хранитель Тени — человек, достойный самого пристального внимания. При этих словах Вэлиан, стоявший на своём обычном месте за плечом Корделии, едва заметно напрягся. Сильвен перевела взгляд на него — и улыбнулась. Это была не та улыбка, какой улыбаются при знакомстве. Это была та особая, медленная, оценивающая улыбка, с которой кошка смотрит на мышь, прикидывая, стоит ли с ней играть сейчас или лучше отложить развлечение до более подходящего момента. — Хранитель Тени, — повторила она, и её голос, казалось, обволакивал каждое слово, делая его интимным и опасным одновременно. — Я много слышала о вас. Но, признаться, слухи не отдают вам должного. — Слухи вообще редко кому отдают должное, — ответил Вэлиан, и в его голосе, обычно таком насмешливом, промелькнула нотка, которую Корделия не узнала. Не растерянность — нет. Скорее, настороженность человека, который почувствовал ловушку, но ещё не понял, где она спрятана. — О, я не полагаюсь на слухи, — Сильвен чуть склонила голову набок, и её волосы скользнули по плечу, как чёрный шёлк. — Я предпочитаю составлять собственное мнение. И моё мнение таково: вы гораздо интереснее, чем можно было предположить. Корделия почувствовала, как внутри неё что-то сжалось — маленькое, колючее, совершенно иррациональное чувство, которое она не испытывала уже много лет и которое сейчас, в этом переполненном зале, застало её врасплох. Она не была ревнивой. Она никогда не была ревнивой. Но то, как Сильвен смотрела на Вэлиана, — с этим ленивым, собственническим любопытством, с этой откровенной, почти осязаемой чувственностью, которая, казалось, растекалась по воздуху, как густой мёд, — заставило её испытать острое желание встать между ними и закрыть его собой. Она не сделала этого, разумеется. Она была королевой. — Леди Сильвен, — произнесла она, и её голос прозвучал ровно, без единой трещинки, — добро пожаловать в Эшфорд. Надеюсь, ваше пребывание здесь будет приятным. Прошу меня извинить: у меня ещё много дел перед праздником. Она повернулась и вышла из зала, не дожидаясь ответа. Вэлиан последовал за ней, и его шаги, быстрые и лёгкие, нагнали её уже в коридоре. — Ты злишься, — сказал он, и это был не вопрос. — Я не злюсь, — ответила она, не замедляя шага. — Врёшь. — Я королева. Королевы не врут. — Ты — Корделия. А Корделия врёт, когда хочет скрыть, что злится. И сейчас ты злишься. Я вижу это по тому, как ты сжимаешь кулаки. Она остановилась так резко, что он едва не врезался ей в спину, и повернулась к нему лицом. Её зелёные глаза метали искры — те самые, магические, которые появлялись у неё только в минуты сильного волнения. — Эта женщина, — сказала она, и её голос дрожал от сдерживаемого гнева, — смотрела на тебя так, будто ты — лакомство, которое она собирается съесть. И она ведьма. Я чувствую это. Не такая, как я, — другая. Тёмная. Опасная. И она приехала сюда не ради праздника. — Я заметил, — он скрестил руки на груди и прислонился к стене с той же небрежной грацией, с какой делал всё на свете, но его глаза были серьёзными. — И я также заметил, что ты ревнуешь. — Я не ревную. — Ревнуешь. — Вэлиан, — её голос прозвучал угрожающе низко, — я сейчас не в том настроении, чтобы играть в твои игры. — А я не играю, — он оттолкнулся от стены и шагнул к ней, сокращая расстояние до того самого интимного минимума, который был разрешён только им двоим. — Я просто хочу, чтобы ты знала: мне всё равно, как на меня смотрят другие женщины. Пусть хоть весь юг пришлёт своих ведьм, чтобы соблазнить меня. Я не соблазнюсь. Потому что я уже соблазнён. Тобой. Навсегда. Она долго смотрела на него, и постепенно, очень медленно, гнев в её глазах уступал место чему-то другому — смятению пополам с нежностью. — Ты невозможен, — сказала она наконец, но в её голосе больше не было злости. — Я знаю, — он улыбнулся и, осмелев, взял её за руку. — Но признайся: тебе бы было скучно без меня. — Мне бы было спокойно без тебя. — Спокойно — это скучно. Ты сама говорила. Она фыркнула и выдернула руку, но не резко, не так, как делала это раньше, когда злилась по-настоящему. А затем, не говоря ни слова, повернулась и продолжила идти к своим покоям — но теперь медленнее, и он знал, что это значит. Она больше не убегала. Он нагнал её у самой двери, и когда она обернулась, чтобы попрощаться, он наклонился и поцеловал её — не осторожно и не сдержанно, как в прошлые разы, а с той особенной, собственнической уверенностью, которая говорила больше любых слов: «Ты — моя. И я никому тебя не отдам». — Это за то, что ты ревновала, — сказал он, отстраняясь. — Я не ревновала, — повторила она, но её глаза, потемневшие и блестящие, говорили об обратном. — Конечно, нет, — он улыбнулся и коснулся губами её лба. — А теперь иди спать. Завтра трудный день. И послезавтра тоже. И послепослезавтра — полнолуние, если я правильно считаю. — Ты считаешь? — она удивлённо приподняла бровь. — Я всегда считаю, — ответил он, и в его голосе прозвучала та особенная, серьёзная интонация, которая напомнила ей о ночи новолуния. — Я не забуду о том, что с тобой происходит. Никогда. Даже если ты сама забудешь. Она ничего не ответила, но когда дверь за ней закрылась, он услышал, как она тихо, едва слышно, вздохнула — и в этом вздохе было больше признания, чем во всех речах, произнесённых перед двором. Следующие три дня прошли для Корделии под знаком двух противоположных сил. С одной стороны — подготовка к балу в честь солнцестояния, которая отнимала всё её время и не оставляла ни минуты на лишние размышления. С другой — леди Сильвен, которая, казалось, поставила себе целью маячить на горизонте постоянно. Она появлялась то в библиотеке, куда Корделия заходила за книгами по магии; то в оранжерее, где Вэлиан иногда тренировался с кинжалами в одиночестве; то на заседаниях совета, куда Изабель привела её в качестве «советницы по магическим вопросам» — титул, который она сама себе присвоила и который, к сожалению, звучал достаточно убедительно, чтобы лорды не возражали. И каждый раз, когда она сталкивалась с Вэлианом, её поведение колебалось где-то на грани между светской любезностью и откровенным соблазнением. — Хранитель Тени, — произнесла она однажды, застав его одного в коридоре, — вы так редко бываете без своей королевы. Я начинаю думать, что вы — её тень в самом буквальном смысле. — Так и есть, — ответил он, не останавливаясь и не глядя на неё. — Но даже у теней бывают свои желания, — она пошла рядом с ним, и её платье, тёмно-алое, шуршало по каменному полу. — Разве вам не хочется иногда… отдыха? Простого человеческого тепла? Беседы, не связанной с государственными делами? — Мне хочется, чтобы вы перестали меня преследовать, — отозвался он всё тем же ровным, непроницаемым тоном. Сильвен рассмеялась — низким, гортанным смехом, от которого у любого другого мужчины, возможно, перехватило бы дыхание. — Вы грубы. Мне это нравится. Большинство мужчин при дворе слишком сладки. С ними скучно. А вы — другой. — Я не «другой», — он наконец остановился и повернулся к ней лицом. — Я просто не заинтересован. — Пока, — она улыбнулась и провела пальцем по своему кулону, который на мгновение вспыхнул багровым светом. — Но интерес — штука переменчивая. Как и верность. И она ушла, оставив его одного в коридоре. Вэлиан проводил её взглядом, и его пальцы, сжимавшие рукоять кинжала под плащом, медленно расслабились. Он не сказал Корделии об этой встрече — не потому, что хотел что-то скрыть, а потому, что знал: она будет волноваться. А у неё и без того было достаточно поводов для волнений. Полнолуние приближалось. Солнцестояние обещало стать чем-то большим, чем просто праздник. И леди Сильвен, с её тёмной магией и янтарными глазами, явно приехала сюда не просто ради бала. Он чувствовал это — той самой Тенью, что дремала внутри него. И Тень, обычно спокойная, начинала шевелиться.