Кровь, магия, тень

Глава 38. Кровь, магия, тень Три дня — таков был срок, который дал им Морвейн, но Корделия не собиралась ждать так долго. К рассвету следующего дня приготовления были завершены, и небольшой отряд — Корделия, Вэлиан, Алисия, Изабель и шестеро лучших гвардейцев, отобранных Кайреном, — выехал из ворот замка, провожаемый встревоженными взглядами придворных и мрачным молчанием совета. Лорд Эйрик протестовал до последнего — он настаивал, что королева не должна покидать замок, когда враг где-то рядом, что это ловушка, что Морвейн только того и ждёт, — но Корделия была непреклонна. — Если мы останемся в замке, мы проиграем, — сказала она. — Морвейн будет убивать нас по одному, как убил Кайрена, как убил регента. Единственный способ остановить его — ударить первыми. — Но ваш план… этот ритуал… — Эйрик хмурился. — Вы уверены, что он сработает? — Нет, — честно ответила Корделия. — Но это единственный шанс. Снег, выпавший за ночь, лежал на земле ровным белым покрывалом, которое искрилось в лучах восходящего солнца, и лошади шли медленно, проваливаясь по колено, но Корделия почти не замечала холода. Её мысли были заняты другим: «Кодексом Разделённых», который она везла в седельной сумке, и ритуалом, который им предстояло провести. Соединить три печати в одном сосуде. Разделить бремя. Выжить. Звучало просто. Но простота эта была обманчивой — как гладкая поверхность озера, под которой прячутся подводные течения, способные утащить на дно даже самого сильного пловца. Вэлиан ехал рядом, и его лицо, освещённое холодным утренним светом, было задумчивым и серьёзным. Он не шутил с самого отъезда — что само по себе было дурным знаком, — и Корделия знала, что он думает о том же, о чём и она. О том, что ритуал может не сработать. О том, что Морвейн может напасть до того, как они успеют завершить начатое. О том, что если один из них погибнет, второй не переживёт этого — в самом буквальном смысле, потому что теперь, после того как они шагнут в этот круг, их жизни будут связаны навсегда. Алисия, ехавшая позади, тоже молчала. Она держалась с тем же спокойным, чуть отстранённым достоинством, что и всегда, но Корделия замечала, как она иногда бросает взгляды на Вэлиана — не ревнивые, не тоскливые, а скорее оценивающие, словно она пыталась запомнить его лицо на случай, если видит его в последний раз. И это напоминало Корделии о том, что Алисия, несмотря на всю свою невозмутимость, тоже человек, и этот человек, возможно, теряет больше, чем показывает. Она теряла мужа — пусть фиктивного, пусть никогда по-настоящему не принадлежавшего ей, — но всё же мужа. И она теряла надежду на будущее, которое, пусть и не было наполнено любовью, могло бы быть спокойным и достойным. А она всё равно поехала с ними. Всё равно помогала. И за это Корделия была ей благодарна — той самой благодарностью, которую испытываешь к человеку, оказавшемуся лучше, чем ты ожидала. Дорога до Алтаря заняла два дня — два долгих, изнурительных дня, в течение которых зима, казалось, решила показать им всё, на что способна. Ветер на перевалах был таким свирепым, что лошади с трудом держались на ногах, а снег, начавшийся на второй день, завалил тропу так, что приходилось спешиваться и идти пешком, ведя лошадей в поводу. Ночевали они в той же сторожевой башне, что и в прошлый раз, — древней, полуразрушенной, но всё ещё способной укрыть от ветра, — и в эту ночь Корделия почти не спала. Она сидела у костра, глядя на огонь, и думала о том, что завтра — канун третьего дня, последний срок, который дал им Морвейн. Завтра они либо завершат ритуал и обретут шанс на победу, либо встретятся с врагом лицом к лицу, не имея за спиной ничего, кроме надежды. Вэлиан сел рядом с ней — молча, без приглашения, — и протянул ей кружку с мятным чаем, которую он каким-то непостижимым образом умудрился заварить посреди снежной пустыни. — Ты не спишь, — сказал он. — Ты тоже, — ответила она, принимая кружку. — Я никогда не сплю перед битвой, — он чуть улыбнулся. — Это профессиональная привычка. Наёмники, которые спят перед боем, обычно не просыпаются. — Ты больше не наёмник. — Знаю, — он помолчал, глядя на огонь. — Но привычки остаются. Тишина между ними была уже не такой напряжённой, как в замке, после ссоры. Что-то изменилось за эти дни — возможно, близость опасности, возможно, осознание того, что завтра всё может закончиться, — и теперь, когда они сидели рядом, глядя на догорающие угли, между ними снова было то самое, что связывало их в башне. Не страсть, не гнев, не горечь. Просто двое людей, которые любят друг друга и знают, что завтра могут умереть. — Если ритуал сработает, — произнесла она, — что будет с нами? — Мы выживем, — ответил он. — И будем связаны. Навсегда. — Ты готов к этому? Быть связанным со мной навсегда? Он повернулся к ней, и в его голубых глазах, отражавших пламя костра, она увидела то, что видела всегда, — любовь, упрямство, наглость и что-то ещё, чему она так и не нашла названия. — Я был связан с тобой с того самого дня, как ты назвала меня мышью, — сказал он. — Ритуал просто сделает это официальным. — Ты невозможен. — Я знаю. Но ты всё равно завтра пойдёшь со мной в этот круг. — Пойду, — она взяла его за руку, и их пальцы переплелись. — И мы сделаем это вместе. На третий день они достигли Алтаря. Вершина горы встретила их тишиной — той самой, звенящей, почти осязаемой тишиной, которая бывает только на очень большой высоте, когда даже ветер, кажется, замирает в почтении перед древними камнями. Менгиры, окружавшие алтарную площадку, были покрыты инеем и льдом, но руны на них — те самые, что слабо светились в прошлый раз, — сейчас горели ровным, зелёным светом, словно приветствуя возвращение потомков Эшфордов. Алтарный камень в центре круга был чист — снег, выпавший за ночь, не коснулся его, как будто невидимый купол защищал святилище от непогоды. — Он знает, что мы здесь, — сказала Алисия, глядя на руны. — Я чувствую его. Не здесь, не рядом, но он смотрит. — Пусть смотрит, — ответила Корделия, спешиваясь. — Мы готовы. Они вошли в круг — только она и Вэлиан, — оставив Изабель, Алисию и стражников за пределами менгиров. «Кодекс» лежал раскрытым на алтарном камне, и его страницы, исписанные древними рунами, слабо светились в такт рунам на камнях, словно книга и святилище были частью одного целого. — «Сосуд, соединяющий печати, должен добровольно принять в себя кровь, магию и тень», — прочитала Корделия вслух, и её голос, усиленный акустикой каменного круга, прозвучал торжественно и мрачно. — «Кровь Эшфордов откроет врата. Магия Эшфордов свяжет печати. Тень Предвечного Мрака наполнит Сосуд. И когда три станут одним, второй разделит бремя — узами крови, магии и любви». Она опустила книгу и посмотрела на Вэлиана. — Ты готов? — Готов, — ответил он. — Но у меня есть одно условие. — Какое? — Ты не умрёшь, — он взял её за плечи и посмотрел ей в глаза с той же несокрушимой, наглой уверенностью, с какой когда-то обещал вернуться до рассвета. — Что бы ни случилось в этом круге, ты не умрёшь. Потому что если ты умрёшь, я отправлюсь за тобой — и устрою богам такой скандал, что они сами вернут тебя обратно. — Ты невозможен, — прошептала она, но её глаза блестели. — Я знаю, — он поцеловал её в лоб — быстро, почти невесомо, — и отпустил. — Начинай. Корделия достала нож и полоснула по своей ладони — той самой, что уже была изранена в прошлый раз. Кровь, ярко-алая на фоне серого камня, закапала на алтарь, и руны вспыхнули с новой силой. Затем она положила ладонь на грудь Вэлиана — туда, где билось его сердце, — и закрыла глаза, призывая магию, которая сейчас, вдали от новолуния и полнолуния, была послушной и ровной. Зелёное свечение разлилось по её пальцам, проникая в него, и он вздрогнул, когда её магия коснулась его Тени, — та самая, что спала в нём, пробудилась и зашевелилась, как зверь, почуявший чужака. — Сейчас, — произнёс он сквозь зубы. — Я должен принять её. Полностью. И он расслабился — не физически, а как-то иначе, глубже, — позволяя Тени выйти наружу. Тьма хлынула из него, растекаясь по каменной площадке чёрным, клубящимся туманом, и на мгновение Корделии показалось, что она видит крылья — те самые, огромные, рваные, сотканные из отсутствия света, — которые уже видела однажды, в ночь их первой встречи с Морвейном. Тень узнала её магию — и признала. Не атаковала. Приняла. Кровь, магия и тень соединились в одной точке — там, где её ладонь касалась его груди, — и мир вокруг них исчез. Корделия не видела больше ни Алтаря, ни камней, ни снега, ни неба. Она стояла — или плыла, или парила, — в пространстве, которое не было ни светом, ни тьмой, а чем-то средним, где время текло иначе и где не было ничего, кроме них двоих. Она чувствовала его сердце — не так, как чувствуют сердце другого человека, прижавшись к его груди, а иначе, глубже, словно оно билось внутри неё самой. Она чувствовала его страх — и его решимость. Его боль — и его любовь. Его Тень — и его свет. И она поняла, что ритуал работает. Три печати соединяются в одном сосуде. В нём. — Теперь ты, — услышала она его голос — не ушами, а где-то внутри, в том самом месте, где теперь билось его сердце. — Раздели бремя. Прими часть меня. — Я принимаю, — произнесла она, и эти слова, простые и древние, прозвучали как клятва, которую нельзя нарушить. Боль пришла внезапно — не та боль, что в новолуние, а другая: острая, пронзительная, как если бы кто-то вонзил ей в грудь раскалённый клинок и медленно проворачивал его. Тьма, которая до этого была только в нём, начала перетекать в неё — медленно, неохотно, как вода просачивается сквозь трещину в плотине, — и каждая капля этой тьмы обжигала, как расплавленный металл. Она закричала — и услышала, как он кричит вместе с ней, потому что теперь они были связаны, и его боль была её болью, а её боль — его. Это длилось бесконечно долго — а может быть, всего несколько мгновений, — но когда боль наконец отступила, она обнаружила, что стоит на коленях на алтарном камне, а Вэлиан держит её за плечи, и его глаза, голубые и яркие, смотрят на неё с тем же облегчением и ужасом, которые она испытывала сама. Тени за его спиной исчезли — вернее, не исчезли, а стали частью его, не отдельной сущностью, а продолжением его самого. А в её собственной груди, там, где только что пылал огонь, теперь пульсировало что-то новое — что-то тёмное и тёплое одновременно, что она не могла назвать, но что узнавала. Это была его Тень. Или её часть. Или их общая — теперь уже неразделимая. — Получилось, — выдохнула она. — Мы… И в этот момент небо над Алтарём потемнело. Это была не ночь — ночь ещё не наступила. Это была тьма, которая растекалась по небосводу, как чернильное пятно по мокрой бумаге, поглощая свет и тепло. Менгиры вокруг них задрожали, и руны на них, только что горевшие зелёным, начали менять цвет — на багровый, кровавый, зловещий. — Он здесь, — произнёс Вэлиан, поднимаясь и заслоняя её собой. Из клубящейся тьмы, которая теперь заполнила всё пространство вокруг Алтаря, выступила фигура — высокая, зыбкая, сотканная из мрака и теней. Морвейн. Он не выглядел удивлённым. Он выглядел… довольным. — Глупцы, — произнёс он, и его голос, низкий и рокочущий, разнёсся по вершине, как гром. — Вы думали, что сможете обмануть меня? Вы думали, что я дал вам три дня из милости? Я дал вам три дня, потому что именно столько времени нужно, чтобы ритуал Разделённых созрел. Кровь. Магия. Тень. Вы соединили их в одном сосуде — и теперь этот сосуд принадлежит мне. Корделия почувствовала, как холод расползается по её позвоночнику. Она посмотрела на Вэлиана — и увидела, что его глаза, обычно голубые, начали менять цвет. Они становились багровыми.