Дорога на север

Глава 27. Дорога на север Отряд выехал из замка ранним утром, когда солнце ещё только угадывалось бледной полоской над восточными башнями, а снег, выпавший за ночь, лежал на внутреннем дворе нетронутым покрывалом, которое хрустело под копытами лошадей с тем особенным, ни с чем не сравнимым звуком, какой бывает только в самые морозные дни, когда воздух звенит от холода, а дыхание вырывается изо рта густыми облаками пара, тут же оседающими инеем на меховых воротниках. Корделия, закутанная в тяжёлый дорожный плащ, подбитый волчьим мехом, ехала во главе колонны, и её рыжие волосы, заплетённые в тугую косу и убранные под капюшон, всё равно выбивались на волю, горя огненными прядями на фоне ослепительно белого снега. Рядом с ней, на вороном коне, которого он выбрал сам и которому, по своему обыкновению, уже дал дурацкое имя (Снежок, потому что конь был чёрным, как сажа, и это, по мнению Вэлиана, было «верхом остроумия»), ехал Хранитель Тени. Он был в том же тёмно-зелёном дублете, что и на балу, но поверх него теперь красовался тяжёлый кожаный доспех, усиленный стальными вставками на плечах и груди, — подарок лорда Эйрика, который, несмотря на все свои возражения против путешествия, позаботился о том, чтобы королевская свита была экипирована по последнему слову северного военного искусства. На поясе у Вэлиана висели три кинжала, ещё один был спрятан в голенище сапога, и выражение его лица, когда он смотрел на расстилавшуюся перед ними заснеженную дорогу, было сосредоточенным и острым — как у человека, который знает, что опасность может прийти с любой стороны, и готов встретить её раньше, чем она успеет подойти. Позади них ехали принцесса Изабель — закутанная в серый плащ, молчаливая и бледная, — и шестеро стражников из личной гвардии Корделии, отобранных лично Кайреном за преданность и умение держать язык за зубами. Замыкал процессию вьючный пони, нагруженный провизией, тёплыми одеялами и небольшим запасом книг, которые Корделия всё-таки решила взять с собой, несмотря на протесты Вэлиана. — Ты везёшь библиотеку через горы, — заметил он, когда они только выезжали из ворот. — Это либо очень умно, либо очень глупо. Я пока не решил. — Эти книги могут содержать ключи к разгадке, — ответила она, поправляя поводья. — И я не собираюсь оказаться перед Алтарём Первой Крови безоружной — в переносном смысле. — В прямом смысле у тебя есть я, — возразил он, сверкнув улыбкой. — Я и три моих кинжала. И ещё один в сапоге. И, возможно, один в рукаве, но это сюрприз. — Ты спишь с кинжалами? — Я всё делаю с кинжалами, моя королева. Это часть моего обаяния. — Ты невозможен, — сказала она, и эти слова, прогретые её дыханием и унесённые ветром, прозвучали так привычно и так тепло, что он невольно улыбнулся шире. Первые несколько часов пути прошли в относительном молчании. Дорога, извивавшаяся меж заснеженных холмов, была пустынной и тихой — лишь изредка на обочине попадались следы оленей или зайцев, спешивших укрыться от холода в еловых перелесках, да однажды вдалеке мелькнула тень волка, тут же растворившаяся в белом мареве. Корделия, привыкшая за три года заточения к тесноте башенных стен, смотрела на бескрайние просторы с тем особенным, щемящим чувством, какое бывает у узника, впервые за долгое время увидевшего горизонт, — смесь восторга и растерянности, свободы и страха перед этой свободой. Вэлиан, напротив, держался в седле с той же непринуждённой грацией, с какой делал всё на свете, и время от времени отпускал комментарии, призванные, по-видимому, развлечь её и отвлечь от мрачных мыслей. — Знаешь, о чём я думаю? — спросил он, когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы снег начал слепить глаза. — О том, как бы опрокинуть мой чай, даже в седле? — Обижаешь, — он прижал ладонь к груди. — Я думаю о том, что ни разу в жизни не путешествовал с королевой. Это новый опыт. У меня теперь есть опыт путешествия с королевой. Надо будет записать в дневник. — У тебя нет дневника. — Заведу. Специально для таких случаев. — Что именно ты запишешь? «День первый. Королева смотрела на снег. Я отпустил три шутки, две из которых она проигнорировала»? — Примерно, — согласился он. — Но ещё я запишу, что она улыбнулась, когда думала, что я не вижу. И что её волосы на солнце — как огонь, который не может погасить даже самый сильный мороз. Корделия почувствовала, как её щёки, и без того раскрасневшиеся от холода, становятся ещё теплее. — Ты говоришь как плохой поэт, — сказала она, но её голос прозвучал мягче, чем ей хотелось бы. — Я шут. Плохие стихи — моя специализация. Но ты всё равно покраснела. — От мороза. — Конечно, от мороза. Изабель, ехавшая чуть позади, тихо хмыкнула, но когда Корделия обернулась к ней, её лицо было бесстрастным. Впрочем, в серых глазах принцессы промелькнуло что-то похожее на тень улыбки — той самой, что появляется у людей, которые наблюдают за чужой любовью и не могут не радоваться ей, даже когда их собственное сердце разрывается от тревоги за отца. К полудню дорога начала подниматься в предгорья. Лес поредел, уступив место каменистым склонам, покрытым льдом и снегом, и ветер, который в долине был лишь холодным, здесь стал пронизывающим до костей. Лошади замедлили шаг, осторожно ступая по обледенелой тропе, и даже Вэлиан перестал шутить, сосредоточившись на дороге и время от времени поглядывая на небо, которое начинало затягиваться тяжёлыми, свинцовыми тучами. — Будет снег, — сказал он, и его голос, лишённый обычной насмешливости, прозвучал почти тревожно. — Сильный. Нам нужно найти укрытие до темноты. — Здесь есть постоялый двор? — спросила Корделия. — Был когда-то, — Изабель выехала вперёд и указала на едва заметную тропинку, уходившую вбок от основной дороги. — Я помню это место по картам отца. Трактир «Северный приют». Он стоял на перекрёстке старых торговых путей. Если он ещё существует, мы можем успеть до бурана. — А если не существует? — мрачно спросил один из стражников. — Тогда будем молиться, — ответила Изабель и тронула лошадь. Трактир, к их облегчению, существовал — хотя и выглядел так, словно последние лет десять провёл в осаде. Приземистое каменное здание с покосившейся трубой и ставнями, которые давно не видели краски, сиротливо жалость к скале, словно пытаясь укрыться от ветра, который здесь, на высоте, завывал с особенной, злобной настойчивостью. Из трубы, однако, шёл дым, а в окнах тускло горел свет — верные признаки того, что внутри тепло и, возможно, есть еда. Хозяин — седой, сутулый мужчина с лицом, обветренным до состояния древесной коры, — встретил их на пороге с фонарём в руке и выражением глубокого, почти философского равнодушия на лице, какое бывает у людей, которые видели столько, что ничему уже не удивляются. — Комнаты есть, — сказал он, окидывая процессию взглядом. — Еды хватит, если не будете жадничать. Лошадей поставите в сарай. Плата вперёд. — Вы даже не спросите, кто мы? — удивилась Корделия. — Мне всё равно, — ответил трактирщик. — В такую погоду я не отказываю никому. Даже королеве. Последнее слово он произнёс без тени подобострастия, и Корделия невольно усмехнулась — то ли он узнал её, то ли просто угадал, но так или иначе этот старик, похоже, действительно не боялся никого и ничего. Они устроились в общем зале — небольшом, но уютном помещении с низким потолком, огромным камином, в котором ревело пламя, и столами, выскобленными до блеска временем и локтями бесчисленных путников. Стражники заняли отдельный стол, Изабель устроилась у окна с кружкой подогретого вина, а Корделия и Вэлиан сели ближе к камину, с наслаждением вытягивая замёрзшие ноги к огню. — Знаешь, — произнёс Вэлиан, отхлёбывая из своей кружки, — я бывал в местах и похуже. Гораздо хуже. Но этот трактир мне нравится. Здесь не задают вопросов. — Ты поэтому так расслабился? — спросила она, глядя на него поверх края своей кружки. — Я всегда расслаблен, — он закинул ноги на соседний стул. — Это часть моего обаяния. Но да, здесь я чувствую себя почти как дома. Если бы у меня был дом. — У тебя есть дом, — сказала она тихо, и это прозвучало так просто и так окончательно, что он замер, не донеся кружку до рта. — Да? — спросил он, и в его голосе промелькнула та самая уязвимость, которую он так редко позволял себе показывать. — И где же он? — Там, где я, — ответила она, и её зелёные глаза, отражавшие пламя камина, смотрели на него с тем особенным, глубоким выражением, которое он уже научился распознавать. — Я — твой дом, Вэлиан. Так же, как ты — мой. Он долго молчал, глядя на неё, и в его голубых, нечеловечески ярких глазах происходило что-то, чего она не могла расшифровать. Затем он медленно поставил кружку, подался вперёд и — не обращая внимания на стражников, на Изабель, на трактирщика, который как раз вышел из кухни с подносом, — поцеловал её. Это был не тот осторожный, почтительный поцелуй, каким он обычно целовал её на людях, и не тот страстный, отчаянный, каким целовал в темноте коридора после бала. Это был поцелуй-обещание. Поцелуй-клятва. Поцелуй, который говорил: «Ты — моя. И я — твой. И никакой Морвейн, никакое проклятие, никакая тьма этого не изменят». Когда они оторвались друг от друга, в зале стояла тишина. Стражники старательно смотрели в свои кружки. Изабель загадочно улыбалась, уткнувшись в вино. А трактирщик, поставив поднос на стол, произнёс с той же непоколебимой невозмутимостью: — За поцелуи дополнительная плата не взимается. Но если перейдёте к чему-то более серьёзному, прошу подняться в комнату. У меня приличное заведение. Вэлиан расхохотался — громко, искренне, запрокинув голову, — и Корделия, вопреки себе, не смогла сдержать улыбки. — Ты невозможен, — сказала она, но на этот раз это относилось не к нему, а ко всей ситуации в целом. — Я знаю, — ответил он, всё ещё смеясь. — Но ты сама сказала: я — твой дом. Ночью буран, предсказанный Вэлианом, обрушился на горы с яростью, которая сотрясала стены старого трактира и заставляла ставни хлопать, как крылья гигантской птицы. Ветер выл в печной трубе голосами древних демонов, а снег заваливал окна до самых подоконников, отрезая их от внешнего мира. Корделия лежала в своей комнате — крошечной, но чистой, с кроватью, застеленной грубым, но тёплым шерстяным одеялом, — и не могла заснуть. Она думала о том, что ждёт их впереди: об Алтаре, о Морвейне, о Тени, которая дремала в Вэлиане. О новолунии, которое, по её подсчётам, должно было наступить через девять дней — как раз когда они, если всё пойдёт по плану, доберутся до предгорий, где находилось святилище. Девять дней. Девять дней до боли, до судорог, до призрака Изольды, который снова поднимется из её груди. И впервые за долгое время она не знала, сможет ли встретить его вдали от замка, вдали от безопасности, посреди снежной пустыни, где единственной защитой будет он — человек, которого она любила и которого боялась потерять больше, чем собственной жизни. Дверь скрипнула, и она села в постели, инстинктивно вскидывая руку для щита. Но это был всего лишь Вэлиан — босой, в одной рубахе и с одеялом в руках, которое он нёс перед собой, как флаг перемирия. — Я не мог заснуть, — сказал он, и в его голосе не было ни намёка на обычную наглость. — Там, за стеной, ветер воет так, будто кого-то убивают. И я подумал… — Что? — Что, возможно, тебе тоже не спится, — он помялся на пороге, и это было так не похоже на него — всегда уверенного, всегда нахального, — что у неё перехватило дыхание. — Я мог бы просто посидеть рядом. Если ты не против. Я не буду… ничего. Просто рядом. Она долго смотрела на него — на его босые ноги, на спутанные после сна волосы, на одеяло, которое он прижимал к груди, как щит, — и постепенно, очень медленно, на её губах расцвела улыбка. — Заходи, — сказала она, откидывая край своего одеяла. — Здесь достаточно места для двоих. И для твоих кинжалов, если ты их принёс. — Всего два, — ответил он, и его глаза, яркие даже в темноте, вспыхнули облегчением. Они лежали рядом, не касаясь друг друга, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, исходившее от их тел, — и постепенно, по мере того как ночь за окном становилась всё темнее, а буран всё громче, их пальцы переплелись. Никаких правил. Никаких дистанций. Только тишина, только вой ветра, только два человека, которые нашли друг друга посреди хаоса и не собирались терять. — Ты невозможен, — прошептала она в темноту. — Я знаю, — ответил он, сжимая её ладонь. — Но я твой. И она заснула — впервые за много дней без сновидений о прошлом, без кошмаров о будущем, — зная, что он рядом. И этого было достаточно.

***

Они лежали в тишине, которая не была тишиной вовсе, — за стенами трактира бушевал буран, сотрясая ставни и завывая в печной трубе на сотню голосов, и этот вой, древний и первобытный, наполнял маленькую комнату ощущением такой хрупкости человеческого тепла, что каждое их дыхание, каждое движение пальцев, сплетённых под грубым шерстяным одеялом, казалось актом неповиновения самой стихии. Снег бился в окно с настойчивостью, граничившей с одержимостью, и свеча, которую Вэлиан зажёг, войдя, уже почти догорела, отбрасывая на стены дрожащие, зыбкие тени, которые то сжимались до размеров кулака, то расползались по потолку, как чернильные кляксы. — Знаешь, о чём я сейчас думаю? — произнёс Вэлиан, и его голос, тихий и низкий, прозвучал у самого её уха, потому что он лежал, повернувшись к ней лицом, и его дыхание, тёплое и размеренное, касалось её виска с той же бережностью, с какой ветер касается лепестков шиповника. — О том, как бы стащить у трактирщика ещё одну бутылку вина? — отозвалась Корделия, не открывая глаз, но уголки её губ дрогнули в улыбке, которую она не стала прятать, потому что в темноте он всё равно не увидел бы её, — хотя, зная его, он, вероятно, чувствовал эту улыбку кожей. — Обижаешь, — он легонько дунул ей на висок, заставляя прядь волос, выбившуюся из косы, защекотать щёку. — Я думаю о том, что этот трактир — пожалуй, лучшее место, в котором я когда-либо спал. Не потому, что здесь мягкая постель — она, кстати, набита соломой, и я чувствую каждую соломинку своими рёбрами, — а потому, что ты здесь. Рядом. И никакой регент, никакой совет, никакие лорды не могут до нас добраться. — Ты забыл про Морвейна, — напомнила она, и её голос, хотя и по-прежнему мягкий, приобрёл ту особенную, серьёзную интонацию, которая всегда появлялась у неё при упоминании этого имени. — Я не забыл, — он чуть сжал её пальцы. — Но прямо сейчас, в эту самую минуту, Морвейн где-то далеко, а буран перекрыл все дороги. Даже если бы он захотел нас найти, он не смог бы. У нас есть эта ночь, Корделия. Только эта ночь. И я не хочу тратить её на мысли о древних чудовищах. — О чём же ты хочешь думать? — она наконец открыла глаза и повернула голову, чтобы встретить его взгляд. В полумраке его голубые глаза, и без того яркие, казались почти светящимися — два сапфира на фоне тёмных стен, два осколка неба, каким-то чудом сохранившиеся в этом забытом богами месте. — О тебе, — ответил он просто, и в этой простоте было больше красноречия, чем в иных цветистых речах. — О том, как ты смотришь на снег. О том, как ты хмуришься, когда читаешь старые книги. О том, как ты произносишь «ты невозможен» — с каждым разом всё более ласково, хотя сама этого не замечаешь. — Я замечаю, — возразила она, но её голос прозвучал тише, чем она хотела. — Замечаешь? — он приподнялся на локте и посмотрел на неё сверху вниз, и его лицо, освещённое умирающим огоньком свечи, выражало ту особую, нежную наглость, которая была его отличительной чертой. — Тогда, может быть, ты заметила и то, что я люблю тебя? Или мне повторить? Я готов повторять каждые пять минут. У меня хорошая память. — Ты невозможен, — сказала она, и теперь в её голосе явственно слышалась улыбка. — Это ты уже говорила. Скажи что-нибудь новое. Она помолчала, глядя на него снизу вверх, — на его спутанные чёрные кудри, на тени под глазами, которые стали глубже за последние дни, на губы, которые она целовала и которые сейчас изогнулись в его фирменной, наглой и нежной улыбке, — и затем медленно, словно пробуя слова на вкус, произнесла: — Ты — лучшее, что случилось со мной за всю мою жизнь. Включая корону. Включая магию. Включая всё. Он замер, и его улыбка, обычно такая уверенная, на мгновение дрогнула, словно он не ожидал этих слов, словно они застали его врасплох, пробив все его защиты, — а затем он медленно наклонился и поцеловал её в лоб. Не в губы. Не в щёку. В лоб — с той особой, почти благоговейной нежностью, с какой прикасаются к святыне. — Вот теперь ты меня удивила, — прошептал он, отстраняясь. — Я думал, что ты скажешь «ты невыносим». Или «ты меня бесишь». Или «убери свои ледяные ноги». — Твои ноги действительно ледяные, — заметила она. — Я знаю. Но ты всё равно меня любишь. — Люблю, — согласилась она, и это слово, произнесённое в темноте маленькой комнаты затерянного в горах трактира, прозвучало как самое естественное признание в мире. Утро наступило серое и тихое — такое, каким оно бывает только после сильного бурана, когда ветер наконец стихает, а снег, переставший падать, лежит на земле идеально ровным, ослепительно белым покрывалом, скрывшим все неровности и все следы человеческого присутствия. Корделия проснулась от холода — одеяло, под которым они спали, сползло куда-то в ноги, и теперь её плечо, неприкрытое тканью, ощущало морозный воздух, просачивавшийся сквозь щели в ставнях. Она потянулась за одеялом — и обнаружила, что Вэлиана рядом нет. На мгновение её сердце сжалось от иррационального, мгновенного страха, который она не могла контролировать, — но тут же из-за двери донёсся его голос, низкий и насмешливый, а следом — раскатистый смех стражников. Она выдохнула и откинулась на подушку, чувствуя, как страх сменяется раздражением, а раздражение — привычным, тёплым осознанием того, что он рядом. Она оделась быстро — по-походному, без помощи служанок, к чему, впрочем, уже привыкла за время путешествия, — и спустилась в общий зал. Там царила та особенная, утренняя суета, какая бывает только на постоялых дворах: трактирщик разносил тарелки с дымящейся овсянкой, стражники, уже позавтракавшие, проверяли оружие и вполголоса обсуждали дорогу, а Изабель, сидевшая у окна с кружкой чая, выглядела бледной и невыспавшейся, но решительной. Вэлиан стоял у камина, беседуя с трактирщиком, и при виде Корделии его лицо озарилось той самой улыбкой, которая была его визитной карточкой. — Доброе утро, моя королева, — провозгласил он на весь зал, и несколько стражников, не удержавшись, хмыкнули. — Вы спали как убитая. Я дважды пытался вас разбудить, но вы только отмахнулись и пробормотали что-то про чай. — Я не бормочу, — возразила она, усаживаясь за стол и принимая тарелку с овсянкой. — Я выражаюсь чётко и ясно. — Ты выражаешься чётко и ясно, когда злишься. А когда спишь, ты бормочешь. Это научный факт. — У тебя нет научных фактов. У тебя есть только наглость. — И этого достаточно, — он уселся напротив и пододвинул к ней кружку с мятным чаем, который он, по-видимому, заварил сам, потому что трактирщик не выглядел человеком, способным оценить тонкости мятного настоя. — Я расспросил хозяина о дороге. Буран перекрыл перевал, но есть обходной путь — дольше на полдня, но безопаснее. Если выедем сейчас, к вечеру доберёмся до следующего укрытия. — Что за укрытие? — спросила Корделия, беря кружку обеими руками и чувствуя, как тепло проникает сквозь озябшие пальцы. — Старая сторожевая башня, — ответил он. — Заброшенная, но каменная. По крайней мере, там не будет соломы в постели. — Ты слишком привередлив для человека, который спал в камере смертников. — Именно поэтому я и привередлив, — он отсалютовал ей кружкой. — Я знаю цену хорошей постели. Изабель, до этого молчавшая, вдруг подняла голову и посмотрела на Корделию с тем же тревожным выражением, которое не сходило с её лица последние дни. — Ваше Величество, — произнесла она тихо, — когда мы доберёмся до святилища, что вы планируете делать? Корделия отставила кружку и задумалась. Это был вопрос, который она задавала себе много раз за последние дни, но ответ на который неизменно ускользал. — Я планирую найти ответы, — сказала она наконец. — О моём проклятии. О Первых. О том, как остановить Морвейна. Моя мать однажды сказала, что Алтарь Первой Крови хранит память о первом договоре, который заключили Эшфорды с магией. Если это правда, там должно быть что-то — текст, символ, откровение, — что поможет нам понять, с чем мы имеем дело. — А если там ничего нет? — спросила Изабель. — Если это просто старые камни? — Тогда мы продолжим искать, — ответила Корделия. — В других местах. В других текстах. Морвейн где-то там, и он не остановится, пока не получит то, что хочет. Значит, и мы не остановимся. Изабель кивнула, но её глаза, серые и глубокие, оставались задумчивыми. Она не сказала больше ни слова, но Корделия заметила, как её пальцы, лежавшие на столе, чуть дрогнули. Отряд выехал через час, когда солнце уже поднялось над горами, но всё ещё не могло пробиться сквозь плотную пелену облаков, затянувших небо от края до края. Снег, выпавший за ночь, был глубоким и рыхлым, лошади шли медленно, проваливаясь по колено, и холод, казалось, проникал даже под меховые плащи, пробираясь сквозь все слои одежды и оседая в костях ледяной, ноющей болью. Вэлиан, ехавший впереди, время от времени оборачивался, проверяя, как там Корделия, — и каждый раз его взгляд, быстрый и цепкий, задерживался на ней чуть дольше, чем требовала простая забота. — Ты опять смотришь на меня, — заметила она, когда их лошади поравнялись на коротком ровном участке. — Я всегда смотрю на тебя, — ответил он. — Это часть моей работы. Хранитель Тени должен следить за своей королевой. — Твоя работа — охранять меня, а не сверлить взглядом мой затылок. — Охрана включает в себя сверление взглядом, — возразил он. — Это профессиональный секрет. Тебе не понять. — Ты невозможен. — Я знаю, — он улыбнулся, и его улыбка, сверкнувшая на фоне ослепительно белого снега, была как глоток горячего чая в морозный день: неожиданной, согревающей, совершенно необходимой. К полудню они добрались до перевала — узкой, извилистой тропы, пролегавшей между двумя скалистыми утёсами, которые нависали над дорогой, как застывшие стражи древнего, забытого мира. Ветер здесь, на высоте, был особенно свирепым — он завывал, рвал капюшоны с голов и швырял в лица колючую снежную крупу, которая жалила, как рой разъярённых пчёл. Лошади нервничали, всхрапывали, но шли вперёд, подчиняясь твёрдой руке Вэлиана, который, казалось, чувствовал дорогу каким-то звериным, нечеловеческим чутьём. — Осталось немного! — крикнул он, обернувшись через плечо. — За тем поворотом — башня! И в этот момент из-за скалы, перекрывая тропу, вышла фигура. Это был человек — во всяком случае, он выглядел как человек: высокий, закутанный в чёрный плащ, с капюшоном, низко надвинутым на лицо. Но что-то в нём было неправильное, нечеловеческое — то ли его движения, слишком плавные для живого существа, то ли его тень, которая, несмотря на отсутствие солнца, лежала на снегу слишком длинной, слишком густой, слишком чёрной для того скупого света, что сочился сквозь облака. — Королева Эшфорд, — произнёс он, и его голос, низкий и шипящий, разнёсся по ущелью, как шорох сухих листьев. — Ты ищешь ответы. Но ответы ищут и тебя. Вэлиан мгновенно оказался между незнакомцем и Корделией, и его кинжал уже блестел в руке, хотя никто не видел, как он его выхватил. — Кто ты? — спросил он, и его голос прозвучал жёстко, как удар стали о сталь. — Посланник, — ответил незнакомец, и его тень на снегу шевельнулась, хотя сам он не двигался. — Морвейн велел передать: он ждёт. Алтарь Первой Крови — не убежище. Это ловушка. И ты, Сосуд, идёшь прямо в неё. — Если это ловушка, зачем ты предупреждаешь? — спросила Корделия, выезжая вперёд и останавливаясь рядом с Вэлианом. — Потому что Морвейн хочет, чтобы ты знала, — тень незнакомца снова шевельнулась, и на этот раз Корделия увидела, что она не повторяет его движений, а живёт собственной жизнью, извиваясь на снегу, как змея. — Страх — это приправа. Он делает жертву вкуснее. — Передай Морвейну, — произнесла Корделия, и её голос, перекрывая вой ветра, прозвучал с той же стальной уверенностью, с какой она когда-то стояла перед регентом, — что я иду. И что я не боюсь. Ни его. Ни его ловушек. Ни его теней. Незнакомец склонил голову — не в поклоне, а скорее в насмешливом, издевательском жесте, — и его фигура начала таять, рассыпаясь чёрным дымом, который ветер уносил прочь, оставляя после себя только запах гари и длинную, извивающуюся тень, которая ещё несколько мгновений дрожала на снегу, прежде чем исчезнуть совсем. Тишина, последовавшая за этим, была почти оглушительной. Затем Вэлиан медленно опустил кинжал и повернулся к Корделии. — Ловушка, — сказал он. — Алтарь — это ловушка. — Или он хочет, чтобы мы так думали, — ответила она, глядя на то место, где только что стоял посланник. — Морвейн играет с нами. Страх — это оружие. Он хочет, чтобы мы повернули назад. — А мы? — Мы едем дальше, — она тронула поводья, и её лошадь, фыркнув, двинулась вперёд. — Пусть знает, что его угрозы не работают. Вэлиан несколько мгновений смотрел ей в спину, и на его лице, освещённом сумеречным светом заснеженного ущелья, отражалась сложная смесь чувств: восхищение, страх, гордость и та особенная, отчаянная любовь, которая рождается только перед лицом смертельной опасности. Затем он тронул своего Снежка и поехал следом, и его голос, когда он заговорил, снова обрёл свою обычную, наглую интонацию: — Знаешь, моя королева, если бы ты не была ведьмой, ты была бы генералом. Или самоубийцей. Или и тем, и другим одновременно. — Я — твоя головная боль, — отозвалась она через плечо. — Этого достаточно. — Более чем, — согласился он, нагоняя её. Сторожевая башня показалась из-за поворота через полчаса — приземистая, сложенная из грубого камня, с почерневшими от времени зубцами и единственным окном, в котором не было света. Но она была цела, и её стены, толщиной в несколько футов, обещали защиту от ветра и холода. Отряд въехал внутрь, в просторное помещение первого этажа, где ещё сохранились остатки старого камина и несколько деревянных балок, на которые можно было повесить плащи для просушки. Пока стражники разводили огонь, а Изабель раскладывала припасы, Вэлиан подошёл к Корделии, стоявшей у входа и смотревшей на заснеженное ущелье, которое они только что пересекли. — О чём ты думаешь? — спросил он. — О том, что посланник назвал тебя Сосудом, — ответила она, не оборачиваясь. — И о том, что Морвейн ждёт нас у Алтаря. Он знает, куда мы идём. Возможно, знал с самого начала. — Возможно, — согласился он. — Но это ничего не меняет. Мы всё равно идём туда. — Да, — она наконец повернулась к нему, и её зелёные глаза, усталые, но горящие, встретились с его голубыми. — Мы всё равно идём. Он взял её за руку, и они стояли так, на пороге древней башни, глядя на снег, который снова начинал падать, укутывая мир в белое безмолвие. — Знаешь, — произнёс он задумчиво, — если бы кто-то сказал мне полгода назад, что я буду стоять посреди заснеженных гор, держа за руку королеву-ведьму, готовясь встретиться с древним тёмным божеством, я бы решил, что этот кто-то перебрал эля. — А сейчас? — А сейчас, — он поднёс её ладонь к губам и поцеловал, — я думаю, что это лучшая из возможных жизней. Потому что ты в ней есть. — Ты невозможен, — прошептала она, но её пальцы сжали его ладонь в ответ. — Я знаю, — сказал он. — Но ты всё равно меня любишь. — Люблю, — согласилась она. — И поэтому мы победим. За стенами башни снег продолжал падать, заметая следы, которые они оставили на перевале, и скрывая от посторонних глаз дорогу, ведущую к Алтарю Первой Крови. До новолуния оставалось восемь дней.