Глава 3.

Спустя долгое время на свет появилась 3 глава.

Безумно благодарна всем за отзывы и оценку работы, мне приятно 🖤

Приятного всем прочтения!

( Напоминаю: больше о фанфике в моем тгк: https://t.me/nastinewerxx )

P.S: моя память сказала мне «пока», так что если видите где-то несостыковки — пишите мне!)

УЭНСДЕЙ

По словам моей матери, кулон, который всё это время висел у меня на шее, мог вызывать видения. Я долгое время с ним практиковалась, и это привело к непредвиденным последствиям. Меня преследовали чёрные слёзы, на что мама сказала: у меня истощение экстрасенса и я злоупотребляла даром. Я видела смерть Энид, но удалось спасти и её, и Пагсли, которого преследовал зомби-убийца и который оказался дядей Тайлера. И вот настал тот момент, о котором должны знать и вы. Когда Фестер уснул, мне захотелось устроить небольшую экскурсию по лесу. Взяв с собой рюкзак и плед, лежащий возле Фестера, я забрала Вещь и ушла. На улице тогда была полная темнота. Я подскальзывалась на каждом шагу, а Вещь хоть и держался за рюкзак, но не выдержал превратностей судьбы и упал в лужу. Пришлось его «нежные» пальчики оттирать влажными салфетками, на что он отреагировал и постучал пальцами по моим: «Нельзя было осторожнее идти? Мне теперь придётся переделывать маникюр». Я лишь хмыкнула и бросила в ответ: — Если мы сейчас будем выяснять отношения, то никакие маникюры тебе больше не помогут. Нас проглотит какой-то зверь скорее, чем ты возьмёшься за эту гребаную пилочку. Вещь замолчал и отвернулся в другую сторону. У него всегда была такая реакция, когда речь шла о реальных фактах и спорить больше не было смысла. Отыскав укромное место, я постелила плед на холодную землю, чувствуя, как сквозь плотную ткань просачивается сырость ночного леса. Вещь, всё ещё демонстративно обиженный, запрыгнул на край одеяла и принялся тщательно отряхивать испачканные пальцы, стараясь даже не смотреть в мою сторону. Я проигнорировала его безмолвный протест. Достав из рюкзака дневник тёти Офелии, я провела пальцами по его поразительно гладкой и нетронутой временем обложке. Никакой пыли, никаких царапин и страниц, запачканных грязью. Этот дневник выглядел так, будто его купили вчера, хотя тётя вела его с подростковых лет. Чистота страниц пугала больше, чем если бы они были испачканы кровью. Включив небольшой карманный фонарик и зажав его между ног, я открыла первую страницу. Кулон на шее, из-за которого я недавно истекала чёрными слезами, резко прижался ко мне вплотную. Экстрасенсорное истощение, о котором так твердила мать, всё ещё давало о себе знать мгновенной болью в висках, но упрямство всегда было моей главной чертой. Я должна была понять, как ещё может работать этот кулон. Перелистывая аккуратные, каллиграфические строчки Офелии, я наткнулась на главу, написанную ею в период глубокого ментального кризиса. Текст там становился рваным, а суть — всё более зловещей. Офелия писала о способности, которая развилась у неё из-за точно такого же кулона. Проникновение в чужие сны. «…Разум обычного человека — это запертая комната, — гласила надпись на пожелтевшем листе, вклеенном в тетрадь. — Но благодаря кулону и дару экстрасенс может открыть эту комнату. Я не могу войти в сон к первому встречному. Артефакт требует особого отпечатка — сильной, тёмной ментальной связи. Одного отпечатка на кулоне недостаточно. Нужна сильная эмоциональная связь с человеком, в чей разум и сон ты хочешь проникнуть. Без этого ты утонешь в чужом ментальном шуме». То, что надо. Вряд ли тёмная связь связана с Энид, но я хотя бы могу попробовать поговорить с ней. — Вещь, карауль территорию. А я пока попробую освоить новую способность. Он резко подскочил и зашевелил пальцами: «Это может быть опасно, я же как никак волнуюсь за тебя». — В дневнике написано, что я могу проникнуть в сон к человеку. А знаешь, что это значит? Я могу поговорить с Энид и выяснить, где она. Вещь, переступив через меня, ушёл сидеть на ветках деревьев и следить за обстановкой. Я легла на плед и, сжав кулон в кулаке, мысленно подумала об Энид. Её образ вмиг всплыл перед глазами: розовые с синим пряди, чёлка, опрятная разноцветная одежда, яркий маникюр, громкий смех… В голове резко зашумело, словно туда одновременно хлынули тысячи радиопомех. Это и был тот самый «ментальный шум», о котором писала тётя Офелия. Чужие обрывки мыслей, чьи-то сны и крики давили на виски, угрожая раздавить мою голову раньше, чем я увижу там Энид. Я заскрипела зубами от вспышки боли, втягивая в себя весь возможный воздух. Перед глазами проплыли последние воспоминания о ней: я обещаю, что найду её, если она превратится; следующий фрагмент — она смотрит на меня с полным сожалением в глазах и убегает в неизвестность. Тело мгновенно затряслось, хватая воздух ртом. Я забыла в моменте, как дышать, и от сильной боли воткнула ногти себе в ладони. Кулон оставался холодным, и тут в какой-то момент на пару градусов нагрелся. — Энид? — срывая голос на крик, я завертелась по сторонам, пытаясь найти её. Меня закинуло в тёмный ночной лес. В голове настолько шумело, что я не могла расслышать голоса, зовущие меня со всех сторон. Как вдруг передо мной появилась Энид. Не та, которую я знала. Она стояла в помятой, испачканной кровью одежде, с грязными волосами. Хриплым голосом едва слышно произнесла: — Уэнсдей… Помоги… Мне. Воздух вокруг застыл, а сердце, до этого бившееся где-то в горле, на мгновение остановилось, оставив после себя лишь пустоту. Энид. Мой яркий раздражающий раздражитель, вечно пахнущий приторными духами и сладкой ватой, сейчас выглядела как оживший кошмар. Даже для меня это казалось кошмаром. Её разноцветные ногти, которыми она так гордилась, были обломаны, а в глазах вместо привычной улыбки застыл животный страх. — Энид… Кто это сделал с тобой? — мой голос прозвучал тише, чем я ожидала. Она ничего не ответила. Лишь неподвижно стояла и, закрыв руками лицо, закричала. Настолько сильно, что уши мгновенно заложило. Сделав шаг навстречу, я успела коснуться её одежды, как вдруг силуэт Энид начал постепенно растворяться в густом и тёмном тумане. Сгущающийся мрак давил на грудь, мешая дышать. Я стояла неподвижно, вслушиваясь в тишину, которая пришла на смену крику Энид. Мои пальцы, что буквально пару секунд назад держались за одежду Энид, инстинктивно сжались в кулаки. Каждый волосок на теле встал дыбом, и не из-за страха, а от избытка чужеродной энергии. — Энид? — повторила я имя в надежде, что хоть что-то произойдёт, но ответа не услышала. Тьма над головой сомкнулась окончательно, стирая последние очертания местности, и в этот же миг меня с оглушительным треском перенесло в реальность. Я резко поднялась, продолжая сидеть на пледе, со свистом хватая воздух. Вещь подбежал ко мне и нервно зашевелил пальцами: «С тобой всё в порядке? Ты намного бледнее обычного». — Я видела Энид. Она вся в грязи, в крови, посреди густого леса. Она сказала: «Помоги мне». С ней что-то случилось, и нам надо поскорее найти её. Вещь тут же ответил: «Давай разбудим Фестера и пойдём дальше на поиски?». — Эту ночь пусть высыпается. Чувствую, дорога будет долгой и придётся жертвовать сном. Оглянувшись по сторонам, я обхватила пальцами кулон. Никаких изменений на нём я не увидела, кроме того, что он вернулся в обычное холодное состояние. «И что же будем делать?» — У меня есть ещё незаконченное дело. И его зовут Тайлер. Вещь замер на секунду, его пальцы напряжённо подогнулись, словно он переваривал услышанное. «К моему родственнику?» — По крови — да. Сейчас дело не в этом. Иди туда, где ты был. Я позову тебя, как закончу. Вещь пошевелил мизинцем и убежал в сторону деревьев, моментами поглядывая на меня. Я опустилась обратно на тёплое одеяло, стараясь дышать как можно тише, но этот лесной воздух, насквозь пропитанный запахами прелых листьев и сырой земли, буквально душил меня и одновременно почему-то нравился. Я изо всех сил сжала в кулаке кулон, закрыла глаза и мысленно настроилась, после чего весь реальный мир с его ночными шорохами и пронизывающим холодом тут же стал стремительно куда-то уплывать, пока полностью не растворился. Вместо привычной ночной темноты, которая обычно встречала меня по ночам, перед глазами появилась густая серость, и по этому странному давлению в висках я сразу поняла, что древняя магия сработала как надо. Мой собственный разум не отключился, а наоборот, обострился до предела, так что я почувствовала, как проламываю стену чужого подсознания и попадаю в спящий мозг Тайлера. Он спал, и я не ошиблась. Тьма за моими плотно закрытыми веками вдруг перестала быть просто пустой, она начала сгущаться в одно целое — мой чёрный цвет. Цвет безопасного для меня и спокойного мира. Кулон, который я продолжала судорожно сжимать в ладони, к этому моменту уже вовсю обжигал кожу пальцев, оставляя на них ярко-красные, не болезненные для меня ожоги, от которых по предплечьям пробегала неприятная дрожь. Меня с головой, без остатка затянуло в его спящий разум, и то, что произошло дальше внутри его мыслей, было вообще тяжело назвать обычным сновидением. Я очутилась посреди его личного пространства, которое мозг Тайлера заботливо выстроил из своих фантазий: там была огромная кровать с гладкими шёлковыми простынями, что приятно холодили кожу, и ярко горящий у стены камин, отбрасывающий длинные тени на тёмный пол. Самым странным и пугающим во всём было то, как именно я выглядела в его спящем сознании, ведь именно оно сделало мой облик слишком интимным, открытым и беззащитным. Я стояла абсолютно босиком, в длинном чёрном халате из тончайшего, скользящего шёлка, а мои косы были полностью распущены, так что тяжёлые тёмные пряди свободно спадали на плечи, практически сливаясь с окружающим полумраком. Это зрелище вызывало у меня целую бурю противоречивых эмоций, потому что я никогда в жизни, ни при каких обстоятельствах не позволила бы кому-то увидеть себя настолько открыто, но его скрытые желания видели меня именно такой… Бледной, нереальной и желанной. И, признаюсь честно, где-то в глубине души мне моя вторая версия понравилась. Когда Тайлер уставился на меня потемневшими глазами, у него мгновенно сбилось дыхание, и в этом звуке было столько отчаянного неверия, что у меня под кожей пробежали мурашки. Я изо всех сил пыталась удержать на лице свою привычную маску безразличия, что даже выдавила едва заметную тень усмешки, чтобы скрыть, как сильно у меня внутри всё натягивается от волнения, готовое в любую секунду разрушиться. Наш разговор, каждый шаг навстречу друг другу и то, как тонкий шёлк тихо шуршал по мягкому ковру… Всё это ощущалось настолько реально, что границы между сном и настоящим миром просто стёрлись в порошок. А когда Тайлер сделал последний шаг и жестко притянул меня за талию, остатки моего хвалёного самообладания просто разлетелись в прах. Кулон в ладони ещё сильнее обжигал пальцы, и я почувствовала, как по руке потекла кровь. Поцелуй, в который мы оба рухнули как в бездну, не имел абсолютно ничего общего с обычной человеческой нежностью. В нём горела вся наша накопленная злость, дикое одиночество и та самая болезненная зависимость, что мы так долго отрицали. Я с силой вцепилась холодными пальцами в его волосы, чувствуя под ладонями тепло, и целовала резко, почти до крови, словно пыталась доказать что-то не только ему, но и самой себе. Было до одурения отвратительно осознавать, насколько сильно я скучала по Тайлеру. Ведь передо мной сейчас стоял и тот тихий парень с кофейни, и безжалостный Хайд, который прятался в его тени, и меня с одинаковой силой тянуло к обеим половинам. С каждым новым поцелуем Тайлер тянулся ко мне всё ближе, будто между нами вовсе не осталось воздуха, будто ещё секунда — и мы просто растворимся друг в друге без остатка. Его ладони сжимали меня так крепко, словно он боялся, что я исчезну, а дыхание постоянно сбивалось. Короткие, рваные вздохи между поцелуями, после которых мы снова сталкивались губами, жадно, почти отчаянно, не желая останавливаться даже на мгновение. И именно тогда, прямо посреди этого безумного, слишком настоящего сна, когда наши мысли, чувства и сознания переплелись настолько сильно, что я уже перестала понимать, где заканчиваюсь я и начинается он, со мной произошло то, чего я совершенно не ожидала. Видение. Но оно не было похоже ни на одно из тех, что случались раньше. Я не почувствовала привычного удара током, от которого выворачивало всё тело, не рухнула в темноту и не ощутила боли, будто кто-то ломает мне кости изнутри. Наоборот, всё произошло пугающе плавно, почти мягко, словно меня просто медленно затянуло куда-то глубоко под воду. Перед глазами начали вспыхивать обрывки чужих воспоминаний, резкие и хаотичные, как старые плёнки, прокрученные слишком быстро. Тёмная трасса. Машина. Тайлер. Капри за рулём. А затем старый автобус — грязный, ржавый, с мутными окнами и тусклыми фарами, прорезающими густой туман. Такие автобусы обычно показывают в фильмах перед тем, как увезти чей-то труп в морг, и от одной только этой мысли по позвоночнику пробежал ледяной холод. Картинки мелькали всё быстрее, почти сливаясь в одно сплошное месиво, а потом в ушах внезапно зазвучал голос Тайлера — хриплый, сорванный и до невозможности панический, словно он кричал это кому-то прямо в лицо: — Община… Для Хайдов… Канада… Тебе будет там лучше… Капри, там Уэнсдей… Его голос дрожал так сильно, что у меня внутри всё болезненно сжалось, но чужие сны — слишком хрупкая и нестабильная субстанция, которую невозможно удерживать вечно, какими бы сильными ни были твои способности и каким бы отчаянным ни было желание остаться. И я почувствовала это почти сразу. Комната начала медленно разрушаться прямо у нас на глазах: тени на стенах дрогнули и поползли вверх, словно живые; огонь в камине вспыхнул в последний раз, осветив лицо Тайлера тревожным золотистым светом, а затем резко погас, погружая комнату в вязкую темноту. Воздух стал холоднее. Намного холоднее. Я буквально чувствовала, как пространство вокруг нас трещит по швам. Тайлер понял это первым. И выражение его лица в тот момент ударило по мне сильнее любого видения. Паника. Настоящая. Живая. Почти животная. В его глазах мелькнуло такое отчаяние, что у меня самой внутри всё болезненно перевернулось. Он резко подался вперёд, будто боялся потерять меня прямо сейчас, и мгновенно обхватил моё лицо руками. Его горячие ладони прижались к щекам так крепко, словно он действительно верил, что сможет удержать меня физически и не дать исчезнуть вместе с этим сном. — Нет… — его голос сорвался. — Нет, нет, нет… Уэнсдей, не уходи. Я замерла. Он никогда не звучал так. Никогда. В его голосе больше не было привычной насмешки, сарказма или злости. Только отчаяние, настолько открытое и болезненное, что у меня внутри всё перевернулось. Комната продолжала стремительно исчезать. Чёрные трещины расползались по стенам, мебель теряла очертания, словно растворяясь в густом дыму, а потолок медленно утекал в темноту. Тайлер резко придвинулся ближе, настолько близко, что я чувствовала его сбившееся дыхание на своих губах. — Не оставляй меня одного, — хрипло произнёс он, и его пальцы дрогнули у моей шеи. — Пожалуйста… только не сейчас. Его голос надломился, и я никогда не думала, что услышу, как Тайлер Галпин кого-то умоляет. Но сейчас он именно умолял, и это ломало меня куда сильнее, чем должно было. Я отчаянно потянулась руками к его лицу, пытаясь коснуться щеки и хоть как-то успокоить, сказать, что всё в порядке, что это ещё не конец, но в ту же секунду почувствовала, как мои пальцы начинают терять плотность. Сначала слегка, а потом полностью. Моя ладонь прошла сквозь его кожу, словно сквозь густой дым. Тайлер резко вздрогнул. — Нет! — почти выкрикнул он, перехватывая мою руку, но его пальцы сжали только пустоту. — Уэнсдей! Его голос сорвался в хриплый, надрывный всхлип, от которого у меня болезненно сдавило грудную клетку. — Не исчезай… прошу тебя… Сердце колотилось так сильно, что становилось тяжело дышать. Я хотела остаться. Это было абсурдно, неправильно, глупо, но я действительно хотела остаться рядом с ним ещё хотя бы на несколько секунд. Тьма продолжала пожирать комнату, и теперь она добралась и до него. Чёрные тени медленно поползли по его плечам, силуэт начал дрожать и осыпаться, будто состоял из пепла. Крик Тайлера становился всё тише, постепенно превращаясь в далёкое затихающее эхо, растворяющееся где-то в пустоте. Его пальцы снова потянулись ко мне, но между нами уже было слишком большое расстояние. Я видела, как прямо у меня на глазах он начинает рассыпаться чёрной пыльцой. Медленно. Мучительно медленно. И в последнюю секунду, пока сон окончательно не разорвал нас друг от друга, я заставила себя произнести: — Мы ещё встретимся. Мой голос прозвучал почти шёпотом, но я очень надеялась, что он услышал. А потом всё исчезло. Я резко открыла глаза и судорожно вдохнула. Холодный лесной воздух мгновенно обжёг лёгкие, заставляя меня закашляться. Реальность ударила слишком резко после тепла сна, и меня буквально затрясло от этого контраста. Сердце колотилось так сильно, что удары отдавались прямо в ушах. Я сидела на одеяле, судорожно поджав колени к груди, и пыталась выровнять дыхание, но перед глазами всё ещё стояло лицо Тайлера. Его взгляд, его голос, его паника. «Не оставляй меня одного». Я крепче сжала кулон в пальцах и только сейчас заметила кровь на руке. Тонкая красная полоска стекала по запястью, капая прямо на ткань пледа. Видимо, во время видения я слишком сильно впилась ногтями в ладонь. Быстро схватив салфетку, я мгновенно вытерла кровь, будто это могло стереть и всё остальное вместе с ней. Но хуже всего было не это. На губах до сих пор оставался влажный, горячий привкус поцелуя Тайлера. Настолько настоящий, что от этого становилось не по себе. Я медленно подняла дрожащую руку к шее, вспоминая, как всего минуту назад Тайлер пытался удержать меня, словно боялся потерять окончательно. Сердце снова болезненно сжалось, и это раздражало сильнее всего. Я не испытывала к нему таких чувств, по крайней мере, пыталась убедить себя именно в этом, но теперь проблема заключалась в другом. Я увидела то, чего раньше не замечала. Его желания. Его страх. Ту часть Тайлера, которую он прятал даже от самого себя. Он хотел видеть меня открытой, настоящей, без вечной брони, сарказма и попыток держать весь мир на расстоянии вытянутой руки. И самое отвратительное заключалось в том, что во сне мне было легко рядом с ним. Слишком легко. Не было ни сомнений, идти к нему или нет, ни привычного напряжения или желания немедленно оттолкнуть. Я просто была собой, и он принимал это так, будто ничего более естественного в мире не существовало. Обычно людям легче быть открытыми, но не мне. А рядом с ним всё почему-то становилось… другим. И именно это пугало сильнее всего. Потому что я до сих пор не знала, смогу ли когда-нибудь выйти с Тайлером на тот уровень доверия, где человек перестаёт ждать удара в спину каждую секунду. И ещё я не знала, простила ли его вообще. — Глупо, — тихо произнесла я в пустоту. — Абсолютно глупо. Я всегда презирала слабость, презирала людей, позволяющих эмоциям брать верх над разумом. И впервые в жизни начинала презирать себя. — Вещь! — резко крикнула я в сторону деревьев, поднимаясь с пледа. Шорох травы выдал его приближение ещё до того, как он показался из-за ветвей старой ели. Вещь ловко перебирал пальцами по земле, а затем одним прыжком оказался у меня на плече и нервно застучал по ткани куртки, выражая крайнюю степень нетерпения и беспокойства одновременно. — Даже не начинай, — устало бросила я, складывая плед. Вещь быстро показал несколько жестов: «С тобой всё в порядке? Ты выглядишь ужасно». — Я в норме, — сухо ответила я. — Нам нужно уходить прямо сейчас. Он вопросительно наклонил запястье. — Мы возвращаемся к Фестеру. Заберём вещи и выйдем к трассе. «Почему?» Я ненадолго замолчала. Перед глазами снова вспыхнул старый автобус, лицо Тайлера, его панический голос. — Потому что я видела, — тихо произнесла я. — Тайлер уезжал на север вместе с Капри в автобусе. Вещь резко замер. — И что-то мне подсказывает, что Энид тоже где-то там. Он быстро застучал пальцами: «Ты уверена?» Я медленно подняла взгляд на тёмный лес перед собой. — Нет, — честно ответила я. — Но интуиция редко меня подводит. На несколько секунд между деревьями повисла тишина, только ветер тихо качал верхушки елей, а где-то далеко трещали ночные насекомые. Я чуть крепче сжала ремень сумки и холодно добавила: — Тайлер думал, что бежит в неизвестность. Но он забыл одну важную вещь. Вещь внимательно посмотрел на меня. На моих губах появилась едва заметная мрачная усмешка. — От собственного Хайда убежать трудно, а от Уэнсдей Аддамс — абсолютно невозможно. Вещь одобрительно щёлкнул пальцами. — Именно. А теперь идём. На улице светает, надо вернуться до того, как Фестер проснётся. Ну… и пару часов поспать. --- Солнечный свет раздражал настолько сильно, что в первые секунды после пробуждения мне захотелось просто натянуть куртку на лицо и сделать вид, будто внешний мир перестал существовать. Я медленно открыла глаза, чувствуя неприятную тяжесть в голове и ломоту в затёкшей спине после такой ночи. Отвратительно. Ненавижу утро. Ненавижу солнце. И особенно ненавижу тот факт, что после видения сердце до сих пор колотилось так, будто я действительно только что потеряла кого-то по-настоящему. Рядом со мной, завернувшись в плед и уткнувшись носом в мех, всё ещё оглушительно храпел дядя. Этот звук, похожий на работу старого двигателя, разносился по всей округе, и я искренне удивилась, как на нас не напала стая голодных волков. Вещь, заметив моё резкое движение, мгновенно проснулся и нервно застучал пальцами по ткани моих брюк, приподнимаясь на запястье. — Проснись, дядя, — я бесцеремонно ткнула Фестера носком ботинка в ребра. — Солнце уже встало, а твоя акустическая атака на этот лес начинает меня утомлять. Фестер резко дернулся, всхлипнул носом и открыл глаза. Пару секунд он ошалело моргал, пытаясь сообразить, где находится, а затем его лицо расплылось в привычной широкой улыбке. — А, племяшка! — прохрипел он, садясь на бревне и потягиваясь так, что у него со свистом хрустнули позвонки. — Чудесное утро, не правда ли? Мне снилось, что мы взрываем здание мэрии в Джерико, используя динамит. — Твои сны гораздо безобиднее реальности, — сухо отозвалась я, поднимаясь во весь рост и отряхивая колено от прилипших прелых листьев. — Вставай, нам нужно уходить. Как вдруг шорох травы и треск сухой ветки справа заставили меня замереть на месте. Рука инстинктивно скользнула к ремню рюкзака, где в потайном кармане лежал мой нож. Вещь мгновенно среагировал и спрятался за мою ногу, готовый к любому развитию событий. Из-за густых зарослей на прогалину медленно вышел мужчина. На вид ему было лет сорок: огромный, широкоплечий, в рубашке в крупную клетку и тяжёлых резиновых сапогах, доходящих почти до колен. В руках он держал старое двухствольное ружьё, опущенное дулом вниз. Лицо мужчины, покрытое густой щетиной и сотней мелких шрамов, выглядело так, словно он всю жизнь отбивался от диких медведей голыми руками и, судя по всему, всегда побеждал. Его карие, глубоко посаженные глаза скользнули по нам с лёгким недоверием, но стоило ему заметить мою бледность, как он чуть расслабил плечи. — Так-так, — его голос прогрохотал над нашими головами, как весенний гром. — И что это у нас за лесные призраки? Вы откуда такие бледные будете, покойнички? Смотрю на вас — словно из могилы вылезли да в болоте искупались. Фестер тут же сориентировался. Он нацепил на лицо самую добродушную улыбку, на какую только был способен, и сделал шаг вперёд, раскинув руки для объятий, от которых лесничий, впрочем, тактично уклонился. — Добрейшего утречка, уважаемый! — воскликнул дядя, подмигивая мужчине так сильно, что у того едва не выпали очки из кармана. — Мы тут, понимаете ли, заблудились немного. Путешествуем. Я мистер Бланк, скромный торговец мебелью и антиквариатом, а это моя угрюмая племянница… Дженнифер. Она у нас поэтесса, натура ранимая, готическая, любит ночные прогулки в тумане ради поиска мрачного вдохновения. Я мысленно пообещала себе подсыпать дяде в чай слабительного при первой же возможности. Дженнифер? Серьёзно? Лесничий внимательно осмотрел нас, задержав взгляд на моих чёрных косах, из которых торчали сухие веточки. На его губах появилась лёгкая, едва заметная усмешка, скрытая в густой бороде. — Ну, мистер Бланк, поэзия — это, конечно, дело хорошее, да только в наших лесах нынче за такие прогулки можно и пулю схватить, или в болоте сгнить быстрее, чем рифма родится. — Мужчина перехватил ружьё поудобнее и кивнул в сторону чащи. — Я Силас. Местный смотритель этих зарослей. Моя сторожка тут неподалёку. Вы какие-то синие от холода, да и замарились знатно. Идёмте-ка ко мне. Согреетесь, выпьем чая, примете душ, как нормальные люди. А то мне лишние трупы на участке оформлять неохота — мороки много. Предложение Силаса посетить его дом, согреться и наконец-то помыться свалилось как снег на голову, но мне понравилось. Как минимум мне сейчас надо было принять душ и сменить одежду, а как максимум — расспросить его насчёт Энид. Вдруг он был свидетелем чего-то необычного, и у меня появились бы хоть какие-то зацепки. — С удовольствием, дорогой! — Фестер потер руки от радости, и его глаза вспыхнули. — Водные процедуры — это просто смерть как здорово! Я когда-то был в горах, и у меня была возможность искупаться в тёмном озере. Как оказалось, это было болото, но зато как весело! С радостью бы вернулся в те деньки, эх… Но и ваш лесной душ сойдёт! Силас рассмеялся и, кивнув головой налево, молча развернулся и пошёл. Мы так же молча двинулись следом, не издав ни звука. Шли строго за Силасом, который уверенно прокладывал тропу сквозь колючий кустарник. Острые ветки елей царапали лицо, я пыталась уворачиваться, но мелкие царапины на щеке всё же оставались. Силас шёл тяжело, но плавно, как человек, знающий каждый корень и каждую скрытую лужу в этом лесу. Мотоцикл мы решили оставить в кустах, лишь бы не привлекать много внимания. Минут через двадцать деревья наконец расступились, открывая небольшую, скрытую в глубокой низине поляну. Посреди неё стоял старый небольшой дом. Я ожидала, что будет хуже. Утеплённые стены, немного потемневшие от времени, маленькие окошки совсем немного заросли зелёным мхом по углам, а из кривой кирпичной трубы лениво тянулся сизый дым. Пахло сухими дровами, прелыми листьями и чем-то приторно-сладким, травяным. — Этот июль не такой уж и тёплый, приходится топить, чтобы не было холодно, — с улыбкой проговорил Силас и, толкнув тяжёлую дверь, пропустил нас внутрь. Справа от входа был небольшой стеллаж для обуви, где мы с Фестером разулись и поставили туда обувь. Впереди нас встретил стол, на котором лежали фрукты на большой тарелке, а посередине стоял чайник. Кухня оказалась довольно светлой, я прищурилась и взглянула на стену. Там были детские рисунки. У него есть дети? — На первом этаже кухня и ванная, а на втором — спальни. Так что… места хватит для всех. — О нет, милейший! Мы не будем оставаться тут долго, у нас ещё полно дел, — грустно сказал Фестер и посмотрел на меня. — Тогда, гости дорогие… — Силас скинул куртку и повесил ружьё на стенные рога. — Давайте в душ по очереди. Девчонка, иди ты первая. Мыло на полке, шампуни там же. Выберешь себе по запаху, какие понравятся. Полотенца на полочке. Я лишь кивнула и подошла к двери ванной, ещё раз взглянув на рисунки. Они стопроцентно детские. На первом была нарисована девочка с цветком в руках посреди поля. На втором — та же девочка, но с ней рядом было существо. Я сразу поняла, кто это. Хайд. Приняв решение долго не рассматривать ничего, а лучше спрошу попозже обо всём, я открыла дверь. Ванная комната оказалась на удивление чистой, хоть и пахла сыростью и дешёвым хвойным экстрактом. Справа от раковины ровными стопками лежали пушистые полотенца, а на узкой полочке у зеркала выстроился целый ряд баночек. Я подошла ближе и скользнула взглядом по этикеткам. Выбор пал на лавандовый шампунь. Хоть там и были другие запахи, но этот был не таким резким, как клубничный, от которого у меня голова пошла кругом. Сняв всю одежду и положив её на пол, я зашла в душевую кабину. Вещь остался ждать меня на стиральной машине, пообещав следить за обстановкой. Когда я включила воду, комнату быстро заволокло густым, горячим паром. Струи воды приятно обжигали кожу, смывая остатки присохших листьев и ту тяжесть, что осталась после сна с Тайлером. Коснувшись пальцами губ, я осознала, что остатков от поцелуя с Тайлером не осталось. Вода всё смыла. Я теперь не ощущала на себе его влажного поцелуя, ни запаха, ни привкуса — ничего не было. В глубине души мне хотелось, чтобы его губы остались на моих ещё долгое время, но не в этот раз. Сейчас в мыслях были душ, допрос лесника о случившемся и поиски Энид. И только потом Тайлер. Хотелось бы мне так думать, но мозг решил напомнить о нём короткими воспоминаниями. Я с распущенными волосами, в красивом шёлковом халате, поцелуй со вздохами и нехватка воздуха, Тайлер, умоляющий не бросать его, и лес. Голова сразу же закружилась, тело пронзил лёгкий ток. Я вцепилась пальцами в голову и принялась смывать шампунь. Мне не стоит сейчас думать об этом. Я должна думать об Энид и о том, как её спасти. Открыв дверцу душевой, я выпустила пар, наполнивший комнату. Вещь зашевелил пальцами, спросив, можно ли ему повернуться в мою сторону. Я сразу же ответила, что нет, подожди, пока оденусь. Он дёрнул пальцем, мол, хорошо. Открыв рюкзак и достав оттуда нужную одежду, я поспешно натянула на себя бельё, белый свитер и чёрные штаны с носками. Напротив меня лежал фен — очень старый, с пожелтевшим от времени пластиковым корпусом и толстым, перекрученным шнуром. Было сомнительно, что этот антиквариат работает, но оставлять косы мокрыми перед выходом не хотелось. Я протянула руку к прибору. На удивление, взрыв не произошёл. К сожалению. Высушив волосы и заплетя их в косички, я вышла в совмещённую с прихожей кухню. Дядя Фестер уже вовсю обживал пространство, сидя на массивной лавке и держа в руке крупное зелёное яблоко, которое он с громким хрустом уничтожал. — Ну вот, другое дело, — сказал лесник, не оборачиваясь, но каким-то образом точно зная, что я уже вышла. — А то смотрю на вас, и прямо душа болит. Девчонка молодая, красивая, а выглядит так, будто её через мясорубку пропустили и забыли собрать обратно. Садись давай, сейчас чайник вскипит, достану травяного сбора — от всех бед помогает. Я села на лавку напротив Фестера, который уже доедал второе яблоко и задумчиво рассматривал третий фрукт в вазе, видимо решая, стоит ли продолжать банкет. За окном, сквозь запотевшее стекло, пробивался тусклый серый свет, и капли дождя начинали барабанить по крыше, создавая ритмичный шум. Где-то вдалеке прогремел гром, и Силас поднял голову к потолку, прислушиваясь к приближающейся грозе. — Замечательная погодка, — протянул Фестер, и его глаза блеснули каким-то странным, почти детским восторгом. — Тебе пора в душ, — перебила его я. — Воняешь жутко. Фестер поднял руку и внюхался в свой запах. — И вправду! Пора попробовать лесной душ! Силас улыбнулся и проводил Фестера к ванной комнате. Тишина длилась недолго. Спустя пять минут дядя вышел довольный и в новой чистой одежде. Он поставил рюкзак рядом и сразу же умостился на своё место. Силас тем временем разливал по кружкам тёмный, пахнущий мятой и чабрецом отвар. Я обхватила кружку обеими руками, чувствуя, как тепло медленно проникает в холодные пальцы, согревая их и возвращая к жизни. — Спасибо, — коротко сказала я, делая маленький глоток отвара. — Мистер Силас, можно задать вам вопрос? — Валяй, — кивнул он, отхлёбывая чай и с наслаждением прикрывая глаза. — Только давай без «мистеров», а то я себя старым дедом чувствую. Просто Силас. Так что спрашивай, Дженнифер. Я мысленно закатила глаза, снова услышав это дурацкое имя, и бросила короткий взгляд на дядю, который невинно улыбнулся, пожимая плечами так, словно он был абсолютно не при чём и вообще впервые слышит это имя. Вещь, сидящий в приоткрытом рюкзаке, изобразил пальцами жест, напоминающий аплодисменты, явно наслаждаясь моим дискомфортом, и я пообещала себе, что при первой же возможности запру его в ящике с носками на неделю, чтобы знал, на чьей стороне должен быть. — Мы ищем мою подругу, — начала я, ставя кружку на стол и складывая руки перед собой. — Её зовут Энид Синклер. Она пропала пару дней назад, а если точнее… — перед глазами резко помутнело, голова закружилась, и мне пришлось одной рукой придерживать её, чтобы окончательно не свалиться со стула. Я забыла, сколько дней прошло с момента побега Энид… — Я… не помню, сколько примерно дней, но в радиусе недели. Мы нашли куски рваной одежды, кровь и остатки костра. Вы не видели ничего необычного в последние дни? Силас замер. Его рука с кружкой остановилась на полпути ко рту, а взгляд опустился на меня. Он медленно поставил кружку на стол так, что деревянная столешница громко стукнула. Фестер перестал жевать яблоко, а Вещь спрыгнул с рюкзака и забегал по полу, нервно перебирая пальцами. И тут лесник заметил нечто подозрительное, а точнее — Вещь. По лицу Силаса было видно, насколько сильно он удивился руке без остальных частей тела, которая бегала по кухонному полу, перебирая пальцами, как сороконожка. Его взгляд заметался — падал то на меня, то на Фестера, то снова на Вещь. — Это ещё что за… — начал он, но осекся, не находя слов. Фестер, заметив его испуг, немедленно вскочил с места и примиряюще выставил вперёд ладони. — Спокойно, спокойно, дорогой ты мой! — затараторил он. — Это Вещь, и он член нашей семьи. Он абсолютно безвреден, если не считать привычки рыться в чужих вещах и периодически пугать гостей своим видом. Честное слово, через пять минут ты к нему привыкнешь и даже не будешь замечать. Лесник перевёл дыхание и несколько секунд просто молча смотрел на руку из пяти пальцев. Вещь воспользовался паузой и залез обратно на стол, изучая грибы и делая вид, что весь этот переполох его совершенно не касается. — Энид Синклер, — повторил лесник более тяжёлым голосом. — Погоди-ка… Это ведь та самая девушка, которая… — он осекся и вдруг подался вперёд, вглядываясь в моё лицо так пристально, словно видел его впервые, хотя мы сидели друг напротив друга уже добрых десять минут. — Так, стоп. А тебя как зовут, говоришь? — Я не говорила, — холодно ответила я, чувствуя, как его внезапный интерес заставляет меня насторожиться. — Мой дядя представил меня как Дженнифер, но это была глупая шутка. Моё настоящее имя — Уэнсдей. Уэнсдей Аддамс. Вот тут Силас действительно замер. Не просто остановился, а застыл целиком. Его карие глаза расширились на долю секунды, а потом в них вспыхнуло что-то такое, чего я никак не ожидала увидеть. Глубокое, ошеломлённое узнавание, смешанное с чем-то похожим на облегчение, словно он только что увидел перед собой не мрачную девчонку с косами, а по меньшей мере ангела, спустившегося с небес с карающим мечом. — Уэнсдей, — выдохнул он. — Уэнсдей Аддамс. Господи боже ты мой… Так это о тебе она говорила. О тебе! Я подалась вперёд, чувствуя, как сердце начинает колотиться о рёбра с такой силой, что его, наверное, было слышно в соседней комнате. — Обо мне? Кто говорил? Энид? Вы видели её? Когда? Где? Отвечайте немедленно, Силас, у меня нет времени на загадки! Лесник провёл ладонью по лицу, стирая с него выражение потерянности, и глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Когда он заговорил снова, его голос звучал глухо и напряжённо. — Пять дней назад, — начал он, и каждое слово падало в тишину кухни. — Я ушёл проверять дальнюю часть участка. У меня там капканы, их надо обходить перед рассветом, иначе зверь будет мучиться, если попадётся. Лили, моя дочь, осталась дома. Ей семь лет, и она уже большая девочка, знает, что нельзя открывать дверь чужим и что надо сидеть тихо, когда папы нет. Но ей стало скучно, или тревожно, или просто ветер выл слишком громко… я не знаю, что именно заставило её выйти. Она услышала какие-то крики в лесу и пошла посмотреть. Детское любопытство, чтоб его. И когда я возвращался, ещё с холма, то увидел такое, чего не пожелал бы увидеть ни одному отцу. Он замолчал, отхлебнул чая и уставился в окно, за которым дождь лупил по стеклу с такой силой, словно хотел разбить его на осколки. — Их было шестеро, — продолжил он. — Все в чёрном, в высоких ботинках, с оружием. Не с охотничьими ружьями, как у меня, а с пистолетами и автоматами. У одного в руках была сеть, как ловят диких зверей. Они окружили мою девочку, и я слышал, как один из них, высокий, со шрамом через всё лицо, сказал: «Маленькая тварь даже не понимает, что мы пришли за ней. Они опасны с самого рождения, их надо уничтожать». И он уже потянулся к ней, а Лили стояла и не могла пошевелиться, просто плакала и звала меня. И я бы не успел. Я был слишком далеко, эти ублюдки стояли ближе, и я бы не добежал, как бы быстро ни бежал. Но тут из леса выскочила она. — Энид, — прошептала я, и это имя обожгло губы, как раскалённый уголёк. — Да, Энид, — Силас кивнул, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на благодарность, смешанную с горечью. — Она появилась из ниоткуда, словно сам лес послал её на помощь. Молодая девушка, блондинка с разноцветными прядями, растрёпанная, в обычной одежде. Она встала между Лили и этими уродами, раскинула руки и закричала: «Отойдите от ребёнка, или я за себя не ручаюсь!». И знаешь, они на секунду опешили. Просто встали и смотрели на неё, как на привидение, потому что не ожидали, что кто-то посмеет им помешать. А потом она повернулась к Лили и сказала: «Беги, маленькая! Беги домой и спрячься!». И Лили побежала. А я в этот момент уже подоспел с другой стороны, с ружьём наготове, и когда эти твари опомнились и кинулись к твоей подруге, я выстрелил. Он сделал паузу, и я заметила, как его рука невольно сжалась в кулак. — Уложил одного, — сказал он жёстко, и в его голосе не было ни капли сожаления. — Прямо в плечо. Не насмерть, но достаточно, чтобы он выбыл из боя и заорал так, что его дружки на секунду забыли про Энид. Энид… она за секунду трансформировалась в дикого зверя… волчицу и одного успела поцарапать и порвать одежду. Потом она вернулась обратно в облик человека, схватила меня за руку и крикнула: «Уходим!». И мы побежали. Нырнули в чащу, в такие заросли, куда нормальный человек не полезет. Я знаю этот лес как свои пять пальцев, но она двигалась так, словно родилась здесь. Инстинкты, наверное, или просто адреналин. Мы оторвались. Оставили их позади, запутали следы и вышли к моему дому, мокрые, грязные, запыхавшиеся, но живые. Силас замолчал, поднялся и подошёл к плите, где всё ещё булькала кастрюля с травяным отваром. Он машинально помешал варево, но я видела, что мысли его далеко — там, в той ночи, которая оставила шрамы на душе. Лили ему особенно дорогой ребёнок. — Я привёл её сюда, — продолжил он, не оборачиваясь. — В этот самый дом. Она была вся в синяках и царапинах, одежда порвана в трёх местах, на лице кровь из рассечённой губы, но она держалась. Даже не плакала, хотя ей наверняка было больно и страшно. Я усадил её за этот стол, вот на то самое место, где сейчас сидит твой дядя, и налил ей чаю. Того самого, с мятой и чабрецом. Она обхватила кружку и пила мелкими глотками, и её била дрожь. Я дал ей полотенце, чтобы умылась, а потом пошёл в спальню и достал старую одежду моей покойной жены Марты. Она была примерно такого же роста, как твоя подруга, так что платье подошло как раз. Сказал: «Переоденься, не дело ходить в рванине». Она сначала отказывалась, стеснялась, но потом взяла. А когда вышла из ванной в этом платье — ситцевом, в мелкий цветочек, — я на секунду замер, потому что оно так напомнило мне Марту, что сердце сжалось. Он повернулся к нам, и его лицо было грустным и суровым одновременно. — Она была очень тихой, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Не болтала без умолку, не рассказывала, кто она и откуда. Я попытался расспросить, но она отвечала коротко, односложно. Сказала только, что её зовут Энид, что она убежала из Невермора, что она не опасна, но ей надо куда-то бежать, и что она шла пешком, когда услышала крики. Я предложил ей остаться у меня хотя бы на день-два, переждать, пока охотники уберутся из этих мест. Предложил позвонить родителям, если у них есть телефон. Но она покачала головой и сказала: «Нет, мне надо идти. Но у меня к вам последняя просьба. Вдруг меня будет искать Уэнсдей, скажите ей, пожалуйста, что со мной всё хорошо. Я буду ждать её». И вот тут она впервые посмотрела мне прямо в глаза. Она была растерянной. Я почувствовала, как жар поднимается и расплывается по телу. Мне стало не по себе. — Я не стал её расспрашивать дальше, — продолжил Силас. — По глазам видел, что не скажет. Тогда я сказал ей: «Хорошо, но хотя бы дай я провожу тебя до остановки. Там ходит старый рейсовый автобус до города, оттуда можно добраться куда угодно». Она согласилась, и мы вышли из дома под утро. Я провёл её по тропам, которых нет на картах, до старой автобусной остановки у развилки дорог. Знаешь, там такое место — ржавый навес, покосившаяся скамейка, фонарь, который не горит уже лет десять. Я дал ей немного денег, сколько было в кармане — негусто, но на билет и на еду хватило бы. Она сначала отказывалась, а потом взяла, и я видел, что ей было неловко. Она сказала: «Спасибо, Силас. Вы хороший человек. Берегите Лили». И улыбнулась. Представляешь? Она улыбнулась, хотя знала, что охотники всё ещё рыщут по лесу. Улыбнулась, потому что не хотела, чтобы я волновался. Он тяжело вздохнул, и его огромные плечи опустились, словно на них надавила невидимая тяжесть. — Я ушёл. Оставил её там, на остановке, и пошёл обратно в лес, к Лили. А через час, когда я уже был дома, я услышал вдалеке звук моторов. Не автобуса — автобус здесь гудит низко и басовито. А это были внедорожники, судя по звуку, два. Я выбежал на холм, посмотрел в сторону дороги и увидел два чёрных джипа, которые стояли у той самой остановки. И как раз в этот момент туда подъехал автобус, но опоздал. Охотники её нашли. Они скрутили её и затащили в машину, и я видел, как она пыталась вырываться. Я не мог ей помочь, слишком далеко всё происходило. Я жалею, что не остался тогда с ней. Простите. Он замолчал, и тишина в комнате стала такой плотной, что её, казалось, можно было резать ножом. Дождь за окном притих, словно природа тоже слушала эту историю и боялась пропустить хоть слово. Я сидела неподвижно, чувствуя, как внутри меня одновременно рушится что-то и строится заново. Энид похитили, и её надо найти. — Они увезли её в Канаду, — сказал Силас, и это был не вопрос, а утверждение. — Я слышал, как они переговаривались, пока затаскивали её в машину. Говорили: «На завод, а оттуда — на главную базу в горах. Взрослый оборотень — слишком ценный экземпляр, чтобы мочить его на месте». Так что твоя подруга жива, Уэнсдей. По крайней мере, была жива пять дней назад. Но с каждым днём шансов найти её становится всё меньше. Если они уже отвезли её на главную базу, вам придётся постараться, чтобы туда зайти. А это, скажу я тебе, задачка не из простых. Я молча смотрела на него, на этого огромного, покрытого шрамами человека, который только что рассказал мне историю, которую я перескажу Энид, когда найду её. Историю о том, как она, раненая и напуганная, думала не о себе, а о девочке. Силас подошёл к лестнице и, задрав голову, крикнул: — Лили! Спустись сюда, солнышко. Тут кое-кто пришёл. Та самая Уэнсдей, о которой ты всё время спрашиваешь. Несколько секунд ничего не происходило. Тишина звенела в ушах, нарушаемая только звуками дождя, который снова начал барабанить по крыше, и потрескиванием дров в печи. А потом на лестнице послышались шаги. Лёгкие, почти невесомые, осторожные, словно маленький зверёк спускался по ступенькам, готовый в любой момент метнуться обратно в укрытие при малейшей опасности. Мы все замерли, глядя на дверной проём, ведущий к лестнице, и я почувствовала, как моё сердце начинает биться быстрее, отсчитывая секунды до встречи с ребёнком, ради которого Энид пожертвовала своей свободой. И вот она появилась. Девочка лет семи, не больше, стояла в дверях кухни, рукой прижимая к груди старую тряпичную куклу с оторванной пуговицей вместо глаза. На ней было простое платье в мелкий цветочек, которое явно знавало лучшие времена. Волосы, светлые и вьющиеся, были собраны в два неаккуратных хвостика, перевязанных ленточками, которые, кажется, когда-то были красными, но теперь выцвели до бледно-розового оттенка. Но больше всего моё внимание привлекли её глаза. Огромные, светло-серые, почти прозрачные, они смотрели на мир с какой-то недетской глубиной и пониманием, которое пугало и завораживало одновременно. — Это Лили, — тихо сказал Силас, и его голос смягчился, стал почти нежным, когда он смотрел на дочь. — Моя дочь. Её мать, моя жена Марта, умерла при родах семь лет назад, оставив меня одного с этим чудом на руках. Но Лили не обычный ребёнок. Моя жена была Хайдом. Лили сделала шаг вперёд, и я заметила, как тени в углах комнаты дрогнули, словно реагируя на её присутствие. Свет от лампы, висящей над столом, на мгновение стал тусклее, а потом снова разгорелся, будто ничего не произошло. Девочка подошла к отцу и прижалась к его ноге, не сводя с меня своих странных, слишком взрослых глаз. — Здравствуйте, — прошептала она, и её голос оказался удивительно мелодичным для ребёнка, но при этом тихим и немного дрожащим. — Вы Уэнсдей? Да? Та самая? Мне Энид про вас говорила. С папой она почти не разговаривала, а со мной… она сказала, что вы её найдёте и что вы самая храбрая девочка. Я почувствовала, как к горлу подступает комок, и с трудом подавила желание вскочить и начать расспрашивать девочку обо всём прямо сейчас, немедленно, не теряя ни секунды. Но вместо этого я медленно опустилась на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с Лили, и постаралась сделать своё лицо как можно более спокойным, хотя внутри меня бушевал настоящий ураган из эмоций, которые я не привыкла показывать окружающим. — Да, я Уэнсдей, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал мягче, чем обычно. — Энид моя лучшая подруга. И ты права, я пришла за ней. Твой папа сказал, что ты была там в ту ночь. Что ты видела всё своими глазами. Ты можешь рассказать мне, что случилось? Всё, что помнишь. Даже если это страшно. Даже если кажется, что это мелочь. Это очень важно, Лили. Очень-очень важно. Лили перевела взгляд на отца, ища у него поддержки или разрешения, и Силас кивнул. Потом он подхватил девочку на руки и уселся с ней на лавку напротив меня, устроив её у себя на коленях. Лили прижалась к его груди, обхватив руками тряпичную куклу, и начала рассказывать, а её голос звучал тихо и сбивчиво, как у всех детей, которые пытаются пересказать что-то слишком страшное для их маленького сердца. — Это было ночью, — она нахмурилась, вспоминая, и свободной рукой потянула себя за край носка. — Темно было. Очень-очень темно, и луна пряталась за тучами, и мне было немножко страшно, потому что ветер выл, как будто кто-то плакал в лесу. Папа ушёл проверять лес. Он всегда уходит, потому что надо смотреть, чтобы чужие не ходили и чтобы звери не попали в капканы. Он сказал: «Сиди дома, Лили, закрой дверь и не выходи никуда, я скоро вернусь». И я сидела, честно сидела. Играла с Милли, — она показала на куклу в своих руках, и та безжизненно мотнула головой, сверкнув одинокой пуговицей вместо глаза. — А потом услышала крики. Сначала думала, что это птица, а потом ещё раз, и ещё, и кто-то засмеялся так нехорошо, так зло, как смеются большие мальчишки, когда обижают маленьких. Я подумала, может, кто-то потерялся в лесу и ему нужна помощь? Или зверю больно? Я немножко вышла, только до больших кустов, туда, где начинается поляна. И увидела их. Она замолчала, сильнее сжимая куклу, и я заметила, как побелели костяшки её маленьких пальцев. — Их было много, — продолжила Лили, и её голос стал совсем тихим, почти шёпотом, который пробивался сквозь шум дождя за окном. — Много дядек. Они были в чёрной одёже, все такие большие, с оружием. Ну, как у папы ружьё, только другие, блестящие и страшные. И они смотрели на меня, и я сразу поняла, что они плохие, очень плохие, потому что у них были злые глаза. Один, самый высокий, у него вот тут, — она провела пальчиком от лба до подбородка, — был шрам. Длинный такой, белый. Он сказал: «Вот она, маленькая тварь». Я не знаю, почему он так сказал. Я не тварь, я девочка. Я ничего им не сделала. Но они всё равно шли ко мне, и их лица были такие… как у чудовищ из книжки. Я хотела убежать, честно-честно, но ноги не слушались. В этом месте Силас прижал дочь к себе крепче, и его огромная ладонь накрыла её плечо, словно защищая даже сейчас, даже от воспоминаний. Лили всхлипнула и уткнулась лицом в отцовскую рубашку на секунду, но потом снова подняла голову и продолжила, и было видно, что она очень старается быть храброй, потому что Энид наверняка сказала ей, что храбрость — это важно. — А потом прибежала Энид, — в голосе девочки появилось что-то светлое, почти радостное, и она даже чуть-чуть улыбнулась сквозь слёзы. — Она выскочила из леса. Просто раз — и стоит передо мной. Она была обычная, не как в кино, где страшные лапы и когти. Просто девочка. Красивая девочка, только волосы растрёпанные и в листьях. И она встала вот так, — Лили раскинула руки в стороны, показывая, как Энид заслонила её собой. — И закричала на них. Так громко закричала, что у меня в ушах зазвенело. Она крикнула: «Отойдите от неё! Оставьте ребёнка в покое, уроды!» И она толкнула одного, самого большого, того, что со шрамом. Толкнула, и он упал, как мешок с картошкой, а остальные просто стояли и рты открыли. А потом она повернулась ко мне, и её лицо было такое… доброе. Даже когда эти плохие дядьки были вокруг, она всё равно была добрая. И она сказала мне… Лили запнулась, и слёзы потекли по её щекам, оставляя мокрые дорожки на чумазом лице. Она глубоко вздохнула, всхлипнула, но договорила до конца, глядя мне прямо в глаза: — Она сказала: «Беги, маленькая! Беги домой и спрячься!» А потом на неё накинулись все эти дядьки, но тут прибежал папа и выстрелил из ружья. Бах! Я забежала в подвал и закрылась там, как папа учил. И сидела, и ждала. И мне было так страшно, так страшно, что я даже дышать забывала. А потом пришёл папа и сказал, что Энид у нас дома, и что она живая, а утром она ушла. И больше я её не видела. Она замолчала. Силас гладил дочь по голове и молчал, потому что всё уже было сказано. Фестер сидел с каменным лицом, и я впервые видела, чтобы он не улыбался, не подмигивал и не пытался шутить — он просто смотрел на Лили, и в его глазах стояло что-то очень похожее на ярость. Вещь, забравшийся на стол, опустил пальцы и замер, словно в скорбном молчании. А я смотрела на девочку, которая только что заново пережила самый страшный момент своей короткой жизни, и понимала, что теперь у меня нет права на ошибку. Лили Хайд. Охотники это знали и хотели убить её. — Ты очень храбрая, Лили, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Ты молодец. Энид гордилась бы тобой. А теперь скажи мне вот что… Ты запомнила, как они выглядели? У них были какие-то значки, или нашивки, или что-то такое? Что-то, что отличает их от обычных людей? Лили нахмурилась, вспоминая, и потянула куклу за руку. — У них были кружочки, — сказала она неуверенно, рисуя пальцем в воздухе. — На куртках, вот тут, — она показала на свою грудь. — Белые кружочки, а внутри молния. Красная молния, перечёркнутая. И ещё они говорили про «очищение». Говорили: «Очистим лес от этой мерзости». Я не поняла, что это значит, но папа сказал, что это плохие слова. — Охотники на изгоев, — тихо сказала я, и Силас кивнул, подтверждая мою догадку. — Это их символ. Белый круг с красной молнией. Фанатики, которые считают, что все необычные существа должны быть уничтожены. Они годами выслеживают таких, как мы, и либо убивают на месте, либо увозят на свои базы для исследований. Мои родители рассказывали о них, но я думала, что они действуют в основном в Европе. Не знала, что они добрались и сюда. — Они везде, — мрачно произнёс Силас, продолжая гладить дочь по голове. — У них сеть раскинута по всей Северной Америке. Главная база где-то в Канаде, в горах, но перевалочных пунктов много. Один из них в четырёх часах езды отсюда, на старом лесопильном заводе. Они сказали: «Взрослый оборотень ценнее, чем детёныш Хайда. Отвезём на завод, а оттуда на север». Они её не сразу убьют. Они сначала повезут её туда, чтобы изучить. — Значит, у нас есть время, — я поднялась на ноги и посмотрела на Фестера. — Если они остановятся на перевалочном пункте, мы можем успеть перехватить их до того, как они отправятся дальше. Сколько туда ехать? — Часа четыре, если без остановок, — Силас поднялся, усадив Лили на лавку, и подошёл к шкафу, откуда достал потрёпанную карту. — Но дорога там скверная, особенно после дождя. Лесные тропы размывает, можно застрять. И ещё надо понимать, что на заводе охрана. Эти ублюдки не оставляют такие объекты без присмотра. У них там наверняка и патрули, и камеры, и всё такое. Вы не можете просто подъехать и постучаться в дверь. Нужен план. — План будет, — отрезала я, и в моём голосе прозвучала такая сталь, что даже Фестер удивлённо поднял брови. — Но сначала нам нужно туда добраться. И для этого нужна машина. Силас, ты сказал, что у тебя есть старый «Форд». Он на ходу? — На ходу, — кивнул лесник. — Я держу его в порядке, потому что мало ли что. Движок у него зверь, хоть и выглядит как куча металлолома. Но перед этим надо отвезти Лили к моей тётке, старой Мардж. Это в часе езды отсюда, в сторону, но зато я буду знать, что девочка в безопасности. — Сначала Лили, потом завод, — согласилась я, мысленно выстраивая порядок действий. — Но есть ещё одна проблема, Силас. Мой дядя Фестер находится в федеральном розыске. Не спрашивай, за что именно, это долгая история, в которой замешаны три ограбления банка и другие ситуации. Суть в том, что мы не можем просто так пересечь границу с Канадой. Нас остановят на первом же посту, и тогда наша спасательная миссия закончится в тюремной камере. Нам нужен другой путь. Силас задумался, почесывая бороду и глядя на огонь, пляшущий за стеклом печной дверцы. Лили, которая всё это время тихо сидела на лавке и слушала взрослые разговоры, переводила взгляд с меня на отца и обратно. — Есть один вариант, — медленно произнёс лесник. — Неофициальный. Есть тут один человек, старый друг моего покойного брата. Он занимается перевозками через границу. Не совсем законными, если ты понимаешь, о чём я. Он помогает таким, как мы — изгоям, беглецам, тем, кому нельзя светиться на официальных пунктах пропуска. У него есть старый автобус, переделанный под грузовик. Раз в неделю он гоняет через границу по лесным дорогам, там, где нет ни таможни, ни патрулей. Если договориться с ним, он довезёт вас до Канады без лишних вопросов. — И ты ему доверяешь? — я посмотрела на Силаса с прищуром, оценивая, насколько можно полагаться на план, который строится на друзьях покойных братьев. — Как себе, — твёрдо сказал лесник. — Его зовут Хэнк, Хэнк Моррисон. Он из наших, из тех, кто знает, что такое прятаться от охотников. Его младшую сестру убили эти ублюдки лет пятнадцать назад, и с тех пор он помогает всем, кто пытается от них скрыться. Я позвоню ему, когда будем у Мардж. У неё есть стационарный телефон, а мобильники в этих лесах не ловят. Договорюсь, чтобы он ждал нас на северной точке в условленное время. Если повезёт, завтра к вечеру будете уже на той стороне границы. Фестер, который всё это время сидел молча и слушал, вдруг хлопнул в ладоши, и его лицо снова озарила та самая безумная улыбка, от которой мне всегда хотелось спрятаться под стол. — Автобус! — воскликнул он с таким восторгом, словно ему предложили билеты на казнь. — Обожаю автобусы! Это же просто замечательно, просто восхитительно! Помню, однажды я ехал на автобусе из Техаса в Неваду, и по дороге мы сломались в пустыне. Кругом гремучие змеи, палящее солнце, вода закончилась, и нам пришлось есть пассажира, который умер от обезвоживания. Прекрасное было время! А этот автобус будет с кондиционером или как? — Дядя, — я посмотрела на него тем взглядом, от которого обычно засыхали кактусы, — помолчи о каннибализме хотя бы до тех пор, пока мы не сядем в этот автобус. Лили вдруг хихикнула, прикрывая рот ладошкой, и я заметила, что напряжение в комнате немного спало. Даже Вещь зашевелился и изобразил пальцами что-то похожее на ходьбу по воображаемой дороге. Силас усмехнулся в бороду и направился к двери, на ходу накидывая куртку и снимая ружьё с рогов над камином. — Тогда не будем терять ни минуты, — сказал он, и его голос снова стал деловым и собранным. — Собирайте вещи, сейчас выезжаем. Сначала к Мардж, потом я звоню Хэнку, а потом прямиком на север. Если эти ублюдки думают, что могут творить что хотят в моём лесу и увозить тех, кто спас мою дочь, они сильно ошибаются. Лили спрыгнула с лавки и подбежала ко мне. — Вы же спасёте её, да? Вы обещаете? Потому что она… она хорошая. Она самая хорошая, кого я видела. Она спасла меня, а теперь её надо спасти. Если кто-то спасает кого-то, его тоже надо спасти, когда он в беде. Это справедливо. Папа всегда говорит, что справедливость — это важно. — Я обещаю, Лили, — сказала я, и мой голос прозвучал твёрдо. — Я найду Энид. Чего бы это ни стоило. И когда я её найду, мы вместе вернёмся сюда и навестим тебя. Ты веришь мне? Девочка кивнула, удовлетворённая ответом, и вдруг протянула мне свою куклу. Я смотрела на Милли — потрёпанную, старенькую, с оторванной пуговицей вместо глаза — и понимала, что для Лили это не просто игрушка. Это был талисман, защитник, молчаливый друг, который прошёл с ней через страх и одиночество. — Пусть Милли поедет с вами, — сказала Лили, и её голос дрожал, но она держалась. — Она добрая. Она помогает, когда страшно, и вам поможет тоже. А вы потом её мне вернёте, когда всё будет хорошо, вместе с Энид. Хорошо? Я взяла куклу в руки, чувствуя тепло маленького тельца, нагретого объятиями ребёнка, и аккуратно убрала её в карман рюкзака. От куклы пахло травами, старым деревом и ещё чем-то неуловимым — наверное, детством, которое слишком рано столкнулось с тем, с чем сталкиваться не должно. — Я верну её тебе, — сказала я. — Вместе с Энид. Это я тебе обещаю. Через пятнадцать минут мы уже грузились в старый «Форд» Силаса, который стоял под навесом за домом. Машина действительно выглядела так, будто пережила ядерную войну, потоп и нашествие саранчи одновременно: краска облупилась, на крыльях виднелись следы ржавчины, а заднее стекло было замотано скотчем в трёх местах. Но когда Силас повернул ключ зажигания, двигатель заурчал глубоко и ровно. Фестер уселся на переднее сиденье, немедленно начав крутить ручку настройки радио, которая давно не работала, и издавая восторженные возгласы каждый раз, когда из динамиков вырывался очередной шквал помех. Вещь пристроился на приборной панели и принялся изображать навигатор, указывая пальцем направление, хотя понятия не имел, куда мы едем. Мы с Лили забрались на заднее сиденье, и девочка тут же прижалась к окну, глядя на свой дом, который постепенно скрывался за стеной дождя и деревьев. — Смотри вперёд, — сказала я ей тихо, когда машина вырулила на разбитую лесную дорогу. — Не назад. Назад смотрят только те, кто собирается сдаться, а ты не сдаёшься. У тебя есть потайная сила, которой надо гордиться и научиться справляться с ней. Лили перевела взгляд на меня и улыбнулась. Дорога до дома старой Мардж заняла около часа, и всё это время Силас молча вёл машину сквозь стену дождя, маневрируя между лужами и объезжая упавшие ветки, которые гроза разбросала по всей округе. Лес постепенно редел, уступая место сначала перелескам, а потом и открытым полям, над которыми нависало низкое, свинцовое небо. Дождь то усиливался, то затихал, и «дворники» на лобовом стекле поскрипывали. Мардж оказалась крепкой старухой лет семидесяти, с седыми волосами, стянутыми в тугой пучок. Она встретила нас на крыльце своего старого фермерского дома, вытирая руки о передник, пахнущий мукой и корицей, и сразу всё поняла без лишних объяснений. Только взглянула на Силаса, на Лили, на нас с Фестером — и молча кивнула, отступая в сторону и пропуская девочку в дом. — Присмотрю, — коротко сказала она. — Езжайте. Лили обняла отца на прощание, потом подошла ко мне и, поколебавшись секунду, обхватила мои ноги руками, прижавшись щекой к моему свитеру. Я неуклюже погладила её по голове, потому что нежности никогда не были моей сильной стороной, но именно сейчас это казалось правильным. — Я буду ждать, — прошептала девочка. — И Милли пусть тоже ждёт. Вы только приезжайте. И Энид пусть приезжает. Я ей хочу показать свои рисунки. Я нарисовала, как она прогоняет плохих дядек. Красиво получилось. Я кивнула, не доверяя своему голосу, и отвернулась, направляясь к машине. Фестер уже занял своё место и копался в бардачке, найдя там старую карту и коробку с патронами. Вещь сигнализировал мне с панели, что пора ехать. — Силас, — сказала я, когда мы снова оказались в машине, — перед тем как ехать на встречу с Хэнком, я хочу увидеть ту остановку. Ту самую, где схватили Энид. Ты говорил, это недалеко. Силас, уже взявшийся за руль, повернулся ко мне с недоумением на лице. — Могу, конечно. Это минут двадцать отсюда, если по старой дороге. Но зачем? Там уже ничего нет, только пустой навес и мусор. Охотники уехали уже давно. — У меня есть свои причины, — ответила я, глядя на мелькающие за окном деревья. — Назовём это профессиональной интуицией. Фестер, копавшийся в бардачке, понимающе хмыкнул и подмигнул мне. Он знал про мои видения. Знал, что иногда я могу увидеть то, что случилось в определённом месте, просто прикоснувшись к нему. И если где-то и можно было поймать след Энид, то именно там, где её в последний раз видели свободной. — Ладно, — кивнул лесник. — Заедем на остановку, а потом сразу к Грейнсварскому ручью, Хэнк будет ждать нас там к одиннадцати. Старый «Форд» свернул с главной дороги на узкую, заросшую травой колею. Дождь наконец прекратился, и сквозь тучи начали пробиваться робкие лучи заходящего солнца, окрашивая мокрую листву в оттенки золота и меди. Я сидела на заднем сиденье, сжимая в кармане рюкзака тряпичную куклу Милли, и чувствовала, как с каждым километром внутри меня нарастает странное, тягучее напряжение — такое всегда бывало перед видениями. Через двадцать минут мы выехали на небольшую прогалину, где у развилки дорог стояла та самая остановка. Она выглядела именно так, как я себе представляла по рассказу Силаса: ржавый металлический навес с дырами в крыше, покосившаяся деревянная скамейка с облупившейся зелёной краской, старый фонарный столб с разбитым плафоном, который не горел уже, наверное, целую вечность. Вокруг росли кусты ежевики, агрессивно захватывавшие асфальт своими колючими плетьми, а на земле валялись пустые пивные бутылки и обёртки от фастфуда — следы редких путников, забредавших сюда скорее по ошибке, чем по необходимости. Воздух был влажным и тяжёлым после дождя, пахло мокрой землёй, ржавчиной и чем-то кисловатым, может быть, бензином. Я вышла из машины и медленно, шаг за шагом, подошла к скамейке. Мои ботинки оставляли следы на мокром гравии, и этот звук — хруст камней под подошвами — казался неестественно громким в тишине, повисшей над прогалиной. Я провела ладонью по спинке скамейки, и вдруг мою голову отбросило назад. Мир вокруг меня поплыл, теряя очертания. Звуки исчезли. Вместо этого я услышала рёв моторов. Два автомобиля, тяжёлые, мощные внедорожники. Они остановились прямо здесь, у этой скамейки, взвизгнув тормозами, и из них высыпали люди в чёрном — те самые охотники, о которых рассказывал Силас. Я видела их, как сквозь мутное стекло: размытые фигуры, грубые голоса, отрывистые команды, которые эхом отдавались в моей голове. «Вон она! Хватай её!». И посреди всего этого хаоса — она. Энид. Она стояла у скамейки, сжимая в руке деньги, которые дал ей Силас — несколько смятых купюр и горсть мелочи, которая сейчас рассыпалась по асфальту серебряным дождём. На ней было то самое ситцевое платье в мелкий цветочек, которое дал ей лесник, и оно было ей немного великовато, висело на плечах, как на вешалке, открывая худые ключицы и синяки на предплечьях. Её светлые волосы были всё ещё влажными после лесного перехода, и несколько прядей прилипли ко лбу и вискам. Она была бледной, уставшей, с тёмными кругами под глазами, но когда увидела охотников, в её глазах не было страха — только гнев: чистый, яростный, животный гнев оборотня, загнанного в угол, который знает, что пощады не будет, но всё равно не собирается сдаваться без боя. Она попыталась бежать. Рванулась в сторону леса, но один из охотников — тот самый, высокий, со шрамом через всё лицо, — перехватил её и ударил в плечо чем-то похожим на шприц-пистолет. Я видела, как игла вошла в её кожу, как она вскрикнула от боли — короткий, резкий звук, который пронзил меня насквозь, — как попыталась вырваться, как её ноги подкосились, словно кости внезапно превратились в желе. Она рухнула на асфальт, и охотники подхватили её и потащили к машине. «Грузи её, живо! Взрослый оборотень, да ещё и живой — за такой экземпляр начальство премию выпишет». — «А эта, в платье, ничего так. Может, развлечёмся по дороге?» — «Заткнись, Картер. Велено доставить целой и невредимой, так что держи руки при себе». Они закинули её в багажник внедорожника, и я увидела, как её голова безвольно мотнулась, ударившись о металлический порог с глухим, тошнотворным стуком. На её лице была кровь из разбитой губы — старая рана, полученная ещё в лесу, открылась снова, и тонкая алая струйка потекла по подбородку. Она была беззащитной. Моя Энид была беззащитной, и эти твари везли её на север, в какой-то лес, на какую-то базу, где собирались изучать, как лабораторную крысу. Видение резко оборвалось, и я снова оказалась на остановке, вцепившись пальцами в спинку скамейки так сильно, что костяшки побелели, а ногти оставили царапины на старой краске. Дыхание перехватило, перед глазами плыли чёрные круги, а в ушах всё ещё звенел голос того урода со шрамом: «Грузи её, живо». — Уэнсдей! — Фестер уже стоял рядом и держал меня за плечо, вглядываясь в моё лицо с тревогой, которую я редко видела у этого беззаботного безумца. — Ты видела что-то? Видение? — Да, — выдохнула я, разжимая пальцы и выпрямляясь. Голова кружилась, но я заставила себя стоять ровно. — Они везут её на север. В какой-то лес, и там у них база. Энид вся поцарапанная, в синяках, но она жива. Они держат её в багажнике. Тот, со шрамом… это он её ударил. Силас, стоявший у машины с ружьём наперевес, мрачно кивнул, и его лицо стало ещё суровее. — Я так и думал. Это их перевалочный пункт. Если они ещё не увезли её дальше в горы, вы сможете перехватить их там. — А если увезли? — спросила я, хотя уже знала ответ. — Тогда надо ехать в горы, — спокойно сказал лесник, и в его голосе не было ни капли сомнения. — У меня должок перед твоей подругой, и я его выплачу. А теперь поехали, Хэнк не любит ждать. Мы забрались обратно в машину, и я, сидя на заднем сиденье, чувствовала, как внутри меня разгорается холодное, расчётливое пламя. Видение показало мне достаточно. Я знала, как выглядит тот, со шрамом. Я знала, сколько их было. Я знала, что у них есть оружие со снотворным. И я знала, что Энид жива, а раз она жива, значит, всё остальное — только вопрос времени и расстояния. «Форд» мчался сквозь ночь, разбрызгивая лужи и оставляя за собой длинный шлейф из грязи и мокрых листьев. Лес за окном превратился в тёмную, размытую полосу, в которой лишь изредка мелькали силуэты деревьев, выхваченные из мрака светом фар. Фестер дремал на переднем сиденье, свесив голову на грудь и тихонько похрапывая, а Вещь дежурил на приборной панели, периодически тыкая пальцем в лобовое стекло, когда ему казалось, что он видит что-то важное. Я смотрела на свой рюкзак, из кармана которого торчала голова тряпичной куклы Милли. Одинокая пуговица блеснула в свете фар, и мне на мгновение показалось, что кукла подмигивает мне. — Мы едем, Энид, — прошептала я одними губами, не разжимая зубов. — Держись. Я уже в пути. Через два часа, когда тучи начали расступаться, мы свернули с главной дороги на узкую, заросшую травой колею, ведущую к старой лесопилке у ручья. Место выглядело заброшенным и жутким: полуразрушенные ангары с провалившимися крышами, груды ржавого металла. Но стоило нам подъехать ближе, как из-за одного из ангаров показался тусклый свет фар, и навстречу нам медленно выкатился старый, обшарпанный автобус, выкрашенный в блёкло-синий цвет, с рекламой давно забытого мебельного магазина на боку. Автобус остановился, и дверь с пневматическим шипением открылась. На ступеньках показался мужчина лет шестидесяти, сухой, жилистый, с седыми усами и в старой бейсболке с логотипом какой-то команды, которую он, скорее всего, никогда не смотрел. Он прищурился, вглядываясь в темноту, и махнул рукой, в которой дымилась дешёвая сигарета. — Силас, чтоб тебя! — крикнул он, и его голос прозвучал скрипуче, но дружелюбно. — Загружайтесь, да поживее. У меня график, а вы тут со своими драмами посреди ночи! Силас усмехнулся и заглушил двигатель. Я достала из рюкзака два парика: один рыжего цвета, а второй седой, и протянула Фестеру. — Хэнк сказал, что вы — его племянники из Вермонта, едете в Канаду навестить больную бабушку. С этим проблем не будет, — сказал Силас. Фестер уже натягивал на голову седой парик, который делал его похожим на сумасшедшего профессора, сбежавшего из лаборатории. Он взглянул на себя в боковое зеркало машины и расцвёл. — Бесподобно! — воскликнул он, поправляя седые пряди. — Я всегда мечтал выглядеть как Альберт Эйнштейн после неудачного эксперимента с электричеством. «Племянник из Вермонта» — звучит как название фильма ужасов. Я в восторге! Я молча надела пальто, застегнула его на все пуговицы и натянула рыжий парик. Он был колючим и сидел неровно, но это не имело значения. Когда я повернулась к Вещи, тот изобразил пальцами жест, напоминающий аплодисменты, и я не могла понять, издевается он или действительно одобряет. Мы направились к автобусу. Хэнк провёл нас внутрь. Силас остался стоять в проходе, и я заметила, что он не собирается заходить внутрь. — Ты не едешь с нами? — спросила я, обернувшись. Лесник покачал головой, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на сожаление. — Нет, — сказал он. — Моё место здесь, рядом с Лили. Я не могу оставить её надолго, даже с Мардж. Но я сделал всё, что мог — связался с Хэнком, провёл вас через лес. Дальше вы сами. Хэнк высадит вас у Варт-Стридж, а там уже рукой подать до старого завода. Найдите Энид и возвращайтесь. Вы мне ещё должны будете рассказать, чем закончится эта история, и я хочу услышать её от вас лично, а не из новостей. Он протянул мне свою большую, мозолистую ладонь, и я пожала её, чувствуя тепло и силу этого человека, который стал нашим союзником в самый неожиданный момент. — Спасибо, Силас, — сказала я, и на этот раз это слово не застряло у меня в горле. — За всё. Мы вернёмся, и тогда Лили сможет показать ей свои рисунки, а вы — убедиться, что ваша помощь была не напрасной. — Уж постарайтесь, — усмехнулся лесник, и его суровое лицо на мгновение смягчилось. — И передайте Энид, что платье Марты ей очень шло. Пусть оставит себе на память. А теперь залезайте. Хэнк, гони до Варт-Стридж и не вздумай по дороге ввязываться в свои обычные авантюры. Хэнк, уже сидевший за рулём, хмыкнул и махнул рукой. — Заткнись, старый пень. Я всегда аккуратен. Поехали, племяннички, бабушка ждать не будет. Дверца отсека захлопнулась, погружая нас в темноту. Автобус зарычал двигателем и тронулся, и я почувствовала, как дорога убегает под колёсами, унося нас всё дальше от дома и всё ближе к тому месту, где меня ждала моя лучшая подруга. Сквозь щели я видела, как фигура Силаса, стоящего у своего старого «Форда», становится всё меньше и меньше, пока не растворилась окончательно, оставив после себя только тишину. Фестер поёрзал на своей лавке и вздохнул, закутываясь в одеяло, как в кокон. — Знаешь, Уэнсдей, — сказал он задумчиво, и его голос прозвучал непривычно мягко в этой тесноте и темноте, — а ведь это почти как в старые добрые времена. Помню, когда твой отец и я прятались в таком же грузовике, пересекая границу Мексики. Тогда за нами гналась полиция, картель и один разъярённый владелец похоронного бюро, чей катафалк мы случайно угнали… Хорошее было время. И знаешь, что я тогда понял? Что семья — это не те, с кем ты родился. Семья — это те, ради кого ты готов проехать через ад в тесном автобусе, не зная, что ждёт тебя впереди. И Энид, судя по всему, уже давно стала частью нашей семьи, даже если мы этого не замечали. А теперь у нас появился ещё и лесник со шрамами и его маленькая дочка-Хайд. Неплохое пополнение, я считаю. — Помолчи, дядя, — сказала я, но в моём голосе не было злости. Только усталость, решимость и тихая, тлеющая надежда, которая, несмотря ни на что, продолжала гореть где-то глубоко внутри. — Просто помолчи. И дай мне подумать. Фестер замолчал, а я закрыла глаза, слушая мерный гул двигателя и чувствуя, как старый автобус уносит нас через леса, через границу, через все преграды, которые люди построили, чтобы разделять друг друга. Где-то впереди была Канада. Где-то впереди был завод, полный вооружённых идиотов, и где-то впереди была Энид, которая ждала меня и верила, что я приду. И я приду. Чего бы это ни стоило.

ТАЙЛЕР

Проснулся я резко, будто кто-то невидимый схватил за плечи и встряхнул, вырывая из сна, хотя на самом деле никто не трогал, только автобус всё так же гудел и трясся на ямах. Первые несколько секунд я вообще не мог сообразить, где нахожусь, потому что перед глазами ещё стояла комната с камином, распущенные волосы Уэнсдей и её голос — тихий, насмешливый, пробирающий до мурашек, который всё ещё звучал где-то на границе сознания, не желая отпускать. Я моргнул раз, другой, и реальность вернулась: жёсткое сиденье, холодное стекло, серый свет, пробивающийся сквозь грязные шторки, и запах солярки, который за ночь въелся в одежду так, что, казалось, его теперь ничем не вывести. Капри рядом уже не спала, сидела выпрямившись и просматривала что-то в телефоне; экран тускло освещал её лицо, делая черты мягче и моложе. Заметив, что я зашевелился, она тут же повернулась, убирая телефон в карман куртки, и вдруг произнесла: — О, ожил наконец-то, — сказала она с лёгкой усмешкой, но в голосе слышалось искреннее облегчение. — Я уж думала, ты до вечера не проснёшься, и тогда пришлось бы тебя на себе тащить, а ты, знаешь ли, не пушинка. Как себя чувствуешь после такой ночи? — Как будто меня всю дорогу возили в бетономешалке, а потом ещё и добили сверху чем-то тяжёлым, — честно признался я, пытаясь размять затёкшую шею, которая отозвалась тупой болью и хрустом в нескольких местах одновременно. — И ещё я, кажется, спал на мешке с кирпичами, потому что спина болит так, будто меня всю ночь складывали пополам. — Это нормально после такой дороги, особенно по нашим направлениям, — Капри вздохнула, бросив короткий взгляд в окно, за которым всё ещё тянулся бесконечный лес. — Марк, конечно, водитель от бога, но рессоры у этого автобуса давно пора менять, они ещё моего деда помнят, кажется. Ничего, скоро приедем, там тебя откормят, отмоют и дадут нормальную кровать, а не это кресло, на котором даже сидеть больно. Я хмыкнул и снова уставился в окно, пытаясь проморгаться и прогнать остатки сна, которые всё ещё цеплялись за сознание, как мокрая паутина. Лес за ночь сильно изменился, стал другим: сосны сделались ниже, кривее, с искорёженными ветрами стволами, а между ними всё чаще проглядывали горы. Дорога пошла вверх, мотор взвыл на высокой ноте, напрягаясь из последних сил, и вдруг за очередным поворотом открылся такой вид, что я замер, забыв выдохнуть, потому что ничего подобного в своей жизни ещё не видел. Огромная горная долина лежала перед нами, а в самом её центре, окружённое со всех сторон высоченными елями, было озеро — синее-синее, у берегов почти чёрное, а к середине будто светящееся изнутри, как будто кто-то вылил туда тонны расплавленного драгоценного стекла. Над поверхностью поднимался лёгкий пар, потому что воздух после ночи был ещё прохладным, но чувствовалось, что днём будет по-настоящему жарко, и я вдруг остро, почти физически ощутил, как хочу оказаться там, у воды, зайти в эту синеву и смыть с себя всю грязь и усталость последних дней. — Ничего себе, — вырвалось у меня совершенно искренне, даже громче, чем я хотел. Капри проследила за моим взглядом, и на её губах появилась та мягкая улыбка, которая бывает только у людей, показывающих свой дом тем, кто видит его впервые. — Чёрное озеро, наша главная достопримечательность и предмет гордости, — сказала она с теплотой. — Глубина больше ста метров, вода кристально чистая, можно пить прямо из озера, хотя мы так не делаем из уважения. Сейчас июль, так что купаться можно вовсю, вода прогревается отлично, особенно в бухтах, где помельче. Мы туда ходим всей общиной, когда жарко; дети плещутся у берега, взрослые заплывают на середину, а самые смелые ныряют со скалы на дальнем берегу. — Ты купалась? — спросил я, всё ещё не в силах оторваться от этого зрелища. — Много раз, и каждый раз как в первый, — она тихо рассмеялась. — Ощущения незабываемые, вода мягкая, в ней будто растворяешься и перестаёшь чувствовать собственное тело. Если захочешь, сегодня же можем сходить, после того как устроишься, это недалеко, минут пятнадцать пешком по тропе через лес. Тебе после такой дороги просто необходимо окунуться. Я почему-то сразу представил, как ныряю в эту синеву с головой, и холодная вода смыкается надо мной, унося прочь всю тяжесть, всю боль и все мысли об Уэнсдей, которая до сих пор стояла перед глазами, как застывшее видение. Может, и правда, если я здесь задержусь, это место станет чем-то вроде спасения. Автобус начал спускаться вниз, озеро то появлялось, то исчезало за густыми деревьями, а мотор ревел на пониженной передаче так, что стёкла дребезжали. Марк крутил руль почти не глядя. Я смотрел, как солнечные лучи пробиваются сквозь кроны, рисуя на земле золотые пятна, которые дрожали и перемещались вместе с движением автобуса, и чувствовал, как отпускает напряжение в плечах — медленно, по чуть-чуть, но отпускает. Потом дорога выровнялась, и мы въехали в долину. И тут я увидел забор. Он действительно был метров пять в высоту, из светло-серого бетона, поверху — колючая проволока в три ряда. Через каждые сто метров — вышка с тёмными окнами, и я заметил, как в одной из них что-то блеснуло, отразив солнечный луч. — Это периметр, — пояснила Капри спокойно, хотя я и так уже всё понял. — Охрана видит всё, что происходит снаружи: радары, камеры, тепловизоры — полный комплект, мы не экономим на безопасности. Не переживай, это не для того, чтобы держать нас взаперти, а для того, чтобы никто снаружи не смог сюда пробраться и причинить нам вред. Автобус остановился перед массивными воротами, и Марк дважды мигнул фарами. Из динамика над воротами раздался хриплый, искажённый голос: — Кто? — Свои, — коротко ответил Марк в рацию, не повышая тона. — Капри со мной, плюс новенькие. Повисла пауза, в течение которой камера над воротами, наверное, изучала нас со всех возможных ракурсов, а потом динамик снова ожил, и голос стал теплее, почти дружелюбным: — Добро пожаловать домой, мисс Капри. Ворота открываем, проезжайте. Тяжёлые створки медленно поползли в стороны с низким металлическим гулом, который отдавался в груди, и автобус въехал внутрь, пересекая невидимую границу между внешним миром и этим странным, спрятанным в горах убежищем. Первое, что меня поразило, — это зелень. Не дикая, лесная, а ухоженная, почти парковая, какой я совершенно не ожидал увидеть за такими стенами. Вдоль дороги тянулись аккуратные газоны, на клумбах цвели цветы — жёлтые бархатцы, лиловые астры, пушистые георгины, пионы, и всё это буйство красок резало глаз после серой бесконечности дороги. Дорожки были посыпаны мелким гравием, тут и там стояли деревянные скамейки с спинками, а солнце, уже поднявшееся над горами, заливало всё мягким золотистым светом, от которого становилось немного легче дышать. Слева от дороги виднелась спортплощадка, где несколько парней гоняли мяч по искусственному покрытию, и их азартные крики долетали даже сквозь стёкла. Один из них, с выбритыми висками, забил гол и издал победный вопль, а его товарищи тут же налетели на него, хлопая по плечам и смеясь. Рядом стояли тренажёры под навесом, и ещё кто-то подтягивался на турнике, мерно сгибая и разгибая руки. Справа раскинулся небольшой парк, где на скамейках сидели люди: девушка с книгой, чьи губы беззвучно шевелились; двое парней, о чём-то спорящих вполголоса и размахивающих руками; пожилая женщина с вязанием, которая методично перебирала спицами, не глядя на свою работу. Чуть дальше, на лужайке, дети играли в догонялки, и их звонкие голоса разносились по всей округе, такие беззаботные, что у меня на секунду защемило в груди. — У вас тут целый город, — сказал я, всё ещё прижимаясь к окну и пытаясь охватить взглядом всё сразу. — Это и есть город, — ответила Капри, и в её голосе прозвучала законная гордость. — Здесь живут почти двести человек: подростки, взрослые, семьи с детьми — все, кому больше некуда идти. У нас есть школа, мастерские, тренировочные залы, даже своё небольшое хозяйство — теплицы, курятник, пасека. Мы стараемся быть полностью автономными, чтобы никто снаружи не мог диктовать нам условия. Автобус остановился у главного здания — четырёхэтажного, из красного кирпича, с большими панорамными окнами, в которых отражались горы и небо. У входа стояли вечнозелёные кусты, над дверью висел кованый фонарь, а воздух пах свежим хлебом, и этот запах был таким домашним, что у меня свело желудок. Мы вышли наружу, и тёплый июльский воздух мягко обнял меня, пахнущий хвоей, влажной землёй, озером и этим хлебным духом. Ноги слегка дрожали после долгой дороги, но земля здесь была ровная, асфальтовая, и я с удовольствием потоптался на месте, разминая затёкшие ступни. Капри уже подошла к водителю, что-то тихо ему сказала и, обернувшись ко мне, кивнула в сторону входа: — Пойдём, познакомлю тебя с Грегом. Он тут главный по хозяйственной части, решает все бытовые вопросы быстрее, чем ты успеваешь их задать. Мы поднялись на крыльцо и вошли в просторный холл. Внутри было светло и чисто: деревянный пол натёрт до блеска, стены увешаны детскими рисунками в рамочках, высокие потолки с деревянными балками. За стойкой администратора сидел мужчина лет сорока в очках и простой рубашке, что-то печатал на ноутбуке и одновременно пил кофе из огромной кружки. — Грег, принимай новенького, — окликнула его Капри, и он тут же поднял глаза, снял очки и широко улыбнулся. — О, мисс Капри, вы вернулись раньше, а я как раз собирался обновлять списки и уже начал скучать. Это, полагаю, Тайлер? — Он самый, — кивнула Капри. — Ему нужна комната на втором этаже и всё необходимое: одежда, бельё, туалетные принадлежности. И добавь в расписание посещение медпункта. Грег застучал по клавишам, деловито хмуря брови. — Сделаем в лучшем виде. Комната двести пятнадцать, окна во двор, вид на горы — поверь, такого вида ты ещё не видел. Сосед — парень по имени Аттикус, он здесь уже полгода, спокойный и неконфликтный, так что, думаю, вы поладите. Если что-то понадобится, Тайлер, обращайся сразу ко мне, не стесняйся, я обычно здесь с восьми до восьми, а если что-то срочное, то и в любое другое время. — Спасибо, — сказал я, и это прозвучало более искренне, чем я ожидал от самого себя. Мы двинулись дальше по коридору, и Капри принялась коротко показывать мне двери, за которыми скрывалась жизнь этого странного места, ставшего для кого-то домом. Я слушал вполуха, кивал, но мысли мои были где-то далеко, пока со стороны входа не послышались быстрые шаги, а затем звонкий девичий голос, который разнёсся по всему холлу: — Мама! Ты вернулась! Я обернулся и увидел, как к нам по коридору бежит светловолосая девушка с меру длинными завитыми волосами, в белом лёгком платье. Она буквально влетела в Капри и обхватила её руками с такой силой, что та покачнулась, а потом уткнулась лицом в материнское плечо и замерла, тяжело дыша. — Ты обещала через месяц, а прошла целая вечность, и я уже места себе не находила, каждый вечер на ворота смотрела и боялась, что ты не вернёшься, — выпалила она на одном дыхании, и голос её дрожал от сдерживаемых слёз. Капри обняла её в ответ и прижала к себе, закрыв глаза, и на её лице проступила такая нежность, что я на секунду почувствовал себя лишним свидетелем чего-то очень личного. — Прости меня, родная, — тихо сказала она, поглаживая дочь по светлым волосам. — Пришлось задержаться… Но я же вернулась. Я тоже по тебе очень-очень скучала! Девушка наконец отстранилась, вытерла глаза рукавом и только теперь заметила меня — её светло-серые глаза, почти такие же, как у матери, уставились на меня с любопытством и лёгкой настороженностью. — А ты, походу, тот самый Хайд, который разрывает людей на части, — девушка посмотрела на меня и слегка улыбнулась. Я закатил глаза и посмотрел на неё в ответ. — Ладно, я шучу. Тесса. Очень приятно! Она протянула руку вперёд и поправила волосы. — Тайлер, тот самый Хайд, который не жалеет людей. Я протянул руку в ответ, и как только мои пальцы коснулись её ладони, сквозь нас обоих прошёл электрический разряд. Он ударил от кончиков пальцев до плеча, пробежал по позвоночнику, заставив каждую мышцу напрячься до предела, и я увидел, как зрачки Тессы резко расширились, заполняя почти всю радужку, а её пальцы сжались вокруг моей ладони с такой же силой, с какой мои сжались вокруг её. Голова закружилась — резко, рывком, мир накренился и потерял очертания, звуки исчезли, и остался только гулкий стук сердца где-то в висках. Мы стояли неподвижно, всё ещё держась за руки, и ток всё ещё бежал по коже, покалывая и не отпуская. «Что, мать его, только что было?»