Дорога в разлом

Глава 42. Дорога в Разлом Отряд выехал на рассвете — в тот самый час, когда солнце ещё только угадывается бледной полосой над восточными горами, а воздух так холоден, что каждое дыхание превращается в облачко пара, которое тут же оседает инеем на меховых воротниках. Корделия, закутанная в тяжёлый дорожный плащ, подбитый волчьим мехом, ехала во главе колонны, и её мысли были далеко — не в замке, оставшемся за спиной, и не в Разломе, который ждал их где-то впереди, а где-то между прошлым и будущим, в том странном, зыбком пространстве, где время течёт иначе и где каждое решение кажется одновременно и правильным, и безумным. Вэлиан ехал рядом с ней на своём вороном коне, и его молчание было красноречивее любых слов — он думал о том же, о чём и она. О том, что это путешествие может стать последним. О том, что Разлом, возможно, не даст им того, что они ищут. О том, что где-то там, в тенях, Морвейн уже знает об их планах и готовит ловушку. Алисия, ехавшая позади, выглядела спокойной, но Корделия знала, что это спокойствие обманчиво. Сновидица провела предыдущую ночь в медитации, пытаясь разглядеть в своих видениях дорогу к Разлому, и то, что она увидела, заставило её побледнеть. Она не рассказала Корделии подробностей — только сказала, что путь будет труден и что в Разломе их ждёт нечто, чего она не смогла разглядеть. «Там слишком темно, — сказала она, и её голос дрогнул. — Даже для меня». Дорога на северо-восток, к горам, которые на старых картах были обозначены как Хребет Сломанных Копий, заняла пять дней — пять долгих, изнурительных дней, в течение которых зима, казалось, решила показать им всё, на что способна. Снег на перевалах был таким глубоким, что лошади проваливались по грудь; ветер, завывавший в ущельях, сбивал с ног; а холод, пронизывавший до костей, не могли победить ни меховые плащи, ни магия. Дважды они попадали в бураны, которые заставляли их останавливаться и пережидать непогоду в наспех сооружённых укрытиях; однажды на их лагерь напала стая голодных волков, которых отогнали только благодаря магии Корделии и кинжалам Вэлиана. Но они продолжали идти. Потому что останавливаться означало проиграть. Каждую ночь, когда отряд разбивал лагерь, Корделия садилась рядом с Вэлианом и проверяла его состояние. Связь, установленная ритуалом, позволяла ей чувствовать Тень внутри него — пока ещё слабую, но растущую, как опухоль, которую нельзя удалить, но можно замедлить. Она клала ладонь на его грудь, туда, где билось его сердце, и посылала в него волны своей магии — не для того, чтобы исцелить (исцелять было нечего, Тень не была раной), а для того, чтобы укрепить его собственные силы. И каждый раз, когда она это делала, он смотрел на неё с той же смесью благодарности и боли, какую она видела в его глазах с тех пор, как они покинули Алтарь. Благодарность — за то, что она рядом. Боль — за то, что ей приходится тратить на него свои силы. — Ты не должна этого делать, — сказал он однажды вечером, когда они сидели у костра, а остальные уже спали. — Твоя магия нужна тебе самой. Если ты будешь тратить её на меня, у тебя не останется сил на битву. — Моя магия восстанавливается, — ответила она, не убирая руки. — А ты — нет. И я не собираюсь экономить силы, когда речь идёт о тебе. — Ты невозможна, — сказал он, но в его голосе не было ни насмешки, ни протеста. Только усталая, бесконечная нежность. — Я знаю, — она чуть улыбнулась. — Но ты всё равно меня любишь. — Люблю, — подтвердил он, и это слово, произнесённое в тишине заснеженного лагеря, прозвучало как единственная правда, которая имела значение. На шестой день они достигли предгорий Хребта Сломанных Копий — и именно там, на узком перевале между двумя отвесными скалами, их встретили. Это были не люди. Когда-то, возможно, они были людьми — или чем-то, что напоминало людей, — но теперь от них остались только оболочки: высохшие, серые, с пустыми глазницами, в которых горел тот самый багровый огонь, что Корделия так хорошо знала. Они двигались рывками, как сломанные марионетки, и их было много — не меньше трёх десятков, — и они преграждали путь через перевал, стоя в полной тишине, нарушаемой лишь завыванием ветра. — Порождения Тени, — прошептала Алисия, и её лицо побелело. — Морвейн знает, что мы идём. Он послал их остановить нас. — Значит, он боится, — мрачно произнёс Вэлиан, выхватывая кинжал. — Если бы он не боялся, он бы не стал посылать своих марионеток. — Они не живые, — добавила Корделия, спешиваясь и готовя магию. — Они — пустые оболочки. Щит их не остановит, но мой свет может. — Тогда освети им путь, моя королева. Она вскинула руки, и зелёный свет, яркий и чистый, вырвался из её ладоней, ударив в первых рядов наступающих. Те, кто попал под луч, рассыпались прахом — не закричав, не сопротивляясь, просто исчезая, как туман под утренним солнцем. Но остальные продолжали наступать, и Вэлиан, не дожидаясь, пока они приблизятся, бросился вперёд, и его кинжалы замелькали с той же смертоносной точностью, что и всегда. Кайрен и гвардейцы, выхватив мечи, последовали за ним. Алисия, стоявшая позади, закрыла глаза и начала что-то шептать — заклинание, которое должно было ослабить связь порождений с их хозяином. Битва была короткой, но жестокой. Когда последняя тварь рассыпалась прахом, а ветер унёс его в пропасть, Корделия опустилась на колени, пытаясь отдышаться. Её магия была истощена — она потратила слишком много сил на тех тварей, — и перед глазами плыли тёмные круги. Вэлиан, заметивший это, оказался рядом в одно мгновение. — Ты как? — спросил он, и в его голосе прозвучала тревога. — Жива, — ответила она, поднимаясь. — Но это только начало. Если Морвейн знает, где мы, он пошлёт ещё. — Пусть посылает, — он помог ей подняться и придержал за плечи, пока она не обрела равновесие. — Мы пробьёмся. Разлом открылся им на восьмой день. Они шли через ущелье, которое становилось всё уже и уже, пока не превратилось в узкий проход между двумя отвесными скалами, уходившими в небо на немыслимую высоту. Воздух здесь был другим — холодным не от зимы, а от чего-то иного, более древнего и более глубокого, что просачивалось сквозь камни, как вода сквозь трещины. Снег, лежавший на земле, был чёрным — не от грязи, а от того, что сама субстанция, из которой он состоял, была пропитана тьмой. А впереди, там, где ущелье расширялось в огромную круглую котловину, земля была разорвана — буквально разорвана, как кусок ткани, который рванули в разные стороны, — и из этой раны поднимался чёрный дым, не имевший запаха, но вызывавший тошноту одним своим видом. Разлом. Корделия остановилась на краю котловины, чувствуя, как её магия — та самая, что всегда была с ней, — начинает дрожать. Здесь, в этом месте, законы мира, которые она знала, больше не действовали. Здесь магия была другой — более древней, более дикой, более опасной. Здесь Морвейн был низвергнут. И здесь, если верить «Анналам», Тень могла быть уничтожена. Вэлиан стоял рядом с ней, и она чувствовала, как его Тень внутри реагирует на это место — не агрессивно, не враждебно, а скорее… с тоской. Как будто она узнавала свой дом. Как будто она хотела вернуться. — Я чувствую его, — произнёс он тихо, и в его голосе прозвучала тревога. — Морвейн. Он здесь. Не в Разломе — где-то рядом. Он ждал нас. — Я знаю, — ответила она. — Но мы всё равно войдём. — Вместе, — сказал он. — Вместе, — подтвердила она. И они шагнули в Разлом. Тьма, поднимавшаяся из трещины в земле, сомкнулась вокруг них, как вода над головой утопающего, и Корделия перестала видеть что-либо, кроме чёрного тумана. Но она чувствовала руку Вэлиана в своей руке — тёплую, живую, настоящую, — и этого было достаточно. Где-то впереди, в сердце тьмы, их ждал ответ. Или смерть. Или и то, и другое. И где-то там же ждал Морвейн.