Алтарь Первой Крови

Глава 28. Алтарь Первой Крови Дорога до святилища заняла ещё три дня — три бесконечно долгих, наполненных ветром и снегом дня, в течение которых мир, казалось, сжался до размеров узкой тропы, петлявшей между скал, и единственным мерилом времени стало медленное, неумолимое продвижение вперёд, шаг за шагом, миля за милей, сквозь метель, сквозь холод, сквозь тишину, которая здесь, на высоте, была почти осязаемой — плотной, как зимнее одеяло, и такой же удушающей. Деревья давно остались позади, уступив место голому камню и льду, и теперь вокруг не было ничего, кроме серого неба над головой и белого безмолвия под ногами, нарушаемого лишь хрустом снега под копытами лошадей да редкими, отрывистыми фразами, которыми обменивались путники, когда холод становился совсем уж нестерпимым. Корделия чувствовала приближение новолуния с каждым днём всё острее — пока ещё не боль, не судороги, а только их отдалённое эхо, глухое и неясное, как гром за горизонтом, который ещё не дошёл до слуха, но уже сотрясает воздух. Её магия, обычно послушная, становилась капризной и непредсказуемой: то вспыхивала в кончиках пальцев без всякой причины, то, напротив, угасала до почти неощутимого уровня, словно засыпала, обессиленная. Она не говорила об этом Вэлиану — не потому, что не доверяла, а потому, что не хотела добавлять ему тревог. У него и без того было достаточно поводов для беспокойства. После встречи с посланником Морвейна он стал ещё более бдительным — если это вообще было возможно. Он почти не спал, проверял оружие по три раза на дню и постоянно держался так, чтобы находиться между Корделией и любой потенциальной опасностью, будь то подозрительный сугроб, слишком громкий хруст снега или птица, взлетевшая с утёса слишком близко. Его шутки стали реже, улыбки — сдержаннее, и хотя он по-прежнему называл её «моя королева» и «моя принцесса» с той же теплотой, что и прежде, в его голосе появилась новая нота — та самая, которую она слышала у него в ночь полнолуния, когда он сидел на полу, обещая, что не уйдёт. Это была решимость человека, который знает, что враг близко, и готов встретить его лицом к лицу. На третий день после ухода из сторожевой башни, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая снег в розоватые и золотистые тона, они наконец увидели его. Алтарь Первой Крови стоял на плоской вершине горы, к которой вела вырубленная в скале лестница — древняя, полуразрушенная, но всё ещё проходимая, — и выглядел он именно так, как Корделия представляла себе по смутным описаниям из старых книг: кольцо менгиров, сложенных из чёрного, отполированного ветрами камня, окружало круглую площадку, в центре которой возвышался алтарный камень — массивная плита с высеченными на ней рунами, которые, казалось, слабо светились в сумеречном свете. Вокруг менгиров, несмотря на высоту и холод, росла трава — живая, зелёная, совершенно невозможная здесь, на продуваемой всеми ветрами вершине, и это было первым признаком того, что магия здесь всё ещё жива, всё ещё дышит, всё ещё помнит. — Ого, — произнёс Вэлиан, осаживая Снежка и оглядывая открывшуюся картину. — Выглядит именно так, как я себе представлял древнее, проклятое святилище. Не хватает только зловещего пения и пары скелетов для полного антуража. — Твоё чувство юмора неуместно, — заметила Корделия, спешиваясь и передавая поводья одному из стражников. — Моё чувство юмора всегда уместно, — возразил он, тоже спрыгивая с лошади. — Особенно когда мне страшно. А сейчас мне страшно. Она остановилась и посмотрела на него — на его бледное лицо, на тени под глазами, на пальцы, сжимавшие рукоять кинжала с такой силой, что побелели костяшки. — Мне тоже, — сказала она тихо. — Но мы здесь. И мы не отступим. — Я и не предлагаю отступать, — он выдавил улыбку. — Я просто констатирую факт: мне страшно. Это не значит, что я не пойду вперёд. Она кивнула и, повернувшись к Изабель и стражникам, произнесла: — Ждите здесь. Если через час я не вернусь — уходите. Возвращайтесь в замок и расскажите Кайрену всё, что знаете. — Ваше Величество… — начала было Изабель, но Корделия подняла руку, обрывая её. — Это приказ. И они с Вэлианом вдвоём начали подниматься по древней лестнице, вырубленной в скале, — она впереди, он на полшага позади, — и каждый шаг отдавался под их ногами глухим, гулким эхом, словно сама гора была пустой внутри и теперь пробуждалась от долгого сна. Ветер на вершине стих, что было странно и даже пугающе — здесь, на такой высоте, должно было быть ветрено, но воздух стоял неподвижно, и эта неподвижность, это звенящее, почти осязаемое безмолвие пугали больше, чем любой шторм. Алтарный камень встретил их холодным, безразличным молчанием. Руны на его поверхности — те самые, что слабо светились издалека, — при ближайшем рассмотрении оказались вырезанными из какого-то полупрозрачного минерала, вплавленного в гранит, и теперь, когда Корделия подошла ближе, они начали светиться ярче, отзываясь на её присутствие, на её кровь, на её магию, которая, казалось, узнавала это место. — Здесь, — прошептала она, протягивая руку и касаясь поверхности камня. — Я чувствую это. Магия. Очень старая. Очень сильная. — И что теперь? — спросил Вэлиан, оглядываясь по сторонам с видом человека, который ожидает нападения в любую секунду. — Я должна открыть алтарь, — ответила она. — Мать говорила, что для этого нужна кровь. Кровь Эшфордов. — Кровь, — повторил он мрачно. — Конечно. Почему бы и нет. Всё всегда сводится к крови. Корделия достала из-за пояса маленький нож — тот самый, который он подарил ей перед отъездом, — и, не колеблясь, полоснула по своей ладони. Кровь, ярко-алая на фоне серого камня, закапала на руны, и в тот же миг алтарь ожил. Свечение, до этого едва заметное, вспыхнуло ослепительным, изумрудным светом, который ударил в небо и залил всю вершину, все камни, все лица — зелёным, живым, пульсирующим сиянием. Воздух задрожал, и из камня, прямо из его центра, начала подниматься фигура — не человек, не призрак, а нечто среднее: женщина в струящихся одеждах, сотканная из света и тумана, с глазами, в которых, казалось, отражалось всё время сразу. Её волосы, длинные и светлые, развевались в невидимом ветре, а голос, когда она заговорила, звучал как хор из тысячи шёпотов, слитых воедино. — Кровь Эшфордов, — произнесла она. — Давно никто не приходил к этому алтарю. Твоя мать приходила. И её мать до неё. И все они задавали один и тот же вопрос. — И какой ответ они получали? — спросила Корделия, не опуская головы и глядя прямо в глаза призрачной женщины. — Ответ, который ты ищешь, — не тот, который ты хочешь услышать, — ответила фигура, и в её голосе прозвучала древняя, неизбывная печаль. — Проклятие твоего рода — это не наказание. Это цена. Твоя прародительница, первая из Эшфордов, заключила договор с Морвейном, когда мир был молод и границы между магией и смертью ещё не существовало. Она хотела защитить свои земли от врагов, которые угрожали ей, — и она обратилась к тому, кто властвовал над тьмой. Морвейн дал ей силу. А в обмен попросил то, что она не могла ему дать при жизни. — Что именно? — спросил Вэлиан, и его голос прозвучал глухо. Фигура медленно перевела взгляд на него, и в её глазах промелькнуло узнавание — странное, пугающее, как будто она видела его прежде, в другой жизни, в другом времени. — Сосуд, — произнесла она. — Ты пришёл. Морвейн ждал этого много веков. — Что он попросил? — повторила Корделия, и в её голосе прорезалась та самая сталь, которую она всегда использовала, когда боялась. — Душу, — ответила фигура. — Не её душу — души её потомков. Каждая женщина рода Эшфордов, унаследовавшая магию, должна платить за неё своей жизненной силой. В новолуние, когда тьма сильнее всего, проклятие забирает часть её души. Медленно. Год за годом. Пока не останется ничего. Корделия почувствовала, как холод — не тот, что снаружи, а тот, что внутри, — расползается по её телу. Значит, это правда. Проклятие не просто убивало её — оно пожирало её душу. И однажды, как и её мать, она угаснет. Медленно. В муках. — Это можно остановить? — спросила она. — Можно, — ответила фигура. — Но цена высока. Договор с Морвейном был скреплён тремя печатями: кровью, магией и Тенью. Чтобы разорвать его, нужно уничтожить все три. Первая печать — это твоя кровь. Ты можешь отказаться от магии, отречься от наследия Эшфордов, и тогда проклятие покинет тебя. — Но я потеряю магию, — закончила Корделия. — И всё, что она даёт. Исцеление. Защиту. Силу. — Да, — подтвердила фигура. — Ты станешь обычной смертной. — Вторая печать? — Вторая печать — это магия самого Морвейна, рассеянная по Сосудам. Чтобы уничтожить её, нужно собрать все осколки Тени и вернуть их ему. Тогда он обретёт полную силу — и договор будет считаться исполненным. — То есть мы должны либо сделать его всемогущим, либо умереть? — мрачно усмехнулся Вэлиан. — Отличный выбор. — Есть третий путь, — произнесла фигура, и её глаза, устремлённые на него, вспыхнули ярче. — Третья печать — это сама Тень, которая живёт в тебе, Сосуд. Если ты уничтожишь её, Морвейн лишится части своей силы навсегда. Но цена… цена — это твоя жизнь. Тень — часть тебя. Без неё ты умрёшь. — Нет, — сказала Корделия резко, и её голос эхом разнёсся по каменному кругу. — Я не приму такую цену. — Это не тебе решать, — возразила фигура, и в её голосе прозвучала странная, почти нежная печаль. — Это ему. Вэлиан молчал. Он смотрел на светящуюся фигуру, на руны, пульсирующие на алтарном камне, на Корделию, чьё лицо было бледнее снега, и в его голубых глазах, обычно таких живых и насмешливых, застыло выражение, которое она не могла расшифровать. Так смотрят не на врага. И не на друга. Так смотрят на судьбу, которую нельзя изменить, но можно принять. — Допустим, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал ровно, без дрожи, — я соглашусь. Как это сделать? — Вэлиан! — Корделия, — он повернулся к ней, и в его глазах она увидела ту самую решимость, которую он всегда носил в себе, но редко показывал, — я люблю тебя. Ты знаешь это. И я не позволю тебе умереть. Если есть способ спасти тебя — я им воспользуюсь. — Но это убьёт тебя! — она схватила его за руку, и её пальцы, холодные и дрожащие, вцепились в его запястье с отчаянной, почти звериной силой. — Я не позволю. Слышишь? Я не позволю! — Это не тебе решать, — повторил он слова фигуры, и в его голосе прозвучала горечь. — Ты сама говорила: я твоя головная боль. А головная боль не уходит, пока не сделает своё дело. — Ты невозможен, — прошептала она, и в её глазах блеснули слёзы. — Ты невозможен, невозможен, невозможен! — Я знаю, — он улыбнулся — той самой улыбкой, наглой и нежной одновременно, — и прижал её ладонь к своим губам. — Но ты всё равно меня любишь. Фигура, наблюдавшая за ними с выражением, которое на человеческом лице можно было бы назвать состраданием, медленно подняла руку. — Спешить не нужно, — произнесла она. — Ты, Сосуд, можешь принять решение в любой момент. Но знай: Морвейн уже близко. Он знает, что вы здесь. Он придёт за тобой — и за ней. — Пусть приходит, — сказал Вэлиан, не отрывая глаз от Корделии. — Мы готовы. И в этот момент, словно в ответ на его слова, небо над горами начало темнеть — не от заката, не от туч, а от чего-то иного, что растекалось по небосводу, как чернильное пятно по мокрой бумаге. Тьма, густая и живая, спускалась на Алтарь Первой Крови, и в её глубине, далеко, на самом краю видимого, начало формироваться нечто — огромное, бесформенное, дышащее тьмой. — Он идёт, — произнесла Корделия. — Я знаю, — ответил Вэлиан, выхватывая кинжал. — И на этот раз я не буду ждать. Тьма приближалась. До новолуния оставалось пять дней. И битва, к которой они готовились всю свою жизнь — каждый по-своему, каждый через свой ад, — вот-вот должна была начаться.