Часть 1

Элианне было двадцать три, когда она впервые увидела шута, который перевернул её мир. Она стояла у окна в своих покоях и смотрела, как внизу, на парадном плацу, выстраиваются гости. Завтра её помолвка с королём Олдриком — человеком, которого она видела лишь на портретах и который, по слухам, был старше её отца и вдвое злее. Брачный договор лежал на столе, придавленный золотым подсвечником: шесть страниц мелкого текста, где слово «долг» встречалось чаще, чем «жизнь». — Ваше Величество, — в дверях возникла фрейлина, запыхавшаяся после быстрого подъёма по лестнице. — Прибыли артисты из южных провинций. Король требует вашего присутствия на смотре. — Какого короля? — холодно уточнила Элианна. — Моего покойного мужа, который уже три недели как гниёт в склепе? Или моего будущего, который даже не соизволил приехать на собственные смотрины? — Вашего... Вашего покойного супруга, — фрейлина запнулась. — Он приказал устроить праздник перед трауром. Говорят, это традиция. Элианна усмехнулась. Традиция. Ещё одна цепь, которой её опутывали с рождения. Она поправила траурное платье — чёрное, глухое, с высоким воротником, — и кивнула. — Веди. --- Тронный зал был украшен чёрным бархатом и серебряными свечами. Полсотни придворных в трауре сидели вдоль стен с лицами, которые не выражали ничего, кроме скуки. По центру, на возвышении, стоял пустой трон — формально он всё ещё принадлежал покойному, но все знали, что через месяц здесь будет сидеть Олдрик. Элианна заняла кресло рядом с троном — ниже, меньше, почти незаметное. Её место вдовы, место вечной тени. — Начинайте, — махнул рукой главный распорядитель. Первыми вышли акробаты — они кувыркались, подбрасывали факелы, изображали радость, которую никто не чувствовал. Затем фокусник в пёстром плаще, который вытащил из пустого мешка трёх белых голубей. Птицы заметались под потолком, и кто-то из дам истерично взвизгнул — ей показалось, что это призрак. Элианна смотрела на всё это безразлично. Ей хотелось домой. Но «домой» теперь называлось «тюрьмой», а её настоящий дом — маленький замок на севере, где она провела детство, — отошёл дальнему кузену по завещанию мёртвого мужа. — И наконец, — голос распорядителя дрогнул от напряжения, — шут. Из Вольного города Крестов. Говорят, сам король демонов смеялся над его шутками. Элианна чуть повернула голову. Она не ждала ничего особенного. Шуты при дворе всегда были одинаковыми — жалкие, льстивые существа в дурацких колпаках, готовые унизиться за миску похлёбки. Но когда двери в дальнем конце зала распахнулись, она замерла. В зал вошёл мужчина. Не клоун, не акробат — воин в костюме шута. Его наряд был чёрным и красным. Чёрный, как ночь, бархатный дублет с алыми вставками, напоминающими полосы свежей крови. Вместо дурацкого колпака — простая кожаная диадема с двумя маленькими зеркальцами по бокам. Его сапоги были мягкими, бесшумными, а по бокам висели не погремушки, а настоящие метательные ножи в ножнах. Но самое главное — его лицо. Элианна никогда не видела таких красивых мужчин при своём дворе. Острые скулы, волевой подбородок, тёмные, почти чёрные волосы, падающие на глаза. И глаза... насмешливые, умные, пронзительные. Они сразу нашли её — вдову в чёрном, маленькую фигурку на втором плане, — и остановились. Будто он пришёл сюда не забавлять толпу, а только ради неё. — Как зовут этого человека? — шёпотом спросила Элианна у фрейлины. — Никто не знает, Ваше Величество. Он говорит, что имя для шута излишне. Но слуги называют его Лиам. Лиам. Элианна повторила про себя это имя, чувствуя, как внутри зарождается что-то опасное. Что-то, чему не место в сердце королевы, которую через месяц выдадут замуж за чужого короля. Тем временем шут вышел на середину зала, поклонился — не низко, не подобострастно, а с холодным изяществом хищника, — и вдруг щёлкнул пальцами. С потолка посыпались алые лепестки роз. Настоящие, свежие, в разгар осени, когда все сады давно завяли. — Ваши Величества, — начал он. Голос у него оказался низким, бархатным, с хрипотцой, от которой у Элианны побежали мурашки по спине. — Лорды, леди, и те, кто не определился. Я пришёл рассказать вам историю. О королеве, которая перестала смеяться, и о шуте, который напомнил ей, что жизнь — это не только долг. Придворные переглянулись. Шутить о королеве в её же присутствии? Это было неслыханной дерзостью. Но покойный король любил эпатаж, а живой — Олдрик — не имел здесь власти. — Продолжай, — разрешила Элианна, сама не ожидая от себя этих слов. Лиам улыбнулся — и в этой улыбке не было и капли раболепия. Она была дерзкой, тёплой и такой живой, что у неё перехватило дыхание. — Жила-была королева, — он начал расхаживать по залу, и его чёрно-красный плащ развевался за спиной, как крылья. — Красивая, умная, но несчастная. Её муж был тираном, её двор — змеиным гнездом, а её будущее — предрешённым. И вот однажды, на скучном приёме, она увидела шута. Шут был в чёрном и красном, как угли в пепелище, как кровь на снегу. И шут сказал ей... Он остановился прямо перед её креслом, всего в трёх шагах. Поднял голову, и их взгляды встретились. Элианна почувствовала, как её пальцы сами собой впились в подлокотники. — Что сказал шут, Лиам? — спросила она, нарушая все правила этикета. Она назвала его по имени, и по залу пронёсся шёпок. Лиам склонил голову, и зеркальца на его диадеме сверкнули в свете свечей, отражая её собственное лицо — бледное, напряжённое, но в глазах которого впервые за много лет горел огонь. — Шут сказал: «Ваше Величество, вы слишком долго были чьей-то тенью. Не пора ли вам стать светом?» — И он выхватил из рукава алую розу и протянул ей. Не как слуга госпоже, а как мужчина женщине. В зале воцарилась мёртвая тишина. Подарить королеве розу в день, когда она ещё носит траур по мужу? Это было оскорбление. Это было безумие. Это было самое прекрасное, что случалось с Элианной за последние три года. Она не взяла цветок. Но она и не отвергла его. Она просто смотрела в эти дерзкие, умные, бесконечно притягательные глаза и понимала: её брак по расчёту — с кем бы то ни было — только что дал трещину. Потому что сердце, которое она считала мёртвым, вдруг забилось так сильно, что застучало в ушах. — Ты опасный человек, шут, — произнесла она достаточно громко, чтобы все слышали. — Нет, Ваше Величество, — Лиам наконец опустил руку с розой, но не убрал её, а положил на подлокотник её кресла — рядом с её побелевшими пальцами. — Я всего лишь тот, кто умеет видеть то, что другие прячут за масками. Например, я вижу, что вы совсем не хотите выходить замуж за Олдрика. Она побледнела ещё сильнее. — Ты переходишь границы. — Границы существуют только в головах тех, кто боится свободы, — он выпрямился, поклонился в последний раз — и развернулся, чтобы уйти. Но на полпути к дверям остановился и обернулся через плечо. — Если когда-нибудь, Ваше Величество, вам захочется поговорить с тем, кто не станет лгать, вы знаете, где меня найти. Я буду на кухне. Или на крыше. Или там, где пахнет свободой. Он ушёл. Чёрно-красный плащ скрылся за дверью, и зал выдохнул, как единое существо. Элианна сидела неподвижно, глядя на розу, оставленную на подлокотнике. Алую, как кровь, как запретный плод, как то, чего у неё никогда не было — выбора. — Ваше Величество, — фрейлина подскочила к ней, бледная как мел. — Вы в порядке? Элианна медленно взяла розу. Шипы впились в кожу через тонкую перчатку, и капелька крови окрасила чёрный шёлк в багровый. — Впервые за долгое время, — сказала она тихо, — да. Я в полном порядке. Она поднесла розу к лицу и вдохнула аромат — горький, терпкий, пьянящий. Запах свободы. Запах опасности. Запах мужчины, который посмел посмотреть на неё не как на королеву, а как на женщину. И в этот момент она приняла решение, о котором пока не знала даже она сама. Она не выйдет замуж за Олдрика. Она найдёт способ разорвать договор. Даже если для этого придётся сжечь дотла всё, что у неё есть. Потому что она только что увидела то, чего не видела никогда — человека, ради которого стоит рискнуть короной. А Лиам в это время сидел на крыше замка, болтая ногами над пропастью, и смотрел на луну. Он не знал, что его судьба только что решилась одним взглядом чёрных глаз вдовствующей королевы. Но он чувствовал — в груди разгорался пожар, который не погасить ни водой, ни временем. И это был лучший спектакль в его жизни. Конец пролога. Продолжение следует.