Пролог

Зима была такой холодной, что по утрам казалось – воздух режет легкие изнутри. Снег в окопах давно перестал быть белым. Он смешался с землей, гарью и кровью, превратившись в серую кашу под сапогами. Чонгук сидел у стены траншеи, прислонив голову к промерзшим доскам, он держал в руках письмо. Уже изрядно помятое по краям, несколько раз намокшее. С засохшим пятном то ли грязи, то ли крови в углу. Он знал его почти наизусть, но продолжал читать снова и снова. Медленно. Будто ее голос все еще жил между строк. «Сегодня выпал первый снег. Представляешь, я опять простояла у окна почти час, пока мама не начала ругаться. Ты бы посмеялся надо мной.» Уголки его губ едва заметно дрогнули. Рядом кто-то громко выругался. Дальше по окопу послышался кашель раненого. Кто-то просил закурить. Мир вокруг гнил и разваливался, а в его руках все еще существовало что-то живое. Чонгук провел пальцами по последней строчке. «Когда вернешься, я хочу съездить с тобой на море, именно зимой.» Море зимой. Он никогда не видел моря зимой. И почему-то был уверен – увидит именно с ней. - Опять читаешь? – хрипло спросил сидящий рядом солдат. Чонгук молча сложил письмо и убрал под шинель, ближе к "сердцу". - Если бы мне так писали, я бы тоже, наверное, не сдох еще, – усмехнулся тот и потянулся за флягой. Где-то вдали глухо прогремел снаряд. Никто даже не поднял головы. За месяцы войны человек привыкает ко всему. Даже к смерти. Но не к ожиданию. Это было хуже. Он ждал каждое письмо так, будто от него зависело, сможет ли он пережить еще один день. И письма приходили. Сначала часто, потом реже. А потом перестали... Неделя. Две. Месяц. Он перечитывал старые вновь, убеждая себя, что почта просто не доходит. Что дороги разбиты. Что она заболела или занята. Что жива. Обязательно жива. Потому что если нет – зачем все это? Однажды ночью он ворвался в палатку связистов, грязный, злой, с совершенно диким взглядом. - Проверь еще раз. - Я уже сказал тебе – ничего нет. - Проверь. - Ты оглох?! Чонгук схватил мужчину за воротник так резко, что тот ударился животом об стол. - Проверь. В палатке стало тихо. Кто-то осторожно поднялся со стула, кто-то потянулся к оружию. А потом его резко оттащили назад. - Совсем рехнулся?! – прошипел Хосок, удерживая его. – Хочешь под трибунал?! Он тяжело дышал, не сводя глаз со связиста. Тот нервно поправил воротник. - Нет для тебя писем. Всего четыре слова. Именно тогда внутри него впервые появилось что-то страшное. Пустое. Он перестал спать. Начал лезть под пули так, будто ему было все равно. А потом однажды сказал: - Я уйду. Хосок замер. - Куда? - Домой. - Ты с ума сошел, – выдохнул Хосок, смотря на друга непонимающе. Чонгук смотрел в темноту перед собой. - Если с ней что-то случилось, я должен быть там. - А если нет? – голос дрогнул, ведь Хосок знал, чем грозит такое заявление. Чонгук ничего не ответил. Потому что боялся произнести это вслух. На рассвете их подняли по тревоге. Обстрел начался еще до того, как они добрались до позиций. Земля дрожала, воздух рвался от грохота. Совсем рядом молодой солдат – мальчишка, которому едва исполнилось восемнадцать, – прижимал руки к ушам и повторял, словно в бреду: - Я не хочу здесь умирать...Господи...я не хочу... Чонгук схватил его за плечо. - Смотри на меня, – раздался голос рыком. Тот задыхался от паники. - Все закончится, слышишь? Все закончится. Мальчишка кивнул, поверив в его слова. Чонгук отошел всего на пару метров, чтобы помочь другому солдату, а через секунду рядом разорвался снаряд. Мир ослепительно вспыхнул. Чонгука оглушило, что-то горячее ударило в спину. Он упал в грязь, ничего не понимая, а потом увидел...то, что осталось от мальчишки. В этот момент в нем будто оборвалось что-то человеческое. После того дня он больше не произнес ни слова.