Тьма внутри

Глава 40. Тьма внутри Первая неделя после возвращения с Алтаря прошла для Корделии под знаком отчаянной, лихорадочной деятельности — той самой, какая бывает у людей, которые знают, что время утекает у них сквозь пальцы, как вода, и пытаются удержать его любой ценой. Она почти не спала, почти не ела и проводила в библиотеке все часы, свободные от государственных дел, — а свободных часов становилось всё меньше, потому что королевство, напуганное слухами о Морвейне и о том, что произошло на Алтаре, требовало постоянного внимания. Северные лорды, только-только успокоенные браком Вэлиана и Алисии, снова начали проявлять беспокойство; южные послы, всё ещё находившиеся в замке, присылали запросы о том, что именно случилось и не угрожает ли опасность их государствам; а придворные, как всегда, шептались по углам, обсуждая Хранителя Тени, который теперь почти не появлялся на людях. Потому что с Вэлианом что-то происходило. Корделия замечала это каждый день — в том, как он иногда замирал на полуслове, уставившись в одну точку; в том, как его глаза, обычно ярко-голубые, вдруг вспыхивали багровым, когда он думал, что она не смотрит; в том, как тени в углах комнаты, казалось, тянулись к нему, даже когда он не призывал их. Он старался держаться — шутил, улыбался, заваривал ей чай по утрам, — но она видела, что с каждым днём ему становится всё труднее. Ритуал Разделённых замедлил процесс, как и сказал Морвейн, но не остановил. Тень внутри него росла, и вместе с ней росло влияние Морвейна — пока ещё слабое, едва заметное, но уже ощутимое. Иногда, просыпаясь ночью, Корделия видела, что он не спит, а сидит у окна и смотрит на луну, и его лицо в серебристом свете кажется чужим и далёким, словно часть его уже ушла куда-то, куда она не могла последовать. Алисия тоже видела это — и, как сновидица, понимала больше других. Она проводила долгие часы в медитациях, пытаясь проникнуть в сны Вэлиана и понять, что именно происходит с его Тенью, и результаты этих медитаций не радовали. — Он борется, — сказала она однажды вечером, когда они с Корделией сидели в библиотеке, склонившись над грудой книг по демонологии и древним ритуалам. — Но Тень больше не просто спит. Она говорит с ним. Зовёт его. Показывает ему вещи — образы из прошлого, из будущего, из того, что Морвейн хочет, чтобы он увидел. Это похоже на медленное отравление. Каждый раз, когда он поддаётся, когда он слушает, — Тень становится сильнее. — Можно ли это остановить? — спросила Корделия, и её голос, хотя и ровный, прозвучал напряжённо. — Я не знаю, — честно ответила Алисия. — Но я знаю, что вы связаны. Ритуал Разделённых соединил вас — и это даёт тебе доступ к тому, что происходит внутри него. Ты можешь чувствовать его Тень так же, как он чувствует твою магию. Может быть, ты можешь помочь ему бороться. — Как? — Я не знаю, — повторила Алисия. — Но я ищу ответ. В этих книгах, в старых текстах — должно быть что-то. Должен быть способ. И они продолжали искать. Вэлиан вошёл в библиотеку поздно вечером — уже за полночь, — и Корделия, подняв голову от фолианта, сразу заметила, что что-то не так. Он был бледен, и его глаза, встретившись с её глазами, вспыхнули багровым — не на мгновение, как раньше, а на несколько долгих секунд, прежде чем снова стать голубыми. — Ты должна отдохнуть, — сказал он, и его голос прозвучал хрипло, как после долгого крика. — Ты тоже, — ответила она, откладывая книгу и подходя к нему. — Ты не спал. Я чувствую это. Связь, установленная ритуалом, действительно работала — она ощущала его состояние так же ясно, как своё собственное: его усталость, его боль, его борьбу с Тенью, которая шевелилась внутри него, как зверь в клетке. Это было изматывающе — чувствовать всё это и не иметь возможности помочь, — но она ни за что не отказалась бы от этой связи. Потому что эта связь была единственным, что всё ещё удерживало его. — Я не могу спать, — признался он, опускаясь в кресло у камина. — Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу его. Морвейна. Он зовёт меня. Говорит, что я — его. Что я всегда был его. — Ты не его, — она села на подлокотник его кресла и взяла его за руку. — Ты — мой. Помнишь? — Помню, — он поднёс её ладонь к губам и поцеловал — легко, почти невесомо. — Но иногда… иногда я начинаю сомневаться. Иногда я смотрю на свои руки и не узнаю их. Иногда я слышу голос внутри себя — не его, не Морвейна, а другой, мой собственный, но изменённый, — и он говорит мне вещи, которые я не хочу слышать. — Какие вещи? Он помолчал, глядя на огонь, и в его лице, освещённом неровным светом камина, было что-то до того уязвимое и обнажённое, что у неё перехватило дыхание. — Что я опасен, — сказал он наконец. — Что я могу навредить тебе. Что однажды я проснусь и не узнаю тебя — или узнаю, но уже не буду тем, кто любит тебя. Что Тень не просто живёт во мне — она становится мной. И чем дольше я с тобой, чем сильнее ты меня любишь, тем быстрее это происходит. — Это ложь, — сказала она, и её голос прозвучал твёрдо, хотя внутри у неё всё сжималось от страха. — Это Морвейн говорит с тобой. Он хочет, чтобы ты боялся. Он хочет, чтобы ты оттолкнул меня. Потому что если ты оттолкнёшь меня, ты останешься один — и тогда он сможет забрать тебя. — Я не оттолкну тебя, — он сжал её пальцы. — Я не могу. Ты — единственное, что удерживает меня на плаву. Единственное, что напоминает мне, кто я такой. Если я потеряю тебя… — он осёкся, не в силах закончить. — Ты не потеряешь, — она наклонилась и поцеловала его в висок — туда, где когда-то была ссадина, а теперь остался лишь бледный шрам. — Я здесь. И я никуда не уйду. Дни сменяли друг друга, а Тень становилась сильнее. У Корделии начали появляться собственные видения — обрывки снов, которые, как она подозревала, на самом деле были его снами, просачивавшимися в её сознание через их связь. Она видела бесконечную тьму, в которой что-то двигалось — огромное, бесформенное, голодное. Она видела Морвейна, стоящего на вершине горы и простирающего руки к небу, которое становилось чёрным. Она видела Вэлиана, но это был не совсем он — его глаза горели багровым, а за спиной раскинулись те самые крылья из тьмы, которые она видела в ночь полнолуния, и в его лице не было ничего человеческого. И каждый раз, просыпаясь от этих снов, она первым делом искала его глаза — голубые или багровые? — и испытывала облегчение, когда видела, что они всё ещё его. Но однажды утром она проснулась и не нашла его рядом. Его не было ни в покоях, ни в коридоре, ни в библиотеке, ни в оранжерее. Стража не видела, чтобы он покидал замок, но его нигде не было — и сердце Корделии, обычно такое стойкое, пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой. Она бросилась искать его — бежала по коридорам, распахивая двери, зовя его по имени, — и с каждым мгновением паника нарастала, как снежный ком, катящийся с горы. Она чувствовала его через связь — он был где-то рядом, но что-то блокировало её, что-то тёмное и холодное, что встало между ними, как стена. Алисия нашла её в тронном зале — бледную, растерянную, готовую поднять на ноги всю стражу. — Я знаю, где он, — сказала она, и её голос прозвучал напряжённо. — Он в старой башне. — В башне? — Корделия замерла. Старая башня — та самая, где она провела три года в заточении, — была заперта с тех пор, как её освободили, и никто не входил туда уже много недель. — Да, — Алисия прикусила губу. — Я видела это во сне. Он пошёл туда сам. Добровольно. Он сказал… — она запнулась. — Что? Что он сказал? — Он сказал, что ему нужно побыть одному. Что он не хочет, чтобы ты видела его таким. Корделия не стала ждать. Она бросилась к башне — той самой, которую покинула, казалось, целую жизнь назад, — и её шаги эхом разносились по пустым коридорам, как удары сердца. Дверь башни была приоткрыта, и внутри горел свет — не магический, а обычный, от свечи, которую он, должно быть, зажёг сам. Она поднялась по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и распахнула дверь в ту самую комнату, где когда-то он впервые вошёл к ней с мокрыми волосами и наглой улыбкой. Вэлиан стоял у окна — того самого, у которого она когда-то стояла три года, — и смотрел на заснеженный внутренний двор. Он был бледен, и его плечи, обычно такие широкие и уверенные, были напряжены, как у человека, который ждёт удара. Когда он обернулся на звук её шагов, она увидела его глаза — и замерла. Они были багровыми. Не голубыми с багровыми вспышками, не меняющимися, — а полностью, глубоко, пугающе багровыми, как два раскалённых угля на бледном лице. — Я не хотел, чтобы ты видела меня таким, — сказал он, и его голос, хотя и узнаваемый, звучал иначе — ниже, глубже, с отголоском чего-то чужого. — Я думал, что смогу справиться. Думал, что ритуал даст нам больше времени. Но Тень… она становится сильнее. Я больше не могу её контролировать. — Можешь, — она шагнула к нему, но он поднял руку, останавливая её. — Не подходи, — произнёс он, и в его голосе прозвучала боль. — Я не знаю, что могу сделать. Я не знаю, могу ли я контролировать себя. Если я причиню тебе вред… — Ты не причинишь, — она сделала ещё шаг, несмотря на его предупреждение. — Ты никогда не причинял мне вреда. Даже в самые тёмные моменты. Даже когда Тень была сильнее всего. Ты всегда защищал меня. — А что, если однажды я перестану? — он смотрел на неё, и в его багровых глазах, таких чужих и таких родных одновременно, плескалась мука. — Что, если однажды я проснусь и не узнаю тебя? Что, если Тень заставит меня сделать что-то, чего я никогда не прощу себе? — Тогда я прощу тебя, — сказала она, делая последний шаг и беря его за руку. Его пальцы были ледяными, но он не отдёрнул их. — Я прощу тебя, потому что знаю: это будешь не ты. А я люблю тебя — настоящего тебя, того, кто всё ещё здесь, того, кто борется. Он долго смотрел на неё, и багровое свечение в его глазах постепенно, очень медленно, начало угасать, уступая место голубому — не такому яркому, как прежде, но всё ещё голубому, всё ещё его. Затем он опустился на колени — не как перед королевой, а как человек, который больше не может держаться на ногах, — и уткнулся лицом в её ладони. — Я устал, — прошептал он. — Я так устал бороться. — Я знаю, — она опустилась на колени рядом с ним и обняла его, прижимая к себе. — Но ты не один. Ты никогда не был один. И пока я жива, ты не проиграешь. Слышишь? Мы справимся. Вместе. — Вместе, — повторил он, и это слово, произнесённое в старой башне, где всё началось, прозвучало как клятва, которую они давали друг другу уже много раз, но которая никогда не теряла силы.