Глава 4.

Эту главу я писала на одном дыхании и она не заняла много времени. Хочу пожелать вам приятного чтения🖤

Буду ждать ваших впечатлений в отзывах!

ТАЙЛЕР

Мир вокруг нас исчез на несколько долгих, растянутых секунд, и когда он начал возвращаться — сначала звуками, потом красками, потом очертаниями предметов, — я всё ещё стоял, вцепившись в ладонь Тессы так, будто это был единственный якорь, удерживающий меня в реальности. Сердце колотилось где-то в горле, тяжёлое и гулкое, а остаточный ток всё ещё бежал по коже, покалывая кончики пальцев и заставляя воздух между нами дрожать, как нагретый асфальт в полдень. В висках глухо пульсировало, перед глазами плавали тёмные пятна, и мне пришлось несколько раз быстро моргнуть, чтобы вернуть зрению чёткость. Я моргнул раз, другой, пытаясь сфокусировать взгляд, и увидел, что Тесса смотрит на меня точно так же — расширенными зрачками, в которых ещё не погасло отражение того странного разряда, что прошёл сквозь нас обоих. Её губы были приоткрыты, она часто и неглубоко дышала, а пальцы всё ещё сжимали мою ладонь, хотя рукопожатие давно должно было закончиться. На её висках выступили крошечные капельки пота, а светлые волосы, выбившиеся из-за плеча, прилипли к щеке. Она выглядела напуганной и одновременно заворожённой, словно увидела нечто, что перевернуло её представление о реальности. — Что это было? — выдохнули мы одновременно, и наши голоса слились в один. Я замер, она замерла, и на секунду нам обоим стало не по себе от того, насколько синхронно это прозвучало. Тесса первой отдёрнула руку, прижав ладонь к груди, словно обожглась, и сделала шаг назад. Её светлые волосы выбились из-за плеча и рассыпались по белому платью, а в глазах застыло выражение, которое я не мог расшифровать, — смесь испуга, любопытства и какого-то странного узнавания, будто она только что увидела во мне кого-то, кого давно искала, но не ожидала встретить здесь. — Я спросила первая, — сказала она, но её голос прозвучал тихо и неуверенно, совсем не так, как когда она только что подшучивала надо мной. Она всё ещё прижимала ладонь к груди, и я заметил, как пальцы её второй руки нервно теребят край платья, сжимая и разжимая ткань. — Ты не спросила, ты выдохнула, — поправил я, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость контроля над ситуацией, хотя внутри всё ещё всё дрожало. Голос мой прозвучал хрипло, и мне пришлось откашляться, чтобы продолжить. — И я выдохнул. Это не считается. — Ладно, тогда я спрашиваю сейчас: что это только что было? — Она нахмурилась, и я заметил, как её пальцы машинально коснулись запястья, где под тонкой тканью платья угадывался какой-то браслет. Она потёрла то место, словно надеялась, что это поможет ей понять произошедшее. — Я никогда в жизни такого не испытывала. Меня будто к розетке подключили, а потом резко выдернули. — Я без понятия, — честно ответил я, всё ещё чувствуя, как покалывает кожу от кончиков пальцев до самого локтя. — Меня как будто током ударило, и голова закружилась. У тебя так же? — Так же, — кивнула она, и её брови сошлись на переносице. — Только ещё и перед глазами всё поплыло, как будто я долго смотрела на солнце, а потом резко отвернулась. И сердце колотится так, будто я пробежала стометровку. Ты раньше такое испытывал? — Никогда, — сказал я, и это было абсолютной правдой. Ничего подобного со мной не случалось за всю мою жизнь, даже в самые жуткие моменты трансформаций. Капри, которая всё это время стояла рядом и переводила взгляд с дочери на меня, нахмурилась сильнее обычного, и в её глазах промелькнула тень тревоги. Она чуть подалась вперёд, словно хотела что-то сказать или проверить, не случилось ли с нами чего серьёзного, но в последний момент сдержалась. Её рука, до этого спокойно лежавшая на поясе, сжалась в кулак, и я заметил, как побелели костяшки. Она выглядела так, словно увидела призрака, но пыталась сохранить спокойствие ради нас обоих. — Мам, что это могло бы быть? — Тесса посмотрела на Капри, потом отвела взгляд. — Я пока ничего не могу сказать, разберёмся с этим позже. Вы в порядке? Ничего нигде не болит? — Уже нормально, — ответила Тесса, встряхивая головой, и её волосы снова рассыпались по плечам. Она провела ладонью по лицу, словно стирая остатки наваждения, и глубоко вздохнула. — Это было странно, но сейчас всё в порядке. Просто... неожиданно. Я молча кивнул, подтверждая её слова, хотя внутри всё ещё ощущался странный гул, как будто тело не до конца вернулось в нормальное состояние. Мышцы ещё помнили этот разряд, и где-то глубоко внутри Хайд беспокойно ворочался, но не рычал, а словно прислушивался. Капри посмотрела на нас ещё секунду, потом коротко выдохнула и, словно приняв какое-то решение, перевела разговор в другое русло. Её лицо снова стало спокойным и деловым, но в уголках глаз всё ещё пряталась тень беспокойства, которую она не могла до конца скрыть. — Ладно, — сказала она, и голос её снова стал ровным. — Сейчас Тайлеру пора в медпункт. Он и так слишком долго ждал, а у доктора Хейз расписание. Я тем временем снова посмотрел на запястье Тессы — она всё ещё машинально прикрывала его ладонью, но я успел заметить тонкий тёмный ободок, плотно прилегающий к коже. — А это что? — я кивнул на её руку. — Браслет какой-то? Тесса бросила быстрый взгляд на мать и убрала ладонь, открывая запястье. Теперь я мог рассмотреть браслет получше: он был сделан из тёмного, почти чёрного металла, без единого шва, без замка, без застёжки и выглядел так, будто его не надевали, а вырастили прямо на руке. На внутренней стороне я заметил крошечные точки, расположенные ровными рядами, — они были настолько мелкими, что их можно было принять за часть узора, если не присматриваться. Металл матово поблёскивал в свете, льющемся из окна, и казался одновременно хрупким и невероятно прочным. — Да, браслет, — ответила она коротко и снова прикрыла запястье ладонью, словно хотела спрятать браслет от моих глаз. — У всех здесь такие? — я перевёл взгляд на Капри, ожидая ответа. — У всех, — подтвердила та. — Это часть нашей системы безопасности. Но не спрашивай пока, хорошо? В медпункте тебе всё подробно объяснят и ответят на любые вопросы, которые у тебя появятся. — Я туда иду не за ответами, а за осмотром, — заметил я, всё ещё косясь на запястье Тессы. — И за ответами тоже, — Капри уже полностью взяла себя в руки, и её голос стал ровным и собранным. — Врач знает всё, что тебе нужно знать. Пойдёмте, медпункт в отдельном здании, это недалеко. Мы вышли из главного корпуса обратно на улицу, и тёплый июльский воздух снова обнял меня, пахнущий хвоей и озером. Солнце уже поднялось высоко над горами, заливая долину ярким светом, от которого трава казалась почти изумрудной. Лёгкий ветерок доносил с озера запах свежести и водорослей, а где-то вдалеке, на спортплощадке, всё ещё слышались азартные крики игроков и глухие удары мяча. Мы обогнули спортплощадку, где несколько парней устроили настоящий мини-турнир, прошли мимо парка с деревянными скамейками, на которых сидели люди — кто-то читал, кто-то просто грелся на солнце, — и направились по узкой гравийной дорожке к приземистому белому зданию, которое стояло чуть в стороне от остальных корпусов. Дорожка была обсажена невысокими кустами с мелкими белыми цветами, которые пахли мёдом и почему-то напоминали мне о доме. Над головой щебетали птицы, и этот звук был таким мирным, что на секунду я забыл о том, где нахожусь и зачем. Над входом висела табличка с красным крестом, выцветшая от солнца и дождей, но всё ещё хорошо заметная. Рядом, на скамейке, сидел парень с перевязанной рукой и ждал своей очереди, лениво покусывая травинку и щурясь от яркого света. Завидев Капри, он коротко кивнул ей и снова уставился в небо. — Вот здесь, — сказала Капри, толкая тяжёлую белую дверь, которая открылась с лёгким скрипом. — Доктор Хейз тебя уже ждёт. Внутри пахло антисептиком, спиртом и сушёными травами — несколько пучков висели на стене рядом с медицинскими плакатами и анатомическими схемами, на которых были изображены мышцы, кости и какие-то внутренние органы, о существовании которых я даже не подозревал. Помещение было светлым и стерильно чистым: белый кафель, белые стены, стеклянный шкаф с инструментами, поблёскивающими в лучах лампы, кушетка, накрытая свежей простынёй, и стол, заваленный папками, бумагами и какими-то приборами, назначение которых я не мог определить. Под потолком тихо гудела лампа дневного света, а где-то в углу, на тумбочке, мерно попискивал кардиомонитор, к которому тянулись провода с присосками. Всё здесь дышало порядком, и это успокаивало меня и Хайда. За столом сидела женщина в белом халате — средних лет, с коротко стрижеными седыми волосами и острыми, внимательными глазами, которые, казалось, видели всё насквозь. Её лицо было узким, с тонкими губами и высокими скулами. Когда мы вошли, она подняла голову от бумаг и взглянула на меня тем самым профессиональным взглядом, которым врачи оценивают пациента за долю секунды, — с головы до ног, задерживаясь на деталях. — А, новенький, — сказала она, и её голос прозвучал сухо и деловито. — Я доктор Хейз. Присаживайся, — она кивнула на кушетку и тут же перевела взгляд на Капри, которая остановилась у двери. — Ты предупреждала, что он особенный. Это тот самый? — Тот самый, — подтвердила Капри. — Тайлер Галпин. Проведёшь полный осмотр, анализы, опрос — всё как обычно, по протоколу. И браслет, само собой. — Ясно, — доктор Хейз снова посмотрела на меня, и в её взгляде промелькнуло что-то похожее на профессиональный интерес. — Тогда начнём. Капри, вы с Тессой можете подождать снаружи. Осмотр — дело личное, ты же знаешь. Тесса бросила на меня короткий взгляд, который я не смог расшифровать: в нём было что-то среднее между поддержкой и беспокойством, — и вышла вслед за матерью, тихо прикрыв за собой дверь. Их шаги прошелестели по гравию и стихли где-то в отдалении. Я остался один на один с доктором Хейз и её острыми глазами, которые уже изучали меня так, будто я был интересным медицинским случаем. В её руке уже была толстая папка, а в другой — ручка, готовая записывать каждое моё слово. Свет от лампы падал на её лицо, делая его строже и резче, и я вдруг почувствовал себя не пациентом, а подозреваемым на допросе, хотя формально это был всего лишь медосмотр. — Итак, Тайлер, — начала она, и её голос прозвучал именно так, как я себе представлял: сухо, профессионально, без лишних эмоций. — Меня зовут доктор Хейз, я главный врач этого учреждения и по совместительству — специалист по физиологии Хайдов. Если ты думаешь, что это обычный медосмотр, как в школе или в армии, то сразу разочарую: здесь всё будет гораздо подробнее. Мы должны знать, что происходит с твоим телом, чтобы помочь тебе контролировать то, что сидит внутри. И чем честнее ты будешь отвечать, тем быстрее мы закончим. Договорились? — Договорились, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Доктор Хейз кивнула и открыла папку. На первой странице я успел заметить своё имя, написанное крупными буквами, и несколько пустых граф, которые ей предстояло заполнить. — Тогда начнём с самого простого — вопросы. Как видишь, имя и фамилия уже есть. Скажи мне, пожалуйста, дату рождения. — Двадцать третье мая. Она записала, не поднимая глаз, и её ручка заскрипела по бумаге. — Место рождения. — Джерико, штат Вермонт. Её ручка замерла на полуслове, и я заметил, как она на секунду поджала губы, прежде чем продолжить писать. Джерико явно был ей известен, и, судя по реакции, известен не с лучшей стороны. Но она ничего не сказала, и я был ей за это благодарен. — Родители? — Отец — шериф Донован Галпин. Он был жестоко убит, пока я был в клинике Уиллоу-Хилл. Мама... — я запнулся, потому что говорить о матери было невыносимо тяжело, но заставил себя продолжить. Голос дрогнул, и мне пришлось прокашляться. — Мама умерла. Неделю назад... Всё произошло достаточно быстро, я и понять не смог... Доктор Хейз подняла глаза и посмотрела на меня поверх очков. В её взгляде не было жалости — только профессиональное внимание и что-то похожее на понимание. — Соболезную, — сказала она коротко и без лишних эмоций, но её голос на секунду смягчился. — Причина смерти? — Упала с крыши, — ответил я, не вдаваясь в подробности. Воспоминания были ещё слишком свежими, и каждое слово о матери отдавалось тупой болью где-то в груди, словно кто-то медленно проворачивал там нож. Я не хотел говорить об этом дольше, чем необходимо. Доктор Хейз, к счастью, поняла это без слов. Она сделала короткую пометку в папке и перешла к следующему вопросу, за что я был ей бесконечно признателен. — Хорошо. Теперь поговорим о твоём Хайде. У тебя была хозяйка? Кто-то, кто управлял тобой с помощью химического воздействия или иных методов? Я почувствовал, как внутри что-то сжалось при этом вопросе. Лорел Гейтс. Одно это имя вызывало во мне волну тошноты и ярости одновременно. Я вспомнил её лицо, её холодные пальцы, вкалывающие мне какую-то дрянь, от которой сознание мутилось, а Хайд рвался наружу, как обезумевший зверь. Вспомнил пещеру, пропахшую плесенью и химикатами, цепи, натёршие запястья до крови, темноту и бесконечные часы унижений, когда единственным желанием было умереть, лишь бы это прекратилось. Она называла меня своим питомцем, своей собственностью, говорила, что без неё я никто, и я ничего не мог ей противопоставить, потому что она знала нужные слова, нужные формулы, нужные точки на моём теле, нажав на которые, могла превратить меня в послушную марионетку. — Да, — сказал я, и мой голос прозвучал глухо, словно доносился из-за толстой стены. — Её звали Лорел Гейтс. Доктор Хейз замерла. Её ручка застыла над бумагой, а лицо на мгновение окаменело. Она подняла на меня глаза, и в них промелькнуло что-то новое — не профессиональный интерес, а скорее тревога, смешанная с плохо скрываемым отвращением. — Лорел Гейтс? — переспросила она, и её голос прозвучал тише, чем обычно. — Ты уверен? — Ну конечно. Как я могу быть не уверен. Мне кажется, все знают, что произошло год назад в Неверморе, — ответил я, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость при одном упоминании этого имени. — Она издевалась надо мной. Держала в подвале, колола какую-то дрянь, заставляла трансформироваться, когда ей хотелось, чтобы проверять свои формулы. Говорила, что я её собственность и что без неё я никто. Что я должен быть благодарен ей за то, что она вообще тратит на меня время. Доктор Хейз медленно выдохнула и сделала длинную пометку в папке, на этот раз гораздо более развёрнутую. Её ручка двигалась по бумаге быстро и резко, оставляя угловатые строчки. — Читала о ней в новостях. Ребята с Невермора победили её и еще одного чудака, горжусь. — И во время этого я дрался с оборотнем в лесу, пока меня не пристрелил собственный отец, но я выжил. Он подозревал и знал, что я такое чудовище и когда-то это всё произойдёт со мной. Доктор Хейз удивлённо подняла брови и, взяв ручку покрепче в руку, принялась дальше писать. — Расскажи мне о своей первой трансформации. Когда это случилось и при каких обстоятельствах? Я снова почувствовал, как внутри что-то сжалось. Первая трансформация — это было то, что я не хотел вспоминать никогда. Но доктор Хейз смотрела на меня выжидающе, и я понимал, что уйти от ответа не получится. — Это было возле пещеры, — начал я, и каждое слово давалось с трудом, словно я вытаскивал их из вязкой трясины. — Лорел привела меня туда, сказала, что хочет показать кое-что интересное. Я тогда ещё не понимал, кто она на самом деле. Думал, что она просто учитель, которая хочет помочь. Она вколола мне что-то, я не знаю, что именно, какую-то сыворотку, — но после этого укола всё внутри перевернулось. Меня будто разрывало изнутри на тысячу кусков. Боль была такая, что я не мог дышать, не мог кричать, только выгибался дугой на земле. Я потерял сознание, а когда очнулся, всё вокруг было разрушено. Деревья вырваны с корнем, валуны разбросаны, как спичечные коробки, кровь на земле. Моя кровь и, кажется, чья-то ещё. — Кто-то пострадал? — Да, — я сглотнул, и это далось мне тяжелее, чем я ожидал. Горло пересохло, и мне пришлось облизать губы, прежде чем продолжить. — Лорел. Она стояла слишком близко, когда я трансформировался, и её задело. Довольно сильно. Она потом сказала, что это ничего, что так и должно было быть, что это часть эксперимента, но я видел её лицо — ей было больно. По-настоящему больно. А потом она рассмеялась и сказала, что эксперимент удался. Что я стал тем, кем должен был стать. Монстром. Доктор Хейз молчала несколько секунд, переваривая услышанное. Её лицо оставалось профессионально-спокойным, но я заметил, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих ручку с такой силой, что пластик едва не трещал. — Это ненормально, — сказала она наконец, и её голос прозвучал жёстче, чем раньше. — То, что она делала, — это не наука и не медицина. Это садизм в чистом виде. И то, что ты пережил, не должно было случиться ни с одним человеком на этой земле. Но теперь ты здесь, и мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы помочь тебе восстановиться. — Спасибо, — тихо сказал я, хотя не был уверен, что заслуживаю помощи. — Как часто с тех пор ты трансформировался? — Сложно сказать. Много раз. Лорел заставляла меня делать это регулярно, иногда каждый день, чтобы проверять свои формулы и записывать результаты. Я убил её ещё в клинике и достаточно времени был без хозяина. Потом меня нашла мама и стала моей хозяйкой. И умерла. Мне кажется, на мне проклятие какое-то. Все мои хозяева умирают из-за меня. — Да брось. Успокойся, Тайлер. Хозяева — это не страшно, но нужно и желательно, чтобы они не делали тебе только хуже. Ты можешь вызывать трансформацию по желанию? — Частично, — признался я. — Я могу позволить Хайду выйти, если мне это действительно нужно. Но это как открыть дверь в клетку и надеяться, что зверь не вырвется полностью и не снесёт всё вокруг. Требуется огромное количество сил, чтобы удержать его на грани и не потерять контроль. Доктор Хейз кивнула и сделала ещё одну длинную пометку, а потом отложила ручку и посмотрела на меня с тем самым выражением, которое я видел у Капри, когда та вела меня через лес: серьёзно, но без угрозы. — Тайлер, я сейчас задам тебе несколько вопросов, которые могут показаться тебе слишком личными или неуместными, — сказала она, и её голос стал чуть мягче. — Но пойми: это не праздное любопытство и не желание залезть к тебе в душу ради забавы. Мы имеем дело с существом, которое живёт внутри тебя и напрямую реагирует на твои эмоции, гормоны, стресс и множество других факторов, о которых ты, возможно, даже не задумывался. Чем больше мы знаем о твоём состоянии, тем точнее сможем настроить браслет и программу тренировок. Поэтому, пожалуйста, отвечай честно, даже если тебе будет неловко. Хорошо? — Хорошо, — сказал я, хотя внутри всё напряглось в ожидании того, что последует дальше. — Ты употребляешь алкоголь? — Иногда, — честно ответил я. — Но не регулярно, только когда... когда становится совсем паршиво. — Наркотики? — Нет. Никогда сам. Только то, что вкалывала Лорел, но это был не мой выбор. Доктор Хейз сделала пометку и продолжила, не задерживаясь на этой теме: — Были ли у тебя приступы неконтролируемой агрессии вне трансформации? Когда Хайд не выходил, но ты чувствовал, что теряешь над собой контроль? — Да, — я вспомнил моменты, когда Хайд рвался наружу, а я удерживал его из последних сил, чувствуя, как сознание заволакивает красной пеленой. — Иногда я чувствую его давление, даже когда он спит. Это трудно объяснить словами. Как будто кто-то скребётся изнутри, как зверь в клетке, и ждёт момента, когда я ослаблю контроль, чтобы вырваться на свободу. — Это нормально для Хайдов с твоим уровнем подавленной агрессии, — кивнула она, делая очередную пометку. — Мы будем работать над этим. А теперь... Она сделала короткую паузу и посмотрела мне прямо в глаза, и её взгляд стал особенно пристальным. — Теперь следующий вопрос, и он может показаться тебе странным или даже возмутительным, но я обязана его задать по протоколу. У тебя были сексуальные контакты? Я моргнул, не сразу сообразив, что она действительно это спросила. Вопрос повис в воздухе, и я почувствовал, как краска медленно приливает к щекам, поднимаясь от шеи к вискам, хотя я изо всех сил пытался сохранить невозмутимость. — Это обязательно? — спросил я, отводя взгляд в сторону и чувствуя, как горят уши. — Обязательно, — подтвердила она без тени смущения, словно речь шла о погоде. — Гормональный фон напрямую влияет на стабильность Хайда. У нас были задокументированные случаи, когда неконтролируемые трансформации происходили именно из-за гормональных скачков в подростковом возрасте. Поэтому я должна знать полную картину. — Ладно, — я глубоко вздохнул, понимая, что деваться некуда. — Нет. Не было. — Вообще? — она подняла бровь, уточняя. — Вообще, — ответил я, чувствуя, как от смущения хочется провалиться сквозь землю. Доктор Хейз записала что-то в папку и продолжила без малейшей паузы, словно спрашивала у меня не о таких интимных вещах, а о том, что я ел на завтрак: — А романтические привязанности были? Влюблённости, поцелуи, эмоциональная близость — что-то такое? — А это зачем? — я снова напрягся, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Эмоциональная связь с другим человеком тоже влияет на гормональный фон и на Хайда, — ответила она терпеливо, но с лёгкой ноткой усталости, как будто объясняла это в тысячный раз. — Особенно если эта связь сильная и глубокая. Мы заметили, что Хайды, у которых есть близкий человек, тот, кому они доверяют, лучше контролируют свои импульсы. И наоборот — одиночество и полная изоляция ухудшают контроль в разы. Я вспомнил Уэнсдей. Её лицо в свете камина, её голос, тихий и насмешливый, её поцелуй, который до сих пор горел на губах, как застывшее пламя. Вспомнил, как Хайд затихал, когда она была рядом, как будто она действовала на него успокаивающе, как лекарство, которого мне так не хватало. Вспомнил её слова: «Я пыталась тебя ненавидеть, пыталась забыть, но постоянно искала тебя». Ведь она моя первая девушка, к которой я что-то почувствовал, которую впервые поцеловал, устроил свидание и которую потерял... — Да, — сказал я тихо, и голос мой дрогнул. — Была одна девушка, но сейчас мы не вместе. Она далеко, и я не знаю, увижу ли её снова. — Имя? — Это тоже обязательно? — я поднял на неё глаза, надеясь, что она не станет настаивать. Доктор Хейз посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом и, кажется, что-то поняла без слов. Она видела, как мне тяжело говорить об этом. — Ладно, имя можешь не называть, если не хочешь, — сказала она, закрывая папку. — Но ты должен знать, что эта связь, даже если она сейчас прервана, может влиять на твоего Хайда самым непредсказуемым образом. Он может реагировать на воспоминания, на запахи, на что-то, что случайно напомнит о ней. Если заметишь, что контроль ослабевает, когда ты думаешь об этой девушке, немедленно сообщи мне. Мы скорректируем программу тренировок с учётом этого фактора. — Хорошо, — кивнул я, чувствуя одновременно облегчение от того, что мне не пришлось называть имя, и тяжесть от того, что мне напомнили о ней. Доктор Хейз закрыла папку и поднялась со стула, поправив очки на переносице. Её лицо снова стало деловым и отстранённым, и я понял, что личная часть допроса наконец-то закончена. — Теперь перейдём к практической части осмотра, — объявила она. — Я проведу полный физический осмотр, затем возьму анализы, и в самом конце мы установим тебе браслет. Не дёргайся и не бойся — это не больно. Ну, почти не больно. — Почти? — переспросил я, чувствуя, как внутри всё сжимается от неприятного предчувствия. — Увидишь, — она усмехнулась одними уголками губ, и в этой усмешке было что-то загадочное. — Садись на кушетку. Раздевайся до пояса, мне нужно послушать сердце и проверить твои рефлексы. Я стащил через голову пропотевшую футболку и сел на край кушетки. Холодный воздух коснулся обнажённой кожи, и я невольно поёжился, покрываясь мурашками. Доктор Хейз надела стетоскоп, и её ловкие пальцы пробежались по моей спине, ощупывая лопатки, позвоночник, рёбра — каждую косточку, каждый мускул. Она делала это быстро и уверенно, без лишних прикосновений, но я всё равно чувствовал себя неловко, как подопытный кролик в лаборатории. Внезапно её пальцы задержались на правом плече, где под кожей расплылся большой тёмно-фиолетовый синяк с жёлтыми краями — видимо, оставленный кем-то или чем-то во время недавней стычки. Она надавила чуть сильнее, и я непроизвольно поморщился от боли. — А это откуда? — спросила доктор Хейз, и её голос прозвучал строже. — У тебя вся спина в синяках и ссадинах. И на лице царапины, я заметила ещё когда ты вошёл. Выглядит так, будто тебя тащили по асфальту. — Долгая история, — уклончиво ответил я. — Было несколько стычек до того, как меня нашли. И дорога через лес тоже не была приятной прогулкой. — Ясно, — она не стала допытываться, но продолжила осмотр с удвоенным вниманием. — У тебя глубокие царапины на спине, вот здесь и здесь. Некоторые уже начали заживать, но другие воспалены. На лице, кстати, тоже есть поверхностные порезы, особенно на скуле. Я назначу тебе мазь от синяков и антисептическое средство для царапин. Будешь наносить дважды в день — утром и вечером. Через неделю всё пройдёт, но если запустить, может остаться инфекция. — Спасибо, — сказал я, ощущая, как её пальцы продолжают методично обследовать повреждённые участки кожи. Она отошла к шкафу, достала две небольшие баночки — одну с густой зеленоватой мазью, другую с прозрачной жидкостью, — и поставила их на край стола. — После осмотра заберёшь. А теперь продолжим. Дыши глубже. Ещё глубже. Хорошо. Теперь задержи дыхание... Отлично, выдыхай медленно. Стетоскоп переместился на грудь, холодный металл коснулся кожи, и я услышал собственное сердцебиение — ровное, гулкое, отдающееся в ушах. Доктор Хейз слушала долго, хмурясь, перемещая стетоскоп с одного места на другое, а потом убрала его и взяла тонометр, обернув манжету вокруг моего плеча. — Сердце в порядке, хотя ритм слегка учащён, но это, скорее всего, от стресса и общей усталости после дороги. Давление тоже в пределах нормы. А вот мышцы... — она провела пальцами по моим плечам и шее, надавливая в определённых точках, и я вздрогнул от неожиданно болезненного прикосновения. — Мышцы сильно перенапряжены, как струны. Ты часто испытываешь физические перегрузки? — Когда трансформируюсь, — ответил я, морщась от её пальцев. — Хайд сильнее меня в несколько раз, и после каждого обращения мышцы болят так, будто я пробежал марафон с грузом на спине. — Это нормально, — кивнула она, убирая руки и делая пометку в блокноте. — Мышцы постепенно адаптируются к колоссальным нагрузкам, которые создаёт трансформация. Со временем боль станет меньше, но для этого нужно регулярно тренироваться. Вам, Хайдам, физические упражнения нужны как воздух. Без них тело просто не справляется с тем напряжением, которое создаёт зверь внутри. Она отошла к столу и взяла с металлического подноса несколько пробирок, шприц в стерильной упаковке и резиновый жгут. Я невольно сжался при виде иглы — уколов я не боялся с детства, но после всего, что делала со мной Лорел, её бесконечных шприцев и сывороток, любой укол вызывал глухую, инстинктивную волну паники, которую я не мог контролировать. — Спокойно, — сказала доктор Хейз, заметив мою реакцию. Её голос прозвучал на удивление мягко. — Это просто забор крови для анализов. Никаких препаратов, никаких экспериментов, ничего лишнего. Только стандартная процедура. Я заставил себя расслабиться, разжал кулаки и протянул ей левую руку. Она ловко перетянула её жгутом чуть выше локтя, а затем протёрла сгиб спиртом, от чего кожа тут же похолодела. Игла вошла в вену почти безболезненно — лишь лёгкий укол, — и в пробирку медленно потекла тёмная, почти чёрная и густая кровь. Доктор Хейз наполнила три пробирки одну за другой, аккуратно подписывая каждую, вытащила иглу и прижала к месту укола ватный тампон, пропитанный спиртом. — Подержи так пару минут, — сказала она. — Это на общий анализ, на гормональный профиль и на специфические антитела, которые вырабатываются у Хайдов. Результаты будут готовы через пару дней, но уже сейчас могу сказать, что кровь у тебя значительно гуще, чем у обычных людей. Это характерно для Хайдов — повышенное содержание адреналина и особых белков, которые вырабатываются во время трансформации и остаются в крови. — Это плохо? — спросил я, всё ещё прижимая тампон к сгибу локтя. — Это особенность, — ответила она уклончиво, не вдаваясь в подробности. — Теперь вставай, Тайлер. Снимай брюки и нижнее бельё. Я должна провести полный осмотр, включая нижнюю часть тела. Это стандартная обязательная процедура для всех новеньких, и она не займёт много времени. Я на мгновение замер, чувствуя, как внутри нарастает паника и лицо заливает краской. Осмотр ниже пояса — этого я совершенно не ожидал, и мысль о том, что придётся стоять голым перед незнакомой женщиной, пусть даже врачом, вызывала острое желание провалиться сквозь кафельный пол. Но доктор Хейз смотрела на меня всё тем же профессиональным, ничего не выражающим взглядом, без намёка на какие-либо эмоции или смущение. Она ждала, и в её позе не было ни капли нетерпения — только спокойная, уверенная готовность выполнять свою работу. Я заставил себя глубоко выдохнуть и медленно расстегнул пуговицу на джинсах. Ткань соскользнула вниз, за ней последовало бельё, и я остался стоять посреди кабинета, чувствуя, как холодный воздух касается обнажённой кожи, а по телу бегут мурашки. Доктор Хейз надела перчатки и присела на корточки, начиная осмотр. Её пальцы двигались быстро, уверенно, профессионально — она проверила мои коленные суставы, ощупала мышцы бёдер, провела по голеням, заставляя меня переносить вес с ноги на ногу. Задала несколько вопросов о том, не было ли болей в паху, не испытываю ли я дискомфорта при ходьбе, не было ли травм нижних конечностей. Всё это время я старался думать о чём-то отвлечённом — о горах за окном, которые виднелись сквозь полупрозрачную занавеску, о голосах детей на лужайке, доносящихся через открытое окно, об озере, которое блестело вдалеке, — о чём угодно, кроме того, что происходило сейчас в этом кабинете. — Наклонись вперёд, — сказала доктор Хейз, и я выполнил указание, чувствуя, как горят уши. — Теперь разведи ноги чуть шире. Хорошо. Есть ли какой-то дискомфорт в области таза? Боли при мочеиспускании? Проблемы с эрекцией? — Нет, — ответил я коротко, мечтая, чтобы это поскорее закончилось. — Всё в порядке. — Отлично, — она выпрямилась, стянула перчатки и выбросила их в ведро. — Можешь одеваться. Осмотр окончен, претензий к твоему физическому состоянию у меня нет. Ты в хорошей форме для человека, пережившего такие нагрузки. Не забудь мазь и антисептик, — она кивнула на баночки на столе. Я вздохнул с облегчением, которое, наверное, было заметно со стороны, и быстро натянул одежду обратно. К счастью, процедура действительно оказалась быстрой и безболезненной, и уже через пару минут я снова стоял полностью одетый, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает. Я взял со стола две баночки — мазь от синяков и флакон с антисептиком — и сунул их в карман джинсов. — А теперь пойдём к столу, — сказала доктор Хейз, и в её голосе снова появились деловые нотки. — Я покажу тебе браслет. Я подошёл к столу, за которым она уже раскладывала какие-то инструменты. На металлическом подносе, на белой стерильной салфетке, лежал браслет — точно такой же, какой я видел на руке Тессы. Тёмный, матовый, без единого шва, он казался монолитным и совершенно гладким, если не считать крошечных точек на внутренней стороне, которые я уже успел заметить раньше. Металл тускло поблёскивал в свете лампы, и вблизи были видны мельчайшие детали его поверхности — микроскопические канавки и датчики, встроенные прямо в структуру. — Это твой новый аксессуар, — сказала доктор Хейз, беря браслет в руки с осторожностью, которая говорила о том, насколько это устройство сложное и дорогое. — Носится на левом запястье, не снимается без специального инструмента, который хранится в закрытом сейфе. Принцип работы простой, но гениальный. Видишь эти микроскопические иглы? — она указала на точки на внутренней стороне браслета. — Когда браслет застёгивается, они входят в кожу и остаются там на постоянной основе. Ты их не почувствуешь, потому что они тоньше комариного хоботка и расположены с ювелирной точностью так, чтобы не задевать нервные окончания. — И что они делают? — спросил я, хотя уже догадывался об ответе, глядя на этот устрашающий механизм. — Когда ты начинаешь трансформацию, твой организм выбрасывает в кровь огромное количество адреналина, кортизола и других гормонов, — начала объяснять доктор Хейз. — Браслет улавливает этот гормональный всплеск в течение долей секунды и мгновенно впрыскивает через иглы ингибитор — специальное вещество, которое приглушает активность Хайда. Он не блокирует трансформацию полностью, понимаешь? Ты всё ещё сможешь обращаться, но уже не потеряешь рассудок и не причинишь вред окружающим. Ингибитор удерживает твой разум в сознании, а зверя — под контролем. — А если мне понадобится полная трансформация? — спросил я, и в моём голосе прозвучало больше настойчивости, чем я хотел. — Если нужно будет защитить кого-то или себя? Доктор Хейз на секунду замялась, и я заметил, как её взгляд метнулся к дверям, за которыми где-то там, на скамейке, ждали Капри и Тесса. — Полная трансформация возможна только с официального разрешения совета Общины или в случае экстренной ситуации, угрожающей жизни, — сказала она. — Браслет настроен так, чтобы предотвращать любые спонтанные обращения. Но есть один нюанс, о котором мало кто знает и который я рассказываю только тем, кто, как мне кажется, сможет это использовать правильно... — Какой? — я подался вперёд, чувствуя, что сейчас услышу что-то действительно важное. — Браслет реагирует исключительно на твой личный гормональный всплеск, вызванный паникой, страхом или потерей контроля, — сказала она, понизив голос. — Если ты решишь трансформироваться осознанно, по собственной воле, и твой разум сохранит полный контроль над процессом, ингибитор не сработает, потому что не зафиксирует хаотического выброса. Это своего рода лазейка, встроенная в систему на случай, если тебе действительно понадобится полная сила. Но для этого ты должен научиться контролировать не только Хайда, но и собственные гормоны, собственный страх, собственный гнев. Это высший пилотаж, и пока ни один из молодых Хайдов не смог этого добиться. Я посмотрел на браслет с совершенно новым чувством. Значит, если я сохраню контроль над собой в момент обращения, иглы не сработают? Это давало хоть какую-то надежду на то, что меня не превратят в полностью ручного зверя. Что у меня останется выбор. Что я не стану просто марионеткой в чужих руках, как это было с Лорел. — А если я захочу снять его? — спросил я, заранее зная ответ. — Не снимешь, — ответила она, и в её голосе прозвучала абсолютная, непоколебимая уверенность. — Браслет открывается только с помощью специального магнитного ключа, который хранится у меня в сейфе и у Капри в её кабинете. Без ключа ты можешь хоть зубами его грызть, хоть о стену бить — он не поддастся и не сломается. Металл сверхпрочный, иглы уходят достаточно глубоко под кожу, а при попытке взлома или несанкционированного снятия срабатывает дополнительный заряд ингибитора, который вырубит Хайда на несколько часов и вызовет охрану. Так что даже не пытайся. — То есть я в ловушке, — сказал я мрачно, глядя на браслет. — Ты в безопасности, — поправила доктор Хейз, и её голос прозвучал твёрдо. — И все окружающие тоже. Это не наказание, Тайлер, а необходимая мера предосторожности, без которой наша Община не смогла бы существовать. Каждый из нас здесь носит такой браслет. Даже я, хотя я не Хайд. Она закатала рукав халата и показала мне своё запястье, на котором блеснул такой же браслет. Только теперь я заметил, что у неё он был чуть тоньше и изящнее, а точки на внутренней стороне располагались по-другому, менее плотно — вероятно, для людей, не являющихся Хайдами, использовалась другая конфигурация, без ингибитора. — Ладно, — сказал я, подавляя тяжёлый вздох. — Надевайте. Доктор Хейз взяла браслет со стола и осторожно приложила его к моему левому запястью. Металл оказался холодным и гладким, но стоило ему коснуться кожи, как я почувствовал лёгкое покалывание, словно слабый электрический заряд пробежал по руке, а затем — серию крошечных, почти незаметных уколов, словно десяток комаров одновременно впились в руку. Я стиснул зубы, сдерживая желание отдёрнуть руку, но уколы почти сразу прекратились, оставив после себя лишь слабое онемение, которое быстро сошло. — Вот и всё, — сказала доктор Хейз, убирая руки. — Теперь браслет полностью настроен на тебя и только на тебя. В течение нескольких часов он будет адаптироваться к твоему организму, считывать базовые показатели, калиброваться и подстраиваться под твой личный гормональный фон. Если почувствуешь лёгкое головокружение или тошноту — это нормальная реакция, просто посиди в тени и выпей побольше воды. Если начнётся сильный зуд или жжение — немедленно скажи мне или любому дежурному врачу, и мы дадим успокаивающую мазь. Я посмотрел на браслет. Он сидел на руке плотно, как вторая кожа, но не сжимал её слишком сильно. Попытался покрутить его на запястье, подцепить ногтём — безрезультатно, он не сдвинулся ни на миллиметр. Металл казался почти живым, словно прирос к коже за эти несколько секунд, и я чувствовал его присутствие каждым нервом, каждой клеточкой. — И долго мне с ним ходить? — спросил я, всё ещё не в силах отвести взгляд от тёмного ободка на запястье. — Пока совет не решит, что ты полностью контролируешь Хайда и не представляешь опасности для окружающих, — ответила доктор Хейз, собирая инструменты со стола и раскладывая их по местам. — Может, год, может, два. А может, и всю жизнь. Всё зависит только от тебя и от того, насколько усердно и целеустремлённо ты будешь работать над собой. Я поднялся, чувствуя, как после всех этих процедур, осмотров и допросов тело налилось усталостью, натянул футболку и направился к выходу. Доктор Хейз уже что-то писала в своей папке, и я понял, что аудиенция окончена. Карманы моих джинсов оттягивали баночки с мазью и антисептиком — вещественное напоминание о том, через что мне пришлось пройти за последние дни. Выйдя на крыльцо, я на секунду зажмурился от яркого солнечного света, который ударил в глаза после полумрака кабинета. Тёплый июльский воздух коснулся лица, принося запах хвои и нагретой земли. Тесса стояла, облокотившись о деревянные перила, и задумчиво смотрела куда-то вдаль, в сторону гор, окрашенных полуденным солнцем в золотисто-зелёные тона. Её светлые волосы развевались на лёгком ветру, а белое платье мягко колыхалось вокруг колен. Капри рядом не было — видимо, ушла по делам, как и собиралась. Услышав скрип двер, Тесса повернулась и окинула меня быстрым, но внимательным взглядом, который тут же задержался на моём запястье. — Ну, поздравляю, теперь ты официально член нашего клуба, — сказала она, кивая на браслет, и её голос прозвучал мягко, почти дружески. — Как ощущения? — Как будто меня пометили, — честно ответил я, машинально потирая запястье. — Но, наверное, это к лучшему. Тяжеловато, но терпимо. — Со временем привыкнешь, — заверила она, выпрямляясь и делая шаг ко мне. — Я первые дни постоянно тёрла его, пыталась хоть на миллиметр сдвинуть, а сейчас даже не замечаю. Он становится как часть тела. Можно посмотреть поближе? Я протянул ей руку, показывая браслет. Тесса наклонилась, рассматривая тёмный металл, и её пальцы почти коснулись моего запястья. И в тот самый момент, когда расстояние между нашими браслетами сократилось до нескольких сантиметров, произошло то, чего никто из нас не ожидал. Браслеты дёрнулись навстречу друг другу с такой силой, что нас обоих рвануло вперёд. Металл ударился о металл с глухим звоном, и в ту же секунду сквозь меня прошёл электрический разряд — в десятки раз сильнее того, что был при рукопожатии. Он ударил от запястья до плеча, пробежал по позвоночнику, ворвался в голову ослепительной вспышкой, и я услышал, как Тесса вскрикнула — не от боли, а от неожиданности. Её пальцы непроизвольно сжались вокруг моей руки, а мои — вокруг её, и мы застыли, не в силах разорвать этот контакт. Браслеты будто приклеились друг к другу. Я чувствовал, как они вибрируют, пульсируют, словно два магнита, которые притянулись с невероятной силой. Ток бежал по коже, покалывая, обжигая, заставляя мышцы напрягаться до предела, а сердце колотиться где-то в горле. Перед глазами всё плыло, звуки исчезли — ни ветра, ни птиц, ни далёких голосов с лужайки, только гулкое биение крови в висках и частое, сбивчивое дыхание Тессы где-то совсем рядом. Прошло несколько долгих, мучительных секунд, и браслеты вдруг отпустили друг друга так же резко, как и притянулись. Нас отбросило в разные стороны — меня назад, к двери медпункта, а Тессу — к перилам, за которые она едва успела ухватиться, чтобы не упасть. Я схватился за запястье, чувствуя, как кожа под браслетом горит и пульсирует, словно там поселилось что-то живое. Тесса стояла, прижав руку к груди, и смотрела на меня расширенными, испуганными глазами, в которых плясали искры. — Что это было?! — крикнула Тесса. — Тайлер, что это, мать его, было? — Я не знаю... — ответил я, всё ещё чувствуя, как ток бежит по руке. — Они сами притянулись друг к другу. — Я это чувствовала! — она потрясла рукой, словно пытаясь сбросить остатки разряда. — Меня ударило током, и я не могла отпустить твою руку. Меня будто держало чем-то. Это ненормально, Тайлер. С браслетами такого не бывает! — Может, это из-за того, что случилось при рукопожатии? — предположил я, пытаясь найти хоть какое-то объяснение. — Может, мы... не знаю, как-то связаны? Разве вам не рассказывали на уроках о таких случаях? Тесса посмотрела на меня долгим взглядом, в котором страх смешивался с любопытством и чем-то ещё, чему я не мог найти названия. — Нет! — сказала она наконец. — Но мы должны разобраться. Только... давай пока не будем никому говорить? Ни маме, ни доктору Хейз. Сначала сами попробуем понять, что происходит. Если это как-то связано с тем, что мы оба Хайды, нам нужно быть осторожными. Ты согласен? — Согласен, — кивнул я, всё ещё потирая запястье, которое продолжало пульсировать. — Сначала разберёмся сами. Если это повторится, тогда уже решим, что делать. Тесса глубоко вздохнула, поправила волосы, выбившиеся из-за плеча, и, сделав над собой видимое усилие, вернула лицу спокойное выражение. — Ладно, — сказала она. — Сейчас идём в твою комнату. Тебе нужно отдохнуть, а мне — подумать. И держись от моего браслета подальше, хорошо? На всякий случай. Я кивнул, и мы двинулись по гравийной дорожке к жилому корпусу, стараясь держаться на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Лёгкий ветерок шевелил кроны деревьев, и где-то вдалеке снова зазвучали крики детей, играющих на лужайке. По пути Тесса рассказывала об устройстве общежития. Говорила она спокойно, без излишней суеты и спешки, и в её голосе появилась какая-то мягкая размеренность, которой я не замечал раньше. Она больше не подкалывала меня, не пыталась дерзить или язвить, а держалась так, словно мы были знакомы много лет и могли разговаривать без напряжения. Я слушал её и чувствовал, как понемногу отпускает напряжение, сковавшее мышцы после всех сегодняшних событий. — Твой сосед — Аттикус, — сказала Тесса, когда мы поднимались по лестнице на второй этаж. Лестница была широкой, с деревянными перилами и ступенями, которые чуть поскрипывали под ногами. — Он здесь около полугода. Хороший парень, спортсмен, красивый, милый, добрый... — Влюблена в него? — улыбнулся я и посмотрел на неё. — Нет! — выкрикнула Тесса. — Просто... хорошо дружим. Мы остановились у двери с номером двести пятнадцать, вырезанным на небольшой латунной табличке. Тесса легонько постучала костяшками пальцев по дереву и, не дожидаясь ответа, толкнула дверь. Комната оказалась небольшой, но удивительно уютной: две кровати у противоположных стен, два деревянных стола, встроенный шкаф для одежды, книжная полка, заставленная томами в мягких обложках. Большое окно, занимавшее почти всю дальнюю стену, открывало потрясающий вид на горы и кусочек озера, блестевшего вдалеке, как синее стекло. Слева от окна, на кровати, застеленной тёмно-синим покрывалом, полулежал парень с книгой в руках. У него были русые волосы, слегка вьющиеся на концах, и спокойное, задумчивое лицо, которое казалось бы совершенно обычным, если бы не глаза — очень светлые, почти прозрачные, с невероятно длинными ресницами, которые придавали его взгляду какую-то особенную глубину и выразительность. Одет он был в простую серую футболку и джинсы, на запястье поблёскивал такой же браслет, как у всех. — О, привет, — сказал он, откладывая книгу в сторону. Его голос оказался низким и ровным, с лёгкой хрипотцой, которая делала его необычным. — Ты, наверное, Тайлер? А я Аттикус. Проходи, чувствуй себя как дома. Вон та кровать свободна, можешь располагаться. Я шагнул внутрь, но краем глаза заметил, как изменилась Тесса. Она вдруг замерла на пороге, её пальцы, до этого спокойно лежавшие на ручке двери, чуть сжались, а на щеках проступил лёгкий, едва заметный румянец. Она посмотрела на Аттикуса — не так, как смотрела на меня или на мать, а как-то совершенно иначе, словно на мгновение забыла, где находится и зачем пришла. Взгляд её скользнул по его лицу, задержался на улыбке, и губы Тессы дрогнули в ответной улыбке — тихой, почти застенчивой, которой я у неё ещё не видел за всё время нашего знакомства. — Привет, Аттикус, — сказала она, и её голос прозвучал мягче, чем когда-либо за всё время, что я её знал. — Вот, привела твоего нового соседа. Надеюсь, вы не будете скучать вдвоём. Аттикус глянул на неё, и в глазах на секунду появилась радость и застенчивость. — Привет, Тесса, — ответил он, и его голос тоже стал чуть теплее, чем когда он обращался ко мне. — Давно тебя не видел. Как твои тренировки? Всё так же много занимаешься? — Нормально, — ответила она, всё ещё стоя на пороге и будто не решаясь войти или уйти. — У меня теперь новый график, меньше свободного времени. Но я всё равно иногда прихожу в гостиную по вечерам. Может, как-нибудь пересечёмся там. — Было бы здорово, — сказал Аттикус, и они обменялись короткими, но очень красноречивыми взглядами, в которых читалось что-то большее, чем просто дружеское приветствие. Я сделал вид, что изучаю корешки книг на полке, хотя на самом деле внимательно следил за этой сценой. Мне не нужно было ничего объяснять — всё было написано у них на лицах. Тесса явно была неравнодушна к Аттикусу, и он отвечал ей тем же. Это не было бурной влюблённостью, скорее тихое, зарождающееся чувство, которое они оба ещё не до конца осознали или не решались признать. Я почувствовал лёгкий укол где-то внутри — не ревность, нет, — а вспомнил Уэнс. Как тогда, во Флюгере, пока я гладил её по щеке, она смотрела на меня и улыбалась. И всё тогда было по-другому. Мир казался иным. Не было никаких проблем, и я тогда никогда бы не подумал, что останусь без родителей в неизвестном для меня месте. — Ладно, я пойду, — сказала Тесса, наконец отрывая взгляд от Аттикуса и делая шаг назад, в коридор. — Тайлер, если что-то понадобится, моя комната на третьем этаже, прямо над вами, дверь триста пятнадцать. Если захочешь спросить дорогу до столовой или ещё куда — просто постучи, я почти всегда у себя. — Спасибо, — ответил я. — Я запомню. Она улыбнулась мне — всё той же мягкой, дружеской улыбкой, в которой не было и намёка на что-то большее, — и, бросив последний короткий взгляд в сторону Аттикуса, от которого у неё снова чуть порозовели щёки, вышла в коридор и тихо прикрыла за собой дверь. Её шаги прошелестели по лестнице вверх, на третий этаж, и стихли где-то над головой. Я остался стоять посреди комнаты, чувствуя, как тишина обволакивает меня, словно тёплое одеяло. Аттикус, который всё это время молча наблюдал за происходящим с лёгкой улыбкой на губах, вернулся к своей книге, но не открыл её, а задумчиво посмотрел на дверь, за которой только что скрылась Тесса. Потом перевёл взгляд на меня, и его улыбка стала чуть шире. — Добро пожаловать, сосед, — сказал он, кивая на свободную кровать. — Располагайся. Чувствуй себя как дома. Если нужна помощь с вещами или хочешь узнать, где что лежит, — спрашивай, не стесняйся. У нас тут всё просто, но со временем привыкаешь. — Спасибо, — я сел на мягкую кровать, руками опираясь на покрывало. — Кажется, это место начинает мне нравиться. По крайней мере, здесь спокойнее, чем снаружи. — Так и есть, — кивнул Аттикус. — Снаружи хаос, а здесь порядок. Ты привыкнешь. Я сел на кровать, чувствуя, как усталость накатывает волнами. События этого дня — долгая дорога, странное рукопожатие с Тессой, медосмотр, браслет, снова этот непонятный разряд между нашими браслетами — всё это сплелось в один сплошной клубок, который мне ещё предстояло распутать. Но сейчас, сидя в этой маленькой уютной комнате с видом на горы и озеро, я впервые за долгое время чувствовал что-то похожее на покой. Завтра будет новый день, новые вопросы и новые испытания. А сегодня можно было просто выдохнуть. Аттикус захлопнул книгу и потянулся, хрустнув суставами. За окном солнце уже начало клониться к закату, окрашивая горные вершины в густой медовый оттенок, а длинные тени от сосен протянулись через всю долину почти до самого озера. — Я хочу сходить прогуляться, не хочешь со мной? — парень кинул взгляд на меня, уже вставая с кровати и натягивая лёгкую ветровку, которая висела на спинке стула. Я покачал головой, чувствуя, как веки наливаются тяжестью. Мышцы всё ещё ныли после многочасовой тряски в автобусе, а голова гудела от бесконечных вопросов, на которые у меня пока не было ответов. — Нет, иди один. Я лучше тут посижу, отдохну немного. Чувствую себя выжатым, как тряпка. — Понимаю, — Аттикус застегнул ветровку и направился к двери. — Первый день всегда самый тяжёлый. Я когда приехал, тоже думал, что свалюсь и просплю сутки. Если что — моя кровать слева, так что когда вернусь, постараюсь не шуметь. Ты спи, не стесняйся. — Спасибо, — бросил я, уже откидываясь на подушку. Дверь за Аттикусом закрылась с мягким щелчком, и я остался один. В комнате повисла глубокая, уютная тишина, нарушаемая только далёким шумом ветра в кронах сосен да приглушёнными голосами, доносящимися с улицы через приоткрытое окно. Я закрыл глаза, но сон не шёл — мысли продолжали крутиться в голове, перебирая события этого бесконечного дня. Я снова увидел лицо Тессы в тот момент, когда нас ударило током, её расширенные зрачки, услышал её сбивчивое дыхание. Потом перед глазами всплыла Уэнсдей — её голос, её поцелуй, её слова, которые до сих пор жгли где-то глубоко внутри. Прошло, наверное, минут пятнадцать или двадцать — я не следил за временем, — когда в дверь негромко постучали. Я заставил себя подняться с кровати и, шлёпая босыми ногами по деревянному полу, подошёл к двери. На пороге стоял Грег — тот самый администратор из главного холла, — держа в руках объёмный вещевой мешок из плотной серой ткани. — Привет, Тайлер, — сказал он, широко улыбаясь. Его очки чуть сползли на нос, и он поправил их свободной рукой. — Я принёс тебе всё необходимое. Одежда, бельё, полотенца, туалетные принадлежности — всё, что нужно новенькому. Тут на первое время, потом разберёшься, что ещё понадобится, и скажешь мне. Я ребятам из снабжения передам. Он шагнул в комнату и аккуратно поставил мешок на свободный стул. Я заметил, что на нём, как и на всех здесь, тускло поблёскивал такой же браслет. — Спасибо, Грег, — сказал я, принимая мешок. Ткань была плотной и пахла чем-то свежим, а точнее — стиральным порошком. — Не за что, — отмахнулся он. — Ты устал с дороги, так что мой совет — сходи в душ, переоденься и ложись спать. Завтра день будет насыщенный. Душ в конце коридора, там есть указатели. Полотенце, мыло, шампунь — всё в мешке. — Хорошо, я так и сделаю, — пообещал я. Грег ещё раз улыбнулся, кивнул на прощание и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Я остался стоять, глядя на серый вещевой мешок. Потом развязал его и вытряхнул содержимое на кровать: несколько пар белья, тёплые носки, две футболки, шорты, штаны, толстовку с капюшоном, мягкие спортивные штаны, кроссовки, шлёпки, куртку, шапку, полотенце песочного цвета, зубную щётку в упаковке, пасту, кусок мыла и флакон шампуня с этикеткой, на которой было написано «Хвойный». Я усмехнулся про себя — хвойный шампунь в горном убежище, что может быть логичнее? Собрав всё необходимое, я взял полотенце, мыло, шампунь, чистую футболку и спортивные штаны и вышел в коридор. Пол здесь был выложен всё той же светлой древесиной, что и в холле, а стены украшали несколько акварельных рисунков с видами гор и озера. Лампы дневного света мягко гудели под потолком, заливая длинный проход ровным желтоватым светом. Указатель на стене гласил: «Душевая →», и я двинулся в указанном направлении. Душевая оказалась небольшой, но чистой и хорошо оборудованной. Несколько отдельных кабинок с матовыми пластиковыми дверцами, кафельный пол, натёртый до блеска, и запах всё тех же хвойных экстрактов, смешанный с влажным паром и лёгким ароматом хлорки. В углу стояла деревянная скамья, на которой лежала стопка чистых тряпок для уборки. Я выбрал крайнюю кабинку, повесил полотенце на крючок с внешней стороны, положил чистую одежду на скамью и шагнул внутрь, задёрнув пластиковую дверцу. Стянув с себя пропотевшую одежду, я повернул ручку крана. Вода хлынула сверху — сначала ледяная, заставив меня вздрогнуть и покрыться мурашками, но через несколько секунд потеплела, а потом стала горячей, обжигающей, именно такой, какая была нужна моему измученному телу. Густой пар быстро заполнил кабинку, окутывая меня плотным влажным облаком, сквозь которое едва пробивался свет лампы. Я встал под струю, позволяя горячей воде стекать по плечам, по спине, по всё ещё ноющим от напряжения мышцам. Она смывала с меня не только дорожную пыль и пот, но и что-то большее — ту тяжесть, что накопилась за последние дни, тот липкий страх, который преследовал меня после всего, что случилось. Я закрыл глаза и глубоко выдохнул, опираясь ладонями о холодный кафель стены. Перед глазами, как всегда, возникла она. Уэнсдей. Её лицо, её голос, её прикосновения — все эти воспоминания, которые я гнал от себя весь день, сейчас вернулись с новой силой, стоило мне только остаться наедине с собой. Я видел её так ясно, будто она стояла рядом со мной в этом пару — распущенные волосы, тёмные глаза с вечной насмешкой, бледная кожа, контрастирующая с чернотой шёлка. Я вспоминал каждую чёрточку её лица, каждый жест, каждое слово, сказанное тем тихим, пробирающим до дрожи голосом. Я стою под горячей водой уже бесконечно долго, настолько долго, что время перестало иметь значение, превратившись в тягучую, бесконечную ленту, на которой есть только я, кафель, пар и шум воды, заглушающий все мысли, которые я так старательно гнал от себя последние дни. Струи бьют в плечи с такой силой, что кожа краснеет, нагревается до боли, но я не лезу регулировать, потому что мне нужно именно это — ощущение, что вода проникает внутрь, вымывает дорожную грязь, вымывает пот. Вода льётся, смывает всё это, но кое-чего она смыть не может — той тяжести, которая превратилась в часть меня, въелась в мышцы, в кости, в каждый миллиметр кожи, и стоит мне закрыть глаза, прижать лоб к прохладной плитке, упереться ладонями в кафель, растопырив пальцы так, что суставы белеют, и глубоко выдохнуть — как она тут как тут, моя личная тьма, моя одержимость, моя Уэнсдей Аддамс, девушка с глазами без дна и губами, которые никогда не улыбаются по-настоящему, только чуть изгибаются в одном углу, и этот изгиб способен остановить моё сердце, я уверен. Я не звал её, клянусь, я старался не думать о ней весь день, но я отчаянно пытался удержать её образ за какой-то невидимой чертой, за дверью, за стенами этой ванной, но стоило мне остаться одному, снять одежду, встать под воду — и все барьеры рухнули, и она здесь, в моём затылке, под веками, на каждом дюйме мокрой кожи, и я чувствую её так остро, будто она действительно стоит рядом, за стеклянной перегородкой, сухая, невозмутимая, с руками, скрещёнными на груди, и смотрит на меня сверху вниз. Я вижу её с закрытыми глазами чётче, чем некоторых людей с открытыми. Её лицо с острыми скулами, бледное, как фарфор, с едва заметными голубыми венами на висках. Её косы — тугие, чёрные, как провода, спускающиеся к груди. Её губы — пухлые, всегда чуть поджатые, словно она вот-вот вынесет приговор, и иногда, очень редко, я видел, как она их облизывает — быстрым, почти незаметным движением языка, и тогда у меня перехватывало дыхание, потому что это было так человечно. И её глаза — чёрные, бездонные, без единого блика, с этим вечным выражением, которое я научился читать: «Ты жалок, но смотреть на тебя интересно, не уходи, я ещё не наигралась». Вода продолжает литься, горячие струи разбиваются о мои плечи, стекают по позвоночнику, по рёбрам, по ягодицам, по задней стороне бёдер, и я стою так минуту, другую, третью, просто позволяя образу наполнить меня, занять всё пространство внутри, которое я так тщательно освобождал для неё. Она дышит мне в затылок — я чувствую это холодное, колючее дыхание на своей мокрой коже, оно спускается по шее, по лопаткам, заставляет мурашки бежать по рукам и ногам, несмотря на горячую воду. Её пальцы — длинные, бледные, унизанные серебряными кольцами с чёрными камнями — скользят по моим рёбрам сзади, останавливаются на талии, чуть сжимают, проверяя, насколько я напряжён. Я вздрагиваю всем телом — дёргаюсь, как от удара током, и вода встряхивается на моих плечах, — потому что даже воображаемое прикосновение заставляет моё тело выгибаться навстречу, поддаваться, терять контроль, которого у меня и так почти не осталось. Я чувствую, как член тяжелеет внизу — мгновенно, без промедления, без шанса на сопротивление, будто только и ждал этого прикосновения, хотя она трогала мои рёбра, а не его, но тело уже знает, к чему всё идёт, и готовится. Он поднимается, трётся о внутреннюю сторону левого бедра, пульсирует где-то глубоко в паху — часто, требовательно, с каждым ударом сердца становясь тяжелее, твёрже, горячее. Стоило ей появиться перед внутренним взором, стоило её пальцам коснуться моей поясницы — и всё, я в её власти, я снова там, где она хочет меня видеть: на грани, на коленях, в душе, в любом месте, где она решит меня застать. Я медлю. Не знаю зачем — может, хочу продлить это предвкушение, сделать его невыносимым, чтобы потом разрядка была слаще, а может, просто кайфую от того, как власть над моим телом перетекает к призраку, к моей собственной больной фантазии, и мне нравится эта потеря контроля, нравится чувствовать себя марионеткой в её руках — даже если эти руки ненастоящие. Ладонь скользит по животу — неторопливо, почти лениво, собирая капли воды на пути, размазывая остатки мыла, от которого пахнет чем-то нейтральным, забытым, не имеющим никакого отношения к ней. Пальцы цепляют жёсткие волосы ниже пупка, я не брился уже как месяц, с момента всех моих приключений, они задерживаются на секунду, дразня сами себя, потом спускаются ниже, ощупывают яйца — они уже подтянулись к телу, стали тугими, тяжёлыми, и каждое прикосновение к ним отдаётся тупой, глубокой пульсацией где-то внутри, в основании позвоночника, в промежности, в том месте, которое невозможно назвать словами. Потом ладонь наконец ложится на член — я делаю это так медленно, как только могу, заставляя себя не сжимать сразу, не набрасываться, хотя всё внутри кричит «давай, быстрее, возьми его, ты же хочешь». Я просто кладу ладонь, прижимаю его к животу, чувствуя, как головка упирается чуть ниже пупка, оставляя на коже влажное пятно — не то вода, не то смазка, не то и то и то сразу. Потом обхватываю у самого основания, сжимаю — мягко, пробуя, как он откликается. Пульсация бьёт прямо в ладонь, сильная, ритмичная, как второй пульс. Член твёрдый, горячий, налитый кровью так, что кожа на нём натянулась и стала почти гладкой, как стекло. Головка выглядывает из кольца пальцев, красная, блестящая, с капелькой на самом кончике — прозрачной, вязкой, которая дрожит под струями воды и никак не может упасть. Я делаю первый взмах. Медленный, снизу вверх, с лёгким поворотом запястья — так, чтобы большой палец прошёлся по нижней стороне, где кожа особенно тонкая, чувствительная, почти прозрачная, и где проходит эта толстая вена, которая вздувается каждый раз, когда я возбуждён. Я провожу пальцем по ней, с нажимом, и чувствую, как член дёргается в ответ, как напрягаются мышцы тазового дна, как ягодицы сжимаются сами собой. Выдыхаю со стоном — негромким, хриплым, почти жалобным, звук тонет в шуме воды, но я его слышу, и мне кажется, что она тоже слышит. «Так-так, — шепчет она у моего уха, и я чувствую, как её губы почти касаются мочки, как её дыхание — холодное, с привкусом чёрного кофе и типографской краски — щекочет кожу. — Начинаешь без меня? Невежливо. Даже не спросил разрешения». Я открываю рот, чтобы ответить, что-то сказать, оправдаться, извиниться, но из горла вырывается только сдавленный всхлип, потому что рука продолжает двигаться, и каждое движение отзывается в позвоночнике электрическим разрядом, который спускается вниз, в кончики пальцев ног, заставляя их поджиматься на скользком резиновом коврике. Я пытаюсь заговорить, но язык не слушается, и я просто стою, прижавшись лбом к кафелю, тяжело дыша, чувствуя, как пар оседает на ресницах и капает с подбородка. Она смеётся. Беззвучно, одними глазами — я вижу это даже не видя, просто знаю, потому что её смех никогда не бывает громким, он всегда внутри, он всегда как холодный нож, который входит под рёбра и медленно проворачивается, доставляя удовольствие от боли. Её смех говорит: «Ты мой, даже когда пытаешься быть собой, ты всё равно мой». «Ладно, — говорит она, и её голос становится чуть громче, чуть увереннее, как у человека, который привык приказывать и знает, что его приказы выполнят. — Я разрешаю. Но я буду командовать. Слышишь? Каждое движение — только если я скажу. И ты будешь слушаться. Договорились?» Я киваю. Молча, потому что голос всё равно не слушается, потому что горло сжато спазмом, и единственное, что я могу выдавить из себя, — это короткое, прерывистое «да», которое падает в воду и растворяется, как сахар в чае. «Медленнее, — приказывает она, и в её голосе появляется та самая насмешка, от которой у меня внутри всё переворачивается. — Медленнее, чем тебе хочется. Я хочу смотреть, как ты мучаешься. Как ты скулишь. Как ты пытаешься ускориться, но не можешь, потому что я не разрешаю. Это моё маленькое развлечение». Я послушно замедляю темп. Теперь каждое движение занимает три, четыре, пять секунд — я веду рукой вверх, чувствуя, как каждый миллиметр члена трётся о влажную ладонь, останавливаюсь на головке, сжимаю её чуть сильнее, так, что она наливается багровым и становится почти болезненно чувствительной — и тогда вода, попадающая на неё, кажется ледяной, хотя на самом деле она горячая. Потом так же медленно спускаюсь вниз, к основанию, и снова вверх. Это пытка. Настоящая, изощрённая пытка, которую она придумала для меня, просто потому что может. Мышцы живота напряжены до дрожи — я чувствую, как под кожей перекатываются твёрдые валики пресса, как они сокращаются в такт моим движениям. Бёдра подрагивают от желания ускориться, податься навстречу, вжать член в кулак сильнее, но я слушаюсь. Я всегда её слушаюсь, даже когда она всего лишь плод моего воспалённого воображения, потому что в этом мире, в этом душе, в этой секунде она реальнее, чем кафель под моими ногами. «Хорошо, — говорит она тихо, почти мурлычет, и от этого звука у меня подкашиваются колени. — Ты умеешь быть послушным. Кто бы мог подумать, глядя на примерного баристу, а под душем ты просто маленький мальчик, который делает то, что ему скажут». Я закрываю глаза сильнее, вдавливаю веки так, что перед ними начинают плясать золотистые искры, и продолжаю двигать рукой — медленно, мучительно медленно, считая про себя: раз, два, три, четыре, пять — вверх, и снова вниз. Вода течёт по моей груди, по животу, по руке, собирается в локте и падает на пол тяжёлыми каплями. Я чувствую, как пар забивает лёгкие, как воздух становится густым и влажным, и каждый вдох даётся с трудом, но это только добавляет остроты, только сильнее заводит меня. «Ускорься», — вдруг говорит она, и я вздрагиваю от неожиданности, потому что её приказы всегда звучат резко, всегда как хлыст, который опускается на спину. — «Немного». Я ускоряюсь. Теперь каждое движение занимает две секунды — вверх, пауза на головке, сжать, вниз, пауза у основания. Ритм становится более рваным, более нервным, и я слышу, как моё дыхание сбивается — короткие, шумные вдохи и долгие, стонущие выдохи. Я меняю позу. Отрываюсь от стены, встаю прямо, запрокидываю голову так, чтобы струи били прямо в лицо — они заливают глаза, нос, рот, и я открываю губы, ловлю воду языком, глотаю её, и это почему-то добавляет остроты, будто я пью её, будто она проникает внутрь, становится частью меня, наполняет меня изнутри, и я чувствую, как вода течёт внутри меня, и это так интимно, так странно, что у меня перехватывает дыхание. Левая рука безвольно висит вдоль тела, пальцы чуть подрагивают, правая продолжает своё дело, и я слышу влажный, чавкающий звук — шлёп, шлёп, шлёп — который почти заглушается шумом воды, но я его слышу, он отдаётся где-то в груди, в затылке, в кончиках пальцев. «Повернись, — приказывает она, и её голос становится ниже, почти мурлыкающим. — Лицом к стене. Я хочу видеть твою спину. И эту ямочку внизу позвоночника. Ты знаешь, о чём я. Ту самую, над ягодицами. Она такая... уязвимая». Я поворачиваюсь лицом к стене, широко расставляю ноги, почти на ширину плеч, чтобы стоять устойчивее — пол скользкий от мыльной пены, которая растеклась по кафелю, и меня уже пару раз качнуло, но я удерживаю равновесие, опираясь левой рукой о стену. Теперь левая рука упирается в плитку на уровне головы, пальцы растопырены, ногти царапают затирку — я давлю так сильно, что костяшки белеют, а один ноготь, тот, что на среднем пальце, ломается под корень, и короткая, резкая боль вспышкой простреливает палец, но это только подстёгивает, добавляет остроты, делает всё более реальным, более живым. Я смотрю на свою левую руку — на дрожащие пальцы, на побелевшие суставы, на капельку крови, выступившую из сломанного ногтя и тут же смытую водой, — и продолжаю двигать правой, теперь уже в другом ритме, более свободном, потому что в этой позе рука заходит под другим углом, и член трётся о ладонь чуть иначе, чуть острее. «Хорошо, — одобряет она, и я почти вижу, как она облизывает губы — быстрым, кошачьим движением языка, которое сводит меня с ума. — Так ты ближе. Я хочу видеть, как напрягаются твои мышцы, когда ты кончишь. Как сжимаются ягодицы. Как дрожит поясница. Мне это нравится. Это так по-человечески — быть таким уязвимым, таким открытым. И всё ради меня». Я скулю в ответ — громко, не стесняясь, потому что пусть эта ванная слышит, как я схожу с ума по девушке, которая даже не знает, что я каждую ночь зову её. Звук вырывается из горла сам собой — высокий, жалобный, почти как у раненого животного, и я ненавижу себя за него, но не могу остановиться. Теперь моя правая рука двигается быстрее — не так, как мне хочется, но быстрее, чем раньше. Я смотрю на белую плитку перед собой, на серые прожилки, которые образуют причудливые узоры — вот этот похож на дерево, вот этот на лицо, вот этот на неё, везде она, даже в трещинах кафеля. Я чувствую, как напряжение стекается в пах, в яйца, в промежность — становится горячо, тяжело, тесно, будто там, внизу, зажгли маленький костёр, который медленно разгорается и вот-вот превратится в пожар. «Остановись», — говорит она, и её голос звучит так спокойно, так буднично, будто она просит передать соль, а не останавливает меня на полпути к оргазму. Моя рука замирает. Я замираю весь — даже дышать перестаю на секунду. Член пульсирует в ладони, напряжённый, красный, с набухшей веной на боку, которая бьётся, как живая, и я чувствую, как он дёргается — раз, два, три, четыре — в такт сердцебиению. Головка выглядывает из кулака, блестящая, влажная, с прозрачной каплей, которая на этот раз больше, гуще, и она медленно стекает по пальцам, смешиваясь с водой. Я стою, тяжело дыша, прижавшись лбом к кафелю, и жду. Спина покрыта мурашками — несмотря на горячую воду, несмотря на пар, несмотря на то, что температура в душе уже под сорок, меня колотит мелкая дрожь, которая начинается где-то в пояснице и расходится по всему телу. «Пять секунд, — отсчитывает она, и в её голосе появляется что-то новое — нетерпение, почти жадность, почти голод, который она обычно так хорошо прячет. — Терпи. Я хочу, чтобы ты взмок. Чтобы ты дрожал. Чтобы ты стоял на грани и знал, что только я решаю, когда тебе упасть. И чтобы, когда я разрешу, тебя разорвало изнутри на куски». Я терплю. Пять секунд — раз, два, три, четыре, пять. Десять — шесть, семь, восемь, девять, десять. Пятнадцать — одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать. Каждый миг растягивается в вечность, в бесконечную резину, которая никак не хочет рваться. Я сжимаю левой рукой кафель так сильно, что костяшки скрипят по поверхности, оставляя едва заметные белые следы. Нижняя губа прокушена до крови — я чувствую железный привкус на языке, смешанный с солёной водой, с паром, с чем-то ещё, что трудно назвать. Член дёргается в ладони, требуя продолжения, умоляя о разрядке, но я не двигаюсь — только сжимаю его чуть сильнее, чтобы удержать, чтобы не дать вырваться раньше времени. «Двадцать, — говорит она, и я слышу, как её дыхание становится чуть чаще — или мне только кажется? Может быть, она тоже заводится от этой игры? Может быть, даже в моём воображении она способна чувствовать что-то кроме презрения? — Ещё пять. Ты можешь. Ты же сильный мальчик, правда? Сильный? Или ты просто слюнявый щенок, который кончает в штаны, когда на него рычат?» Я не могу. Я чувствую, что край уже здесь, что ещё секунда — и всё вырвется без моего желания, без её разрешения, просто потому что тело больше не слушается, потому что мышцы сами сокращаются, потому что оргазм не спрашивает разрешения, он просто приходит, когда хочет. Но я зажимаю основание члена — сжимаю его пальцами, как удавкой, перекрываю пульсацию, и это помогает удержать край. Больно. Остро, режуще больно — так больно, что на глаза наворачиваются слёзы, смешиваясь с водой. Но это хорошая боль, чистая, ослепительная, она делает всё остальное только острее. «Теперь, — выдыхает она, и в этом «теперь» слышно всё — и власть, и желание, и какую-то странную, почти нежную жестокость. — Кончай. Прямо сейчас. Я хочу это видеть. Я хочу чувствовать, как ты ломаешься». Я кончаю. Оргазм накатывает не волной — обвалом, камнепадом, лавиной, которая срывается с горы и сметает всё на своём пути. Сначала резкая, почти невыносимая тяжесть где-то глубоко внизу такая, что у меня темнеет в глазах, а перед внутренним взором вспыхивают белые молнии. Потом спазм — мощный, судорожный, который выгибает мою спину дугой, заставляя оторвать лоб от стены и запрокинуть голову назад, и из горла вырывается низкий, долгий стон — не просто стон, а рык, почти крик, который тонет в шуме воды, но я уверен, что его слышно даже в коридоре. Первая порция спермы ударяет в стену в паре сантиметров от моей левой руки — густая, белая, почти непрозрачная, она медленно сползает по плитке под струями воды, оставляя мутный, вязкий след, который вода размывает, но не смывает полностью. Вторая — мощнее, дальше, она попадает на мои пальцы, на запястье, и я чувствую, как горячая жидкость растекается по коже, обжигает, смешивается с водой, становится чуть теплее, чем вода. Третья уже жиже, она просто стекает по члену вниз, капает на ноги, на скользкий пол, и я чувствую, как капли падают на ступни — тёплые, густые. Четвёртая, пятая — я уже не считаю, я просто чувствую, как тело сотрясается в конвульсиях, как каждое сокращение мышц выжимает из меня остатки, как я пустею, как тяжесть уходит, оставляя после себя пульсирующую пустоту. Меня всего колотит. Плечи дрожат крупной, мелкой дрожью, лопатки ходят ходуном, позвоночник выгибается и прогибается, как тетива лука. Ягодицы сжимаются и разжимаются, сжимаются и разжимаются, словно пытаются удержать что-то внутри, но там уже ничего не осталось. Левую ногу сводит судорогой в икре — острая, режущая боль заставляет меня переступить, хромая, и я почти падаю на скользком полу, но в последний момент хватаюсь за стену, срывая ещё один ноготь, не замечая боли. Правая рука продолжает двигаться по инерции ещё два-три удара сердца, выжимая остатки спермы, которые всё ещё сочатся из головки каплями, не струями, — потом замирает. Член медленно опадает в ладони, становится вялым, мягким, сморщенным от воды и слишком чувствительным, потому что вода теперь щиплет головку, неприятно, остро, как тысяча крошечных игл, как электрический ток низкого напряжения. Я отдёргиваю руку, словно обжёгся, и просто стою, прижавшись к стене, тяжело дыша, с закрытыми глазами. Сердце колотится где-то в горле, в ушах шумит — то ли вода, то ли кровь, то ли её голос, который всё ещё звучит в голове, повторяя «кончай, кончай, кончай». Я открываю глаза и смотрю на кафель перед собой. Там уже ничего не видно, всё смыто, только белые квадраты и струйки воды, бегущие вниз, к сливу, унося с собой всё, что я им отдал. Пар постепенно редеет, оседает на стенах, на стеклянной перегородке, на моих плечах. Я закрываю кран. Рычаг щёлкает сухо, громко, и наступает тишина — такая плотная, такая абсолютная, что у меня закладывает уши. Слышно только, как капли падают с моего носа и локтей в пустую ванну. Кап... кап... кап... Каждая капля, как удар гонга, как отсчёт времени, которое вернулось ко мне. Вылезаю из душа. Ноги дрожат, колени подгибаются, и я опираюсь о раковину, чтобы не упасть. Полотенце срываю с крючка, но пальцы плохо слушаются — они всё ещё дрожат, пульсируют, и я роняю полотенце на пол, поднимаю, снова роняю. В конце концов просто прижимаю его к лицу, вдыхаю запах свежей, мыльной ткани, такой обыденный, такой нормальный, что на секунду возвращает меня в реальность, в мир, где нет Уэнсдей, где есть только я, мокрый, дрожащий, с красными глазами и прокушенной губой. Потом мотаю полотенце вокруг бёдер, закрепляю конец и смотрю в зеркало. Оно запотело, я вижу только мутный силуэт: размытые плечи, всклокоченные волосы, прилипшие ко лбу, нечёткие контуры лица. Но я и так знаю, что там, под этим паром, у меня красные глаза с расширенными зрачками, искусанная в кровь нижняя губа,а на ней выступила маленькая капелька, красная, яркая, — и след от ногтя на левой ладони, глубокий, почти до мяса, который будет болеть ещё дня три. Я смотрю на своё отражение, и оно смотрит на меня — усталое, опустошённое, но почему-то спокойное. Я выхожу в комнату. Кровать стоит у стены, смятое одеяло свисает на пол, подушка в изголовье ждёт меня. Я падаю на спину — мокрой головой прямо на подушку, потому что плевать, потому что сил нет даже на то, чтобы перевернуться на бок. Простыня подо мной холодная, влажная от моей мокрой спины, но я не чувствую холода — я чувствую только пустоту в груди, ту самую, которая приходит после того, как всё закончилось. Потолок белый, как кафель в душе. С белой лампой посередине. С трещиной в левом углу, похожей на молнию. Я смотрю на эту трещину, и в ней, в её изгибах, мне снова мерещится её лицо — острые скулы, тонкие губы, глаза, которые светятся в темноте. Или мне только кажется. В углах комнаты, там, где тени сгущаются, я вижу её силуэт — руки скрещены на груди, косы падают на плечи, голова чуть наклонена вбок, как у кошки, которая наблюдает за мышью. Она стоит там, в двух шагах от кровати, сухая, одетая, невозмутимая, и смотрит на меня — на мокрого, обессиленного, разбитого. — Неплохо, — говорит Уэнс, и её голос звучит в тишине комнаты так же отчётливо, как звучал под шум воды. — Неплохо для первого раза, но в следующий раз я заставлю тебя ждать дольше. И ты будешь умолять, слышишь меня, Тайлер? Умолять, как маленькую грязную шлюху. На коленях. Я не отвечаю. У меня нет сил отвечать. У меня нет сил даже на то, чтобы открыть рот. Я просто закрываю глаза и проваливаюсь в сон через десять секунд — может, через двадцать, я не знаю. Просто наступает момент, когда реальность перестаёт быть реальностью, когда граница между явью и сном стирается, и я падаю, падаю, падаю в темноту. Рука свешивается с кровати, пальцы касаются холодного пола — линолеум, гладкий, с едва заметными царапинами от мебели. Где-то на границе сна я ещё чувствую запах её духов — горький, со смесью сухих листьев и чёрного кофе. Я засыпаю с улыбкой на лице. Кривой, асимметричной, с прикушенной губой, на которой всё ещё выступает капелька крови. Я засыпаю и слышу вдалеке, как открываются двери и в комнату возвращается Аттикус. Уэнсдей. Моё тёмное влечение.